Сезон отчуждения

Февраль в Саут-Парке выдался кашеобразным — ни снега, ни дождя, только серая хмарь и слякоть под ногами. Уныние висело в воздухе плотнее тумана, но жизнь, как заезженная пластинка, продолжала крутиться. Утром, в школьном коридоре, сталкивались миры, которые больше не пересекались, но вынуждены были делить одно пространство. Кенни Маккормик шёл, почти не поднимая ног, шлёпая мокрыми подошвами по линолеуму. Он возвращался с ночной смены, и запах перегоревшего масла и дешёвого кофе казался теперь его естественным запахом. У шкафчиков, как всегда, громко и неестественно, стояла их группа. Стэн Марш жестикулировал, что-то доказывая Толкину. Кенни проходил мимо. — Эй, Маккормик! — крикнул ему вдогонку Клайд. — Не укради нашу славу, когда мы станем знаменитыми! Раньше Кенни бы промолчал. Теперь он, не оборачиваясь, просто поднял руку с неприличным жестом над головой. — Береги её, Донован, — бросил он через плечо хриплым голосом. — А то с твоей-то репутацией любая слава сбежит при первой же возможности. Стэн, услышав это, обернулся. Их взгляды встретились на секунду. Кенни первым отвёл глаза и пошёл дальше. А потом он услышал другой разговор. Более тихий. На скамейке сидели Кайл и Эрик. Эрик что-то доказывал, размахивая кексом. Кайл слушал, уставившись в учебник. Кенни замедлил шаг. Не чтобы подслушать, а просто потому, что его ноги сами несли его по чуть более широкой дуге, обходя этот странный, магнитный островок. Он видел, как Кайл, не глядя, стряхнул крошку с капюшона Эрика. И Кенни фыркнул. Один короткий, хриплый звук, больше похожий на выдох. Не одобрение, не осуждение. Просто констатация: «Ну конечно. Так и есть». В этот момент Кайл поднял глаза и поймал его взгляд. Кенни не стал делать вид, что не смотрел. Он слегка приподнял бровь — мол, «интересный питомец у тебя, Брофловски». Кайл в ответ лишь микронно пожал плечом — «сам в шоке». Ни слова. Целый диалог. Кенни кивнул и пошёл дальше.  Дальше по коридору, у двери в компьютерный класс, Крэйг слушал, как Твик тараторил о чём-то, размахивая руками. — ...и тогда мама сказала, что если я сдам все долги по химии до отъезда, то можно будет взять с собой новую пайку. А ты знаешь, какой у неё температурный диапазон? Просто космос! Крэйг кивал, не сводя глаз с экрана телефона, где была открыта схема. — Купи сразу два набора, — сказал он ровно. — Один сожжёшь в первую же неделю. — Да он уже в списке! — Твик обернулся, увидев подходящего Кенни. — О, Кен! Слышал, в воскресенье грузят новые запчасти для «Харли»? Я в субботу как раз уезжаю, но если что, ключи у Крэйга. Кенни, поравнявшись, остановился. — Опять на месяц? — спросил он, скорее констатируя, чем спрашивая. — Ага, профилактика, — Твик махнул рукой, как будто речь шла о поездке к зубному. — Там сейчас, говорят, бассейн с подогревом починили. И групповую терапию отменили. Мечта. Крэйг наконец оторвался от телефона, встретившись взглядом с Кенни. Между ними промелькнуло что-то вроде молчаливого понимания. Не жалость к Твику — скорее усталая солидарность тех, кто остаётся «на хозяйстве». — Ладно, — Кенни протянул кулак в сторону Крэйга. Тот, не задумываясь, стукнулся своим. Жест был отработанным, быстрым, без лишнего пафоса. — Значит, с Карен в воскресенье я. Гараж на тебе. Крэйг кивнул. — Ага. И не сожги его, пока Твика нет. Он новый огнетушитель купил, хочет им похвастаться. Твик засмеялся, чуть нервно, и тут же вернулся к своему потоку: «О да, он с двумя баллонами, представляешь?..» Звонок, резкий и властный, разорвал воздух. Коридор захлестнула волна движения. Стэн, крикнув что-то Венди, потянул её за собой. Кайл, вздохнув, захлопнул учебник. Эрик лениво поднялся, доедая последний кусок. — Физика, — пробормотал Кайл, вставая. — Гаррисон и его законы. Идеальный способ начать день. — Физика — это фундамент, — важно заявил Эрик, сминая обёртку. — Надо знать законы, чтобы знать, как их обойти. Пойдём, посмотрим, что сегодня можно обрушить. Теоретически. Они пошли вместе, не сближаясь и не отдаляясь. Их шаги, против воли, синхронизировались. Чуть позади, Крэйг, положив руку на плечо Твика, чтобы умерить его порывистый шаг, направлялся в ту же сторону. У всех них, по иронии расписания, сейчас была физика. И в самом конце коридора, там, где тень была гуще, стоял Леопольд Стотч. Он прижался спиной к холодным шкафчикам, будто хотел провалиться сквозь них. Его пальцы белели, сжимая ремень рюкзака. Он слышал гул голосов, хлопанье дверей, смех, спор — весь этот чужой, громкий мир, в котором для него не было места. Он видел, как Клайд, пробегая мимо, бросил на него быстрый, ничего не значащий взгляд и тут же отвернулся. Он был невидимкой. И его невидимость стала настолько полной, такой плотной и удушающей, что внутри осталась только тишина. Не мирная. Мёртвая. Тишина выжженного поля. Он глубоко, с усилием вдохнул воздух, пахнущий пылью, старым деревом и чужим безразличием, и медленно, как на эшафот, поплёлся к тяжёлой двери кабинета физики. В кармане его идеально отглаженных брюк лежал лёгкий, почти невесомый блистер. Пустой. Он толкнул дверь и вошёл. В кабинете физики мистера Гаррисона свет был тусклым и пыльным. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязное стекло, падал прямо на парту у окна. Кайл и Эрик заняли места сзади. Эрик сразу же положил голову на руки, заявив: «Я медитирую над квантовой теорией поля». Кайл сел прямо, открыл тетрадь, но взгляд его был направлен внутрь, в тот холодный, упорядоченный хаос, который стал его новой реальностью. Под столом его нога почти касалась ноги Эрика — не специально, просто так вышло. И никто из них не отодвинулся. Через два ряда сидели Крэйг и Твик. Твик теребил в руках карандаш, его нога дёргалась. Крэйг сидел неподвижно, его спина была прямой, взгляд — острым и пустым, как лезвие. Он смотрел в окно, но видел, вероятно, схемы в своей голове. У стены, в самом углу, сидел Кенни. Он не доставал ничего. Он просто сидел, сгорбившись, его оранжевый капюшон ещё не высох. Он был здесь, но его мысли были там: на работе, которую нужно было быть через четыре часа, на Карен, на пустом холодильнике. Он был телом в классе, а душой — в бесконечном, изматывающем забеге. И у окна, в том самом столбе бледного света, сидел Баттерс. Он не видел ни Гаррисона, ни доски, ни одноклассников. Он видел только голые ветки за стеклом, качающиеся в такт какому-то беззвучному, внутреннему ветру. Его лицо было чистым листом. Все эмоции — страх, боль, стыд — были стёрты до дна, оставив после себя идеальную, бездонную пустоту. В кармане его пальцы разжались, отпустив гладкую пластиковую пустоту. Он медленно положил руку на парту. Ладонью вверх. Беспомощно. Гаррисон, закончив бормотать себе под нос, обернулся и, щурясь, обвёл класс взглядом. — Так, тишина! Продолжаем. Третий закон Ньютона. Кто сформулирует? — Его взгляд, ища легкую жертву, наткнулся на ближайшее неподвижное лицо. — Мистер Стотч! Земля вызывает Леопольда Стотча! Вы нас вообще покинули? Улетели на свою луну? В классе наступила ленивая, сонная тишина. Кто-то зевнул. Эрик прохрипел что-то во сне. Кайл оторвал взгляд от внутренней пропасти. Кенни приподнял голову. Крэйг медленно повернул лицо к окну. Твик замер, зажав карандаш в кулаке. Баттерс не вздрогнул. Он поднялся. Медленно, будто против воли гравитации. Его стеклянный взгляд прошёл сквозь Гаррисона, сквозь стены, уставившись в несуществующую точку где-то на горизонте. — Третий закон Ньютона, — сказал он. Его голос был тихим, ровным, без единой вибрации. Звук пустоты. — «Всякому действию есть равное и противоположное противодействие». Он замолчал. Воздух в классе стал густым, липким. Казалось, он забыл, зачем говорил. Потом его губы снова дрогнули, выдав последнее, что оставалось у него внутри — не чувство, а холодный, бесспорный вывод. — Это ложь. Слово не прозвучало как обвинение. Оно прозвучало как приговор. Приговор всему, во что он когда-либо пытался верить: справедливости, балансу, самому понятию причины и следствия. В его вселенной действие — удар, крик, боль — не встречало противодействия. Оно просто поглощало. Стирало. И оставляло после себя вот эту тишину. И в этот миг, последний миг перед концом их старого мира, все они — каждый со своей болью, своим цинизмом, своей усталостью — смотрели на него. На стеклянного мальчика в луче зимнего света, который только что озвучил ту самую правду, о которой они все боялись думать. И не успели понять, что это не философия. Это было прощание.