Инерция поломки. Том 2.

Прежде чем уйти в дом Питер сказал Гэбриэлю - Ты же знаешь, что она видит ауру людей. Она ее и у Салливана видела, я думаю, она такая же поврежденная, как мы с Клэр, если не больше. Она видела в нем одновременно свет его любви к ней и тьму что он в себе нес. Он посмотрела на удаляющуюся Эмму, понизив голос, словно она могла его услышать. - Смешно.Она, к счастью не была объектом твоей безумной любви к ней, так что могла быть более объективной. - И что она сказала? - Спросил Гэбриэль. - Она видит музыку. И видит ауру. Говорит что твоя это две сталкивающиеся стихии. Ясростно красная и слепяще белая, которые пересекаются посередине и вспыхивают синим огнем. - Он посмотрел на Габриэля. — Она сказала, что это красиво, — добавил Питер, и в его голосе проскользнула странная, почти болезненная нотка. — Но не так, как красив закат. А так, как красиво извержение вулкана или короткое замыкание. Опасно. Габриэль замер, глядя вслед Эмме. Он знал о её способности превращать звуки в свет, но «видеть ауру»... это было другое. Это означало, что всё это время, пока он прятался за вежливыми жестами и философией, он был для неё как оголенный провод под напряжением. Она видела всё: и его жажду, и его волю, и ту титаническую борьбу, которую он вел каждую секунду. — Красный и белый? — переспросил Габриэль. — Ярость и... что? — Чистота? Или просто пустота, — Питер пожал плечами. — Она не подбирает слова, она чувствует цвета. Но этот синий огонь на стыке... Она говорит, что именно этот свет спас её в Центральном парке. Не красный и не белый. А то, что рождается в их столкновении. Твой выбор, Габриэль. Твоя воля — это и есть тот синий огонь. Габриэль посмотрел на свои ладони. В сумерках они казались обычными, человеческими, но теперь он не мог перестать думать о том, что для Эммы он — живое северное сияние, полное боли и энергии. — Она видела это у Самуэля, — продолжал Питер. — Там была тьма, замаскированная под свет. У тебя всё наоборот. У тебя свет, который ты сам упорно называешь тьмой. Она видела Менгеле, которого ты в себе пестуешь, но видела и Габриэля, которого ты боишься выпустить. Питер подошел к самой ступени крыльца, но обернулся в последний раз. — Знаешь, почему она не испугалась твоего срыва за столом? Потому что синий огонь не гас. Он только стал ярче. Она поняла, что ты просто пытаешься себя обмануть. Ты можешь называть себя как угодно, Грей. Можешь цитировать нацистов или экзистенциалистов. Но пока она видит этот синий свет — она будет тебе верить. Питер зашел в дом, и тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим стуком. Габриэль остался в саду один. Ночь окончательно вступила в свои права. Он поднял голову к звездам и вдруг подумал: если Эмма видит ауры, то что видит Клэр своим холодным, аналитическим взглядом? Что видит Питер, который может стать им самим? Но выбрал этого не делать. И выбирал каждый миг своей жизни. Он закрыл глаза и попытался представить этот синий огонь внутри себя. Раньше он представлял там часовой механизм — холодный, точный, бездушный. Теперь там было пламя. Неустойчивое, рожденное из конфликта, требующее постоянного присмотра, но живое. Он глубоко вздохнул. Завтра в восемь утра это пламя должно будет согревать, а не обжигать. Завтра красный цвет ярости должен будет окончательно подчиниться белому цвету дисциплины. «Синий огонь», — подумал он, и на мгновение ему показалось, что он сам видит этот отблеск на кончиках своих пальцев. Это была его личная метафизика. Его физика. Его новая жизнь.