Моя причина

Андрей помогает молоденькой медсестре разворачивать колеса инвалидной коляски и тяжело вздыхает. Он дрянно проклинает себя и свой организм. Последнее, что Андрей когда-либо хотел — оказаться беспомощным. И уж явно в списке желаемых вещей не было пункта "находиться в инвалидной коляске из-за того, что не можешь ходить и преодолеть мало-мальский маршрут от своей палаты до процедурного кабинета". Им остается пару шагов до палаты, как вдруг перед ними материализуется Яна и фурией на высоких каблуках залетает в палату, даже не замечая его, а за ней торопится Федор Михайлович в попытке успокоить. Обычно она так вылетает из палаты, а тут ух как залетела! Метлы не хватало! Явно не к нему торопилась. Интерес берёт своё и Андрей машет медсестре — показывает, что до палаты доедет сам. Он прислушивается: за стеной слышится раздражительный тон Яны, в котором переливается больше злости и обиды, нежели усталости, о которой она вещает папе. Назревает истерика. Желание въехать внутрь у него по нулям, поэтому он остается около двери, чтобы послушать разворачивающуюся беседу. Яне невтерпёжь поделится накопившимся: об этом красноречиво кричит ее тон, когда отец спрашивает за ее здоровье. Она с нажимом и витающим в воздухе укором рассказывает, как у нее болит голова и до какой степени она устала. Федор Михайлович чувствует надвигающуюся бурю и отчаянно пытается унять грядущие порывы Яны — с сожалением говорит, что все понимает. Но он не понимает — Яна это чувствует как никто другой. И тут Остапа Яну понесло: — Да ничё ты не понимаешь, пап! Ты приехал и уехал! А я здесь сижу одна в четырех стенах! В больнице, в гостинице, теперь на этой съемной квартире! Врачи толком сказать ничего не могут — будет Андрей ходить, не будет! Езжу туда-сюда! Андрей не стал подсчитывать в уме, как много раз она ездила "туда-сюда", но ее боли не умаляет. Хотя бы при папе она не скрывает истинных чувств и переживаний — они из нее льются рекой, и для Федора Михайловича они, судя по запинке, тоже сверкают новизной. — Дочка, ну... надо потерпеть. — Опять потерпеть?! — новым вихрем вскипает Яна. — Я в больнице лежала беременная — "надо было потерпеть". Ребенка мы потеряли — опять надо потерпеть. Муж калекой стал, ходить не может — опять надо потерпеть. Да я только и делаю, что терплю! И Андрею этот диалог красноречивее всего. Калека, значит. Андрей думал, что первым, кто сдастся, будет именно он. Но Яна уверенно бьет его рекорды. Он не слушает уговоры-утешения Федора Михайловича быть потише, дабы посторонние уши не услышали — Андрей каждой клеточкой ощущает свою ущербность и уязвимость. Кисляк резко открывает дверь и вкатывает коляску. Федор Михайлович испуганно отшатывается от двери, а Яна сталкивается своим жалостливо-пустым взглядом с леденящим Андрея. Теперь он ясно видит истинное лицо Яны. Яна даже не удивляется Андрею на инвалидной коляске — будто ожидала этого. Федор Михайлович лишь удивленно вытягивает лицо, но не успевает откомментировать. — И вам добрый день, дорогие родственнички, — Андрей прерывает зависшую в воздухе паузу болючей иронией, и Яна понимает: он слышал. Он все это время был за дверью и слышал. Взгляд Андрея отдает болезненной горечью — у Яны нет желания его утешать. У Яны осталась жалость только к самой себе — ею же она радушно упивается. Федор Михайлович берёт спасание ситуации на себя: он пытается вовлечь Андрея в диалог в надежде приободрить, уточнить о самочувствии. А Яна тем временем, выходит с палаты “за водичкой”. Все таки, плюсы от продолжительного знакомства с Самойловой налицо — ты как никто другой знаешь, когда Яна хочет сбежать от ответственности. И это как раз таки тот самый случай. Эх, Самойлова! За этот недолгий срок успела растерять весь свой непревзойденный актерский талант и даже не напрягается, чтобы соврать. Хоть бы поинтереснее предлог придумала бы, что ли. Андрей знает: Яна переступит порой этой палаты ой как нескоро.