Without latex with love

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут — Чонгук всё-таки считал. А время тянулось вязкой патокой, застревая где-то между раздражением и навязчивым ожиданием. Чонгук злился. На Тэхёна — за его резкость, за дурацкую купюру, брошенную на столик, за глаза, в которых он разглядел бездонный страх и позволил себе надеяться. Но больше всего — на самого себя. За то, что поддался этому магнетическому притяжению. За то, что нюхал телефон. За то, что теперь каждый раз, когда звенел колокольчик, его сердце глупо, отчаянно прыгало вверх, к самому горлу, лишь для того, чтобы с разочарованием рухнуть вниз, когда его тайные ожидания не оправдывались. — Он тебе мозги вынес, а не покой украл, — констатировала Миа на второй день, наблюдая, как Чонгук в пятый раз перекладывает с места на место альбомы для рисования. — Ты похож на обиженного щенка, который получил свёрнутой газетой по мордочке. — И ничего не похож, — буркнул Чонгук, наконец оставив альбомы в покое, и уставился в окно. — Он просто… грубиян. И эгоист. И, вероятно, психически нестабилен. — Три качества идеального кандидата для долгих отношений, — ехидно протянула Миа, поливая маленький кактус на подоконнике. — Ты же сам говорил, что видишь в нём югэн. Глубокую тайну вселенной. Может, его тайна в том, что он законченный козёл? Чонгук вздохнул. Вдруг Миа права? Но пазл не складывался. Или он сам не хотел его складывать? Образ холодного, высокомерного красавца, швыряющего деньги за простую вежливость, не хотел стыковаться с живущим в глубине тёмных глаз страхом. С дрожью в длинных пальцах, когда он ставил чашку. Грубость или оборона? Крепость, из которой палили пушками при малейшем намёке на приближение? — Он испуган, Миа, — тихо сказал Чонгук. — Как дикое животное, которое загнали в угол. Будет шипеть и бросаться, даже если ты просто протянешь руку, чтобы помочь. — И что, ты собираешься его приручить? С твоим-то опытом… — Миа раздражённо махнула рукой, но голос её стал мягче. — Гук, милый, некоторые стены строят не для красоты, а чтобы скрыть руины. Разбирать чужие завалы — дело опасное и грязное. — Я знаю, — Чонгук закрыл глаза. Он знал. Его доброта и вера в людей порой оборачивались против него, но внутри что-то упрямо шептало, что здесь — другое. Тэхён не пытался его очаровать, не сыпал комплиментами. Он отталкивал. Отчаянно и грубо. И в этом, как ни парадоксально, было больше честности, чем во всех красивых словах. К вечеру третьего дня Чонгук решил, что ожидание стало унизительным. Но по-прежнему оставалось непреодолимым. Солнце умирало среди рваных облаков синюшного цвета на дне неба, которое казалось бесконечным. Ночь окутывала Бостонскую бухту на западе. Неизменный ветер с её приходом становился холоднее. В небольшой квартире Чонгука всё было просто и понятно: книги, плед ручной работы, фотографии с друзьями, крошечный балкончик с ящиком петуний. А он стоял у окна, глядя на фонари Маунт-Вернон, и думал о том, что Тэхён, вероятно, живёт в каком-нибудь ультрасовременном лофте с панорамными окнами и холодным, минималистичным интерьером. В месте, где нет ни одной глупой, милой безделушки. Он взял с полки большой художественный альбом-путеводитель по Японии, за который в прошлом месяце выложил кругленькую сумму. Провёл пальцем по тиснению, ощущая подушечкой каждую неровность… Комореби. Чтобы его увидеть, нужны и свет, и препятствие. Без густой листвы — всего лишь ослепительный, плоский луч. Без луча — просто мрак. Может, в Тэхёне он инстинктивно почувствовал и то, и другое? Густую, непроглядную листву-защиту и тусклый, но упрямый свет где-то в самой глубине? Чонгук швырнул альбом на диван. — Хватит, кончай философствовать! — прошипел он сам себе. — Ошибка, значит, ошибка. Иди спать. Завтра будет новый день, полный нормальных людей, которые умеют говорить «спасибо» без того, чтобы оскорбить тебя. Но когда он лёг, зажмурившись, в голове снова зазвучало эхо. Держись от меня подальше. Предупреждение или крик о помощи? И почему, чёрт возьми, это звучало так похоже на мольбу?

***

На следующий день небо затянулось плотными серыми облаками, предвещая долгий, нудный дождь. Чонгук, решив взять себя в руки, устроил тотальную ревизию запасов на антресолях в подсобке. Физический труд и необходимость сосредоточиться — вот лучшее лекарство от навязчивых мыслей. Он пересчитывал наборы для скрапбукинга, когда из-за двери звонко крикнула Миа: — Чонгук! К тебе! Сердце, знакомое с предательским сценарием, ёкнуло, но он попытался взять себя в руки. Вышел в торговый зал. И замер. Тэхён стоял у прилавка. В тёмно-сером кашемировом свитере, который делал его лицо ещё бледнее, а глаза — глубже. …На чисто физическом уровне Чонгук бы безоговорочно сказал «да». У него сложилось впечатление, что Тэхён чрезвычайно умён, и это возбуждало даже больше, чем внешность. Но он оставался загадкой. Ни кольца на пальце, ни намёков на сексуальные предпочтения. Интуиция молчала. Ну или Чонгук боялся ей поверить. Тэхён походил на ходящий, говорящий кубик льда. И Чонгук с трудом мог представить, чтобы он смотрел на кого-то с теплотой и любовью, будь то мужчина или женщина. «Или трахался как скаковой жеребец? Ну, это я как раз могу представить» Миа громко кашлянула, смерив Тэхёна подозрительным взглядом. — Я буду у себя. Потрепав Чонгука по плечу, она оставила их наедине. — Вы, — констатировал Чонгук, смахнув пыль с джинсов и не зная, куда спрятать грязные руки. Однако он всё ещё был обижен. — Я думал, мы договорили в прошлый раз. — Я… — Тэхён запнулся. Его высокомерие куда-то испарилось, оставив лишь странную, пугающую прямоту. — Я не спал два дня. — И в этом виноваты мои единороги? Тэхён сделал шаг ближе. — В этом виноваты вы. Вы слишком… светитесь. Это мешает. Чонгук нахмурился, не зная, как реагировать на такое признание. — Я не понимаю, чего вы хотите. Говорите мне уйти, а потом приходите и обвиняете в своей бессоннице, — голос его был ровным, но внутри всё кипело. — Наша последняя встреча закончилась фразой «ошибка больше не повторится», — Чонгук опёрся о прилавок, глядя на него прямо. Он не собирался делать вид, что ничего не было. — Или у вас с памятью проблемы? Тэхён стиснул челюсти. Мускул на щеке дёрнулся. — У меня с контролем над языком проблемы, когда я в стрессе, — сквозь зубы процедил он. — Я это признаю. — Прекрасно. Признали. И что теперь? Вы пришли, чтобы отчеканить очередной афоризм вроде «держитесь подальше» и бросить ещё одну купюру? — Чонгук не понимал, откуда в нём берётся эта язвительность. Но ему было больно, и он позволил этой боли говорить. Тэхён резко выпрямился. В его глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Скажи — и я уйду. Его голос был низким, угрожающим. Но в угрозе словно проглядывало «Попроси меня уйти. Дай мне повод сбежать». И Чонгук это услышал. Злость внутри схлынула так же внезапно, как и накатила, сменившись щемящей жалостью. — Нет, — тихо сказал он, отводя взгляд. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Хочу понять правила, по которым ты играешь. Если это игра. Тэхён смотрел на него и словно мучительно боролся с чем-то невидимым. — Это не игра, — наконец выдохнул он, и голос его сломался. — Это… тьма кромешная. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Тогда зачем ты здесь? — спросил он уже без претензии, с искренним недоумением. Тэхён зажмурился, провёл рукой по лицу. А потом, когда он снова открыл глаза, Чонгук увидел в них беззащитность. — Потому что когда ты рядом… тьма отступает. Ненадолго, — произнёс так тихо, что Чонгук едва расслышал. И тут же, будто испугавшись собственных слов, набросился снова, но уже без прежней силы: — Но это не значит, что это хорошо. Для тебя. Я… я несу с собой эту тьму. Понимаешь? — А что если я не боюсь тьмы? — медленно спросил Чонгук. Тэхён горько усмехнулся. — Тогда ты глупец. — Возможно. Но это мой выбор. И ты пришёл. Снова. Значит, тебе что-то нужно. Так что же? Чонгук уложил руки на стеклянную столешницу и чуть подался вперёд. Они смотрели друг на друга через прилавок — и тут пальцы Тэхёна потянулись к пальцам Чонгука. Нервные окончания вспыхнули, посылая импульсы по всему телу, и волоски на затылке встали дыбом. — Надежда, — в прозвучавшем слове слышался треск ледяной брони. А когда Чонгук поднял взгляд, заметил то же в глубине карих глаз. — Мне нужна надежда, что по ту сторону страданий что-то есть. Тэхён не выдержал, отдёрнул руку и опустил взгляд. Он уставился на витрину с ручками и сжал кулаки. — Я не знаю, как это делать, — прошептал так, что губы едва шевельнулись. — Быть… нормальным. Не пугать тебя. В этом признании было столько беспомощности, что Чонгук почувствовал, как его собственная защита окончательно растаяла. — Ты меня не пугаешь, — сказал он просто. Тэхён поднял на него взгляд, хрипло пробормотав: — Должен бы, — и неожиданно, кивнув на его пыльный свитер, спросил: — Ты занят? — Ревизию проводил. В основном закончил. — Тогда… — Тэхён сделал шаг назад, будто давая себе пространство для манёвра. — Может, выйдем? Прогуляемся. Чонгук внимательно посмотрел на него. На этого красивого, невыносимого, притягивающего к себе как магнитом грубияна, который стоял перед ним, готовый в любую секунду снова обратиться в бегство. Он снял грязный свитер, оставшись в простой серой футболке, и вытащил откуда-то из-под прилавка чёрную ветровку. — Да. Давай прогуляемся. Миа, я ненадолго выйду! — крикнул Чонгук. Из глубины магазина донёсся возглас: — Скажи своему югэну, что я слежу за твоими перемещениями через Кид секьюрити. Пусть не думает ни о чём таком! Чонгук покраснел, а на губах Тэхёна мелькнула типичная ухмылка. Такая, что появлялась в уголке рта; если не смотреть, то легко пропустить. Однако она явно намекала, что он может улыбаться во весь рот. Но в ближайшее время не станет. Чонгук молча поклялся, что заставит его широко улыбаться. Когда-нибудь. Они вышли на улицу, и, словно решив дать им возможность побыть вдвоём, мелкий дождь угомонился. Серый, тяжёлый воздух обнял их влажной прохладой. Тэхён двинулся вперёд длинными, неспешными шагами, словно знал маршрут наизусть. Чонгук пошёл рядом, не пытаясь заговорить. Тишина между ними не была враждебной, и пока этого было достаточно. Они миновали несколько кварталов, свернули на аллею, и перед ними открылась панорама набережной Чарльз-ривер; свинцовая лента воды, по которой скользили белые паруса яхт. Дорожка вдоль берега была почти пустынна — лишь пара бегунов да велосипедист в ярком дождевике мелькнули вдали. — Ты часто здесь бываешь? — наконец нарушил молчание Чонгук. — Иногда. Когда нужно привести мысли в порядок. Или наоборот, не думать, — ответил Тэхён, взгляд его был прикован к воде, к далёкому силуэту моста. — А в твоей жизни нет порядка? Тэхён резко, почти болезненно фыркнул. — В моей жизни есть правила. Жёсткие. И цена за их нарушение. Чонгук оставил эту реплику без комментариев. Любое давление сейчас — и раковина снова захлопнется. Они шли ещё несколько минут, и лишь шорох их шагов по влажному асфальту и крики чаек нарушали тишину. — Почему Бостон? — неожиданно спросил Тэхён. — Почему не Нью-Йорк, не Лос-Анджелес? Там больше… возможностей. — Мне не нужны «большие возможности», — покачал головой Чонгук. — Мне нужно место, где можно дышать. Выпить утром кофе, зная, что бариста помнит, как тебя зовут, и спросит, как дела у твоего кота, а продавщица в цветочном знает, что ты любишь пионы, — он посмотрел на Тэхёна. — Это и есть возможности. Возможность быть частью чего-то живого и тёплого. Тэхён слушал, не перебивая. — Наивно, — произнёс он наконец, но без привычной едкости. Скорее, с оттенком удивления. — И невероятно храбро. Доверять миру настолько. — Миру — нет. Людям — да. Пока они не дадут повода не доверять. — А я дал повод. И не один, — Тэхён остановился, облокотившись на парапет набережной. Он смотрел на воду, а Чонгук смотрел на него. На то, как ветер треплет его тёмные волосы и как напряжены мышцы шеи, уходящие под ворот свитера. — Ты дал повод насторожиться, — поправил его Чонгук. — Но не перестать доверять. Потому что, признаюсь, за твоим «держитесь подальше» я слышал «останьтесь». Тэхён резко обернулся. — Ты думаешь, это романтическая драма? — Нет, — спокойно ответил Чонгук. — Это боль. И я не знаю, откуда она. И мне… жаль, что тебе так больно. Тэхён, кажется, перестал дышать. Он уставился на Чонгука, его губы слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли на полпути. В его глазах вспыхнуло так много сразу: гнев, стыд, недоумение. Надежда. — Не надо, — прошептал он наконец, отворачиваясь. — Я этого не вынесу. — Это сопереживание. Эмпатия, если угодно, — настаивал Чонгук. — Я вижу, что ты страдаешь. Игнорировать — всё равно что не замечать кровоточащую рану. — А ты что, собираешься её вылечить? Какими-нибудь пушистыми бинтами и тетрадками в цветочек? — голос Тэхёна снова зазвенел сарказмом, но в нём уже не было силы. Жалкая попытка защититься, только Чонгук вовсе не был тем, от кого следовало отгораживаться. И оба это знали. В этот момент тучи над рекой чуть разошлись, и упрямые солнечные лучи пробились сквозь бреши в серой пелене. Чонгук стоял, омытый внезапным светом, и Тэхён с замиранием сердца подумал, до чего же тот ослепительно красив. Что-то шевельнулось в груди, стоило лишь мысленно произнести его имя. Чон-гук. Лёгкая боль, которой там не место. Как и ему самому. Чон-гук. Он вторгся без разрешения. Снова. А Тэхён не смог помешать. Они пристально посмотрели друг на друга. У Тэхёна опять перехватило дыхание. Он не считал себя романтиком, но то, как солнечный свет ложился на Чонгука, превращая пряди тёмно-каштановых волос в медные… Тэхёну захотелось вцепиться в эти волосы, притянуть Чонгука к себе. Грубо. Требовательно. И ощутить под курткой твёрдость мышц. Таких, как он себе представлял. И Чонгук обнял бы его так же крепко, и они бы целовались, как в битве желаний, выясняя, кто кого победит. А потом оказались бы… где-нибудь. Обнажённые, насытившиеся, разгорячённые и усталые…. «Боже, мать твою…» Тэхён отвёл глаза, но было уже слишком поздно. Данные самому себе обещания рассыпались в прах. Глупое одинокое сердце уже угодило в неприятности. — Пойдём, — он резко оттолкнулся от парапета. Больше невозможно было выносить этот взгляд. Этот свет. — Холодно. Они пошли обратно, но уже другим путём, через тихие улочки Бикон-Хилл. Разговор как будто иссяк, но Чонгук чувствовал, как напряжение вокруг Тэхёна то нарастает, то спадает, словно тот вёл внутренний бой. Когда они поравнялись с «Пёрышком и чернилами», Тэхён остановился. — Ну что, — сказал он, глядя куда-то мимо Чонгука, в его тоне снова зазвучали стальные нотки. — Прогулялись. Тьма ненадолго отступила. — Тэхён, — тихо позвал его Чонгук. Тот медленно перевёл на него взгляд. — Спасибо. За прогулку. — Не за что, — пробормотал тот. — Мне… И тут он сделал нечто совершенно неожиданное. Шагнул вперёд, сократив дистанцию до минимума. Так близко, что Чонгук почувствовал исходящее от него тепло и уловил древесный, свежий запах, что и на своём телефоне в тот день. Тэхён смотрел ему прямо в глаза. — Ты… — начал он и запнулся. — Ты можешь пригласить меня на ужин к себе домой? Я хочу… мне… хочу посмотреть на уют, — но тут же выставил руки перед собой и затряс головой. — Нет, забудь! Прости, просто забудь! Я не должен был этого говорить! Чонгук схватил его за рукав и держал крепко, не позволяя вырваться. — Посмотри на меня, — попросил он мягко, и Тэхён перестал метаться, подчинился. — Порой желание получить помощь проходит довольно быстро. Прежде всего из-за чувства вины, стыда и нежелания казаться уязвимым лишь потому, что попросил помочь, — он медленно разжал пальцы, отпуская чужой свитер. — Существуют два вида страхов. Одни, необходимые, обеспечивают нашу безопасность. А другие — удерживают в зоне комфорта и мешают делать то, что принесло бы нам счастье. Ты понимаешь, о чём я? К щекам Тэхёна прилила кровь. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Тогда я приглашаю тебя на ужин. Сегодня в семь, — Чонгук, немного смущаясь, улыбнулся. Удивление в глазах Тэхёна разрывало сердце. Как будто ему и в голову не приходило, что кто-то может предложить помощь. И пусть холодная красота его лица казалась высеченной из камня, Чонгук увидел, разглядел его человечность. Даже то, что лежало на поверхности, влекло его физически. А сколько скрывалось внутри? Ведь большую часть Тэхён держал взаперти.

***

Чонгук открыл дверь и отступил в сторону, пропуская Тэхёна. — Заходи. Тот переступил порог и замер, окидывая взглядом небольшую квартиру. Книги на полках; плед в крупную клетку на плюшевом диване; фотографии в смешных рамках на декоративном камине; маленькая открытая кухня с голубыми занавесками. На подоконнике цвели фиалки, а в крошечной прихожей висел постер со старым ботинком, из которого росли полевые цветы, и надписью «Найди своё поле нежности». Тэхён медленно сделал несколько шагов вглубь. Его движения были осторожными, почти крадущимися, как будто он боялся что-то сломать. Остановившись у книжной полки, провёл пальцем по корешкам — художественная литература, книги по садоводству и парочка манхв. — «Уход за кактусами», — прочитал он вслух название, и в его голосе прозвучало почти детское недоумение. Он обернулся к Чонгуку. — Ты выращиваешь кактусы? — Пока взвешиваю все «за» и «против», — улыбнулся тот. Тэхён ничего не ответил. Просто смотрел. И в тёмных глазах не было ни насмешки, ни презрения. — Садись. У меня есть лазанья, всё-таки мы вроде собирались ужинать, — предложил Чонгук, направляясь к кухне. — Чай, только чай, пожалуйста, — тихо сказал Тэхён, всё ещё стоя и оглядываясь по сторонам. — С жасмином. Чонгук улыбнулся и засуетился у плиты. — Ты один живёшь? — Тэхён наконец решился присесть на край дивана. — Да. Это место… оно моё. Каждый предмет здесь я выбирал сам. И знаю историю каждого. Чонгук поставил кружки на низкий столик перед диваном и сел рядом, но не слишком близко, оставив Тэхёну пространство. — А ты? Где живёшь? — В Саут-Энде. Стекло, бетон, хром. Лофт с видом на город, — он сделал глоток чая и поморщился — горячо. — В нём нет истории. Только цена квадратного фута. — Тебе там не нравится? — Мне там… ничего. Ни хорошо, ни плохо. Это просто пространство, где я нахожусь. Чонгук попробовал представить эту жизнь: дорогую, стерильную, бездушную. — А что тебе нравится? — спросил Чонгук, придвинувшись чуть ближе. — Помимо порядка на набережной? Тэхён задумался. Казалось, вопрос поставил его в тупик. — Музыка. Классическая. Когда она сложная, и можно разобрать каждый инструмент, — он сделал паузу. — Тишина. Настоящая. Как в горах, на рассвете. Он говорил о красоте, но каждый его пример был об одиночестве. Созерцательным. Ничего, что предполагало бы участие другого человека. — А что не любишь? Чонгук спросил мягко, без нажима, но ответ вырвался мгновенно и резко: — Прикосновения, — Тэхён тут же поправился, глядя в чашку: — Нет. Не так. Требовательные прикосновения. И оценивающие взгляды. Чонгук ощутил, что стоит на краю пропасти. Ещё шаг — и он узнает то, что, возможно, не должен. Вместо того, чтобы броситься вперёд, он выбрал ещё немного задержаться на месте. — Как бы банально ни звучало, попробуй отпустить прошлое. Живи настоящим. Тэхён покачал головой: — А если прошлое отравило настоящее до такой степени, что уже не можешь? Если уже слишком поздно? — Всегда есть шанс начать всё заново, — возразил Чонгук. — Конечно, это не легко и просто, даже наоборот. Но я всегда выбираю настоящее. Здесь и сейчас. Губы Тэхёна скривились. — А если в прошлом нет ничего достойного уважения? Что тогда? — Я уважаю то, что ты выжил, — мягко произнёс Чонгук. — И что сейчас ты со мной. Тэхён поднял на него глаза и неожиданно попросил: — Расскажи мне про югэн. Чонгук слегка прищурился и наклонил голову к плечу. — Запал на красивое слово? — Хотелось бы знать, как сильно пыталась оскорбить меня твоя работодательница, — фыркнул Тэхён. — Миа на самом деле хорошая и беспокоится обо мне, — Чонгук широко улыбнулся. — А я люблю японскую эстетику, философию в каком-то смысле, если не сильно углубляться. Так вот, югэн можно перевести как «тёмная прелесть». Искусство намёка и недосказанности. Красота, которая лежит в глубине и не стремится на поверхность. Где, собственно, югэн, каждый решает в своём сердце. Это не то, что можно высказать словами или ясно понять умом. Чонгук замолк, давая Тэхёну время подумать. — Получается, вслушиваться в несказанное и любоваться невидимым? — наконец спросил тот. — Именно, — Чонгук кивнул. — Знаешь, один японский художник в своё время сказал: «Если хочешь нарисовать цветок, нарисуй пространство вокруг цветка, и цветок сам проявится», — взял чашку в руки, снова поставил на стол. И тихо добавил: — Вот я и рисую вокруг тебя. Как умею. Снова повисло молчание, и Чонгук осознал, что Тэхён сидит рядом с ним, и их бёдра почти соприкасаются. Лицо Тэхёна с идеально вылепленными губами находилось достаточно близко, чтобы можно было разглядеть едва пробивающуюся щетину над верхней губой и на подбородке. В обращённом на Чонгука взгляде не читалось ничего дружеского. Словно он тоже стоял на краю пропасти, собираясь с духом, чтобы сделать решительный шаг. Чонгук видел борьбу на его лице. Видел, как тот хочет отодвинуться, встать, убежать. И как одновременно что-то тянет его вперёд. — Тэхён… — начал он, не зная, что хочет сказать дальше, и выдохнул почти неслышно: — Я не хочу тебя пугать. — Ты уже пугаешь, — голос Тэхёна сорвался. — Потому что я хочу этого. И я не помню, когда в последний раз чего-то хотел просто… потому что хотел. Он медленно поднял руку. Его пальцы дрожали, когда коснулись щеки Чонгука. Как будто он боялся обжечься. Или разбить хрустальную вазу. Чонгук накрыл ладонью руку Тэхёна, прижимая сильнее к своей коже. Тэхён вздохнул и наклонился ещё ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Чонгук уже чувствовал чужое тёплое дыхание на своих губах, видел, как глаза Тэхёна закрываются, как он чуть поворачивает голову… И вдруг что-то сломалось между ними. Тэхён отстранился и быстро встал. — Нет. Нет, нет, нет. Я не могу. Прости. Прости. — Тэхён, подожди… — Чонгук протянул к нему руку. — Не трогай меня! — рыкнул тот. И тут же, увидев, как побледнел Чонгук, сломано прошептал: — Я… я не могу. Ты не понимаешь. Я испачкаю тебя! После ухода Тэхёна тишина накрыла Чонгука с головой. Губы горели от неслучившегося поцелуя, а он сидел, не двигаясь, пока чай в чашках не остыл окончательно. «Я испачкаю тебя.» Вот оно. Не «ты мне не нравишься». Не «я не хочу этого». А — «я испачкаю тебя». Внезапно его мысли прервал стук в дверь. Сердце ёкнуло… Но на пороге стояла Миа, держа в руках две картонные коробки с пиццей. — Ты не отвечал на звонки и не читал сообщения. Это на тебя не похоже, — сказала она без предисловий, проходя внутрь. — Я случайно проезжала мимо и решила, что тебе может понадобиться пищевая поддержка. Отодвинув чашки, она разложила пиццу на столе и уставилась на Чонгука. — Ну? Он превратился в тыкву, хотя вроде как ещё не полночь, или устроил истерику? Чонгук сел напротив, взял кусок пиццы и стал жевать с задумчивым видом. — Хуже. Он сбежал после того, как почти поцеловал меня. Миа присвистнула. — Вау. Романтично. На грани нервного срыва. — Это не смешно, Миа. Он… он в ужасе от самого себя. Сказал, что испачкает меня. Лицо Миа стало серьёзным. Она отложила пиццу. — Окей, это звучит тревожно. Ты уверен, что хочешь связываться с таким? Может, тебе нужен просто хороший, нормальный парень, который не усложняет и не загоняется? Чонгук медленно покачал головой. — Я хочу… понять его. Он не злой. И не манипулятор. Он — раненый. И кричит об этом на каждом шагу, только делает это с помощью грубости, — он посмотрел на Мию. — Помнишь, как я нашёл котёнка? Он был весь в блохах, кусался и шипел, стоило протянуть руку. — Помню, ты месяц потратил на то, чтобы он просто вышел из-под дивана, — кивнула Миа. — А теперь он припеваючи устроился в приёмной семье. — Он кусался не потому, что был злым. А потому что ему было больно и страшно. И он не доверял, — Чонгук вздохнул. — Тэхён… он как тот котёнок. Только раны у него не на коже. И блохи тоже не физические. — Но, Гук, — голос Миа стал мягким, — ты не профессиональный психолог. И не приют для раненых душ. — Знаю, — тихо сказал Чонгук. — Но я могу… предложить тихое место. Безопасное. Где не нужно шипеть. Если он захочет. И решение пришло само: он не будет бегать за Тэхёном, умолять, давить, но и не захлопнет дверь, оставит её приоткрытой. И будет ждать. — Ты влюбился, — безжалостно констатировала Миа. — В блохастого котёнка, которого никто, кроме тебя, не захотел бы взять домой. Чонгук не стал отрицать. — Может быть. Но любовь — это ещё и выбор. Я готов дать ему ещё одну возможность не сбежать. Если нет… — он пожал плечами, и в его голосе впервые прозвучала грусть, — тогда я больше ничего не смогу поделать. Миа внимательно посмотрела на него, потом кивнула и откусила пиццы. — Ладно. Ты взрослый мальчик. Но установи правила: первое — если он снова начнёт эту дурацкую игру в «уйди-приди», ты сразу выгоняешь его взашей. Второе — если почувствуешь, что тонешь сам, ты вылезаешь. Немедленно. Договорились? — Договорились, — улыбнулся Чонгук. Он перестал быть пассивным ожидающим; теперь всё зависело от Тэхёна.

***

Чонгук работал, общался с покупателями, смеялся над шутками Мии и даже сходил на ужин с друзьями. Он жил своей жизнью, старательно не прислушиваясь к щелчкам внутреннего метронома: «придёт — не придёт». В пятничный вечер была очередь Чонгука закрывать магазин. Справедливо рассудив, что вряд ли кому-то понадобится канцелярия в такое время, без нескольких минут семь он погасил освещение в зале, оставив только нежную подсветку витрин и лампу над кассой. Чонгук вынимал свой рюкзак из-под прилавка, когда колокольчик над дверью издал один-единственный звук. Тэхён не входил, словно ждал формального приглашения или, наоборот, запрета. В длинном чёрном плаще, с бледным лицом и уставшими глазами, он напоминал призрака. Они смотрели друг на друга через длинные полосы теней, пока Чонгук не решился нарушить молчание. — Мы закрываемся, — прозвучало сухо и без обычной для него приветливости. Тэхён кивнул, как будто этого и ожидал. — Знаю, — он сделал шаг вперёд, и дверь медленно закрылась за его спиной с тихим щелчком. — Я… я не задержу. Мне нужно было кое-что сказать. Он остановился в метре от прилавка, не решаясь приблизиться дальше. — Говори, — сказал Чонгук. Он не сдвинулся с места, оставаясь за кассой. Тэхён сглотнул и уставился в пол. — Я вёл себя… некрасиво. Отвратительно. И я пришёл извиниться. Просто извиниться. После этого я уйду. — Извинения приняты, — тихо сказал Чонгук. — Но этого недостаточно, Тэхён. Тот поднял на него взгляд, в его глазах мелькнуло недоумение. — Чего… чего ещё ты хочешь? Я больше не буду тебя беспокоить. — Ты человек, которому больно, — сказал Чонгук, выйдя из-за прилавка. — И ты пользуешься этой болью как дубиной, чтобы отгонять всех, кто подходит слишком близко. Потому что тебе страшно. Я это понимаю. — Ты не понимаешь… — прошептал Тэхён. Его голос дрожал. — Ты видишь во мне что-то… этот твой югэн. Ищешь красоту в тенях. Но что, если в них нет ничего, кроме тьмы? Он резко выдохнул, его плечи опустились. Из него словно разом выпустили весь воздух. — Давай присядем, — предложил Чонгук, указывая на два небольших кресла в углу за стеллажом с открытками. Тэхён сел, сцепив пальцы в замок. — Почему это всё не может быть просто сексом? Потрахались и разошлись, — он попытался быть грубым, но получалось плохо. — Это я бы смог контролировать. Почему должно быть так много… — Много чего? — нахмурился Чонгук. — Чувств. Эмоций. Откуда, чёрт возьми, это берётся?! Я словно тону. Почему моё сердце… — он замолчал. Слёзы жалили глаза, горло сдавило. — Почему проклятое сердце чувствует себя таким полным… точнее, переполненным тобой, Чонгук? В нём так много тебя! И я до смерти боюсь, что оно может расплескаться. Или разлететься на миллион осколков. Голос Чонгука дрогнул от обиды: — Ты не единственный, кто до смерти боится. И не только твоё сердце… — он резко замолчал и сжал зубы. — Нельзя врываться в чью-то жизнь, когда тебе удобно, и сбегать, когда становится страшно. Я не игрушка, Тэхён, и не полигон для твоих душевных метаний. Я человек. И у меня тоже есть чувства. Он выдохнул, давая словам осесть. Тэхён сидел, опустив голову, его лицо было скрыто в тени. — Ты думаешь, я не знаю? — прошептал он сдавленно. — Я чудовище. Ломаю всё, к чему прикасаюсь. И я пытался… пытался держаться подальше. Но ты… ты как магнит. Чонгук развернулся к нему всем телом. — Так почему ты здесь? Не для извинений. Не для того, чтобы уйти. Ты пришёл для чего-то ещё. Скажи. Скажи прямо, чего ты хочешь. От себя. От меня. Тэхён вздрогнул и поднял голову. — Я хочу… — голос сорвался, но он попытался снова. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня. На всего меня. На то, как я живу. И… — он зажмурился, и слёзы, наконец, скатились по щекам, оставляя блестящие дорожки, — и если после этого ты всё ещё захочешь остаться… Тогда, может быть… может быть, я поверю, что это не сон. Что это возможно. Это была просьба о приговоре. Чонгук почувствовал, как сжимается сердце. — Хорошо, — тихо сказал он. — Так что мне делать? Просто начать говорить? — растерянно спросил Тэхён. — Просто… выплеснуть всю эту гадость тебе на колени? — Да, — ответил Чонгук. — Если ты готов. — А если нет? Чонгук пожал плечами: — Тогда мы закажем доставку и пойдём ко мне смотреть телевизор. Только не убегай больше, пожалуйста. Тэхён с минуту смотрел на свои руки, прежде чем начать. — Знаешь, до определённого времени мне казалось, что я живу в хорошей семье и родители меня любят. Конечно, случались ссоры, но в целом всё было очень даже ничего. А когда мне было пятнадцать, мать застала меня целующимся с одноклассником, — Тэхён судорожно вздохнул. — Она сразу рассказала отцу, и он принялся делать из меня правильного сына. — Мужчин не описывают красивыми словами, — твердил мне отец. — Настоящие мужчины — неприглядные грубые животные, которые берут всё, что хотят, включая женщин. Потому что такими создала нас природа. Так что живи так либо не живи вовсе! Выбирать тебе! — А как же любовь? — спросил я, подняв подбородок и не сводя решительного взгляда с отца. — Желаешь поделиться своими мыслями? — спросил он, изучая меня. — В школе нам говорили, что когда двое людей любят друг друга, они могут вступить в половую связь. Не только для того, чтобы делать детей. Отец снисходительно улыбнулся. — Без сомнений, имелись ввиду мужчина и женщина. — А если я кого-то люблю? — не унимался я. — Мальчика. Если я люблю мальчика? Отец вперил в меня взгляд чёрных глаз. — Продолжай. Я ощутил в этом слове обещание опасности. Внутри возник первый страх, настоящий, но я не мог и не хотел останавливаться. — А если я люблю его смех и его шутки? Вдруг мне нравится, что он вежлив с милыми старушками? И его любовь к собакам? — я дерзко уставился на него. — Что тогда? — В твоих словах лишь тупость и упрямство, — произнёс отец. — Кто-то станет повторять глупую фразу «любовь есть любовь», словно вообще нет никакой разницы, — отец моргнул, и в его глазах стало ещё больше леденящей пустоты. — Твой мозг придумывает причины, чтобы оправдать половой акт. Но это не любовь. — Ты хочешь сказать… — Я говорю, — перебил отец твёрдым и холодным голосом проповедника, — что твоё теперешнее состояние — вовсе не любовь. Лишь похоть, которая искажает все мысли, и неестественное кажется нормальным. Я не был готов к последовавшей за этим пощёчине. А потом он впервые избил меня так, чтобы я усвоил, что такое настоящий мужчина. — Господи, Тэхён… — не сдержался Чонгук. — Впервые? Значит, потом было ещё? — Ага, регулярно, — Тэхён кивнул. Странное дело: чем больше он говорил, тем свободнее себя чувствовал. — Только чем больше он старался, тем сильнее во мне росло отвращение к такой правильности. Я закончил двухгодичную программу в колледже и ушёл из дома, когда мне было двадцать. В качестве напутствия родители выдали короткий спич о том, что мне нужно привыкнуть к тому, чтобы продавать себя достаточно часто. И раз уж я осквернил своё тело, почему бы не дать другим попользоваться? — Но ты ведь… — Чонгук запнулся, подбирая слова. — Тогда ещё нет, — покачал головой Тэхён. — Я был чист, довольно наивен и влюблён в друга, который предложил переехать в Чикаго. Вить семейное гнёздышко, так сказать. Только счастье длилось недолго. Он связался не с теми людьми, и с энтузиазмом согласился отдать меня в погашение части долга, — он горько усмехнулся. — Мне в определённой мере повезло. Менеджер агентства предложил попробовать себя в необычной роли… Тэхён медленно вытащил из кармана визитку. Чёрную, матовую, с лаконичным логотипом — стилизованное закрытое веко — и адресом сайта. — «Эклипс», — прочитал Чонгук вслух и настороженно спросил: — Какое агентство? Модельное? Сопровождение? — По обслуживанию вип-клиентов со специфическими фетишами, — прошептал Тэхён, не отрывая от него взгляда. — Я создаю сценарии по запросу и провожу сессии. Маски, костюмы, аксессуары — всё из латекса, это моя специализация. Никаких прикосновений кожа к коже, никакого секса в обычном понимании. Это, скорее, психологическая игра, где я — объект, упакованный в латекс. Иногда трогаю я, иногда — меня, но сам… я не чувствую ничего. Кроме отвращения к себе. Чонгук слушал внимательно и не перебивал. — Мне хорошо платят, и я достаточно богат, чтобы уйти, — продолжил Тэхён, и его голос дрогнул. — Но куда? Кому я нужен? Так у меня есть хотя бы… суррогат нужности. Иногда мне кажется, что от прежнего меня не осталось ничего, кроме стремления… бесконечного, отчаянного желания вспомнить, каково это — быть любимым. Но ещё сильнее хочется забыть, что чувствуешь, когда тебя отвергают и предают. Так что вот такой я. Элитная дорогая шлюха в латексе. Он закончил и сидел теперь, сгорбившись, не в силах посмотреть Чонгуку в лицо. Чонгук же злился. Из-за мальчика, которого избивали. Из-за парня, которого предали. Из-за мужчины, которым пользовались. Из-за человека, которого убедили, что его единственная ценность — быть объектом для чужих фантазий. Он потянулся к Тэхёну и медленно, давая тому время отстраниться, положил свою ладонь ему на щёку. Кожа под его пальцами была горячей и влажной от слёз. — Ты не шлюха, — тихо, но очень чётко сказал Чонгук, глядя прямо в его глаза. — Ты выжил. И такая цена выживания… не делает тебя грязным. Она делает тебя сильным. И очень, очень одиноким. Тэхён зарыдал. Тихо, почти беззвучно, сотрясаясь в спазмах. Он не закрывал лицо, позволяя Чонгуку видеть всё — грязь, боль, стыд. — Я боюсь, — выдохнул он сквозь слёзы. — Я не знаю, как быть другим. Как быть с тобой. Я испорчу всё. — Тогда давай учиться вместе, — сказал Чонгук, не убирая руки. — Начнем с самого простого. Как обычные люди. Познакомимся заново. Сходим на свидание. Только ты и я. Тэхён смотрел на него, пытаясь понять, не насмешка ли это. Но в глазах Чонгука он видел только серьёзность и… тепло. — Давай я официально представлюсь. Меня зовут Чонгук. Я продаю радость в виде пушистых ручек и верю в силу маленьких вещей. А ты? Тэхён вытер лицо рукавом неловким, детским жестом. — Тэхён, — прошептал он. — Я… я не знаю, кто я. Но я хотел бы узнать. Если… если ты поможешь. — Не помогу, — покачал головой Чонгук, и на его губах появилась мягкая улыбка. — Но я могу составить тебе компанию, пока ты будешь узнавать. В моём доме всегда будет гореть свет для тебя. Если захочешь зайти. Они не знали, что будет дальше. Не знали, справятся ли. Но оба знали, что будут стараться изо всех сил. Тэхён едва заметно наклонил голову, крепче прижимаясь щекой к ладони Чонгука. — Хочу, — прошептал он. — Я хочу зайти.