В тепле и здравии

***

Стрелки часов показывали начало второго ночи. На кухне было темно и прохладно, зимний сквозняк пробирался сквозь не плотно закрытую форточку, щипая своим знойным дыханием шею и голые лодыжки. Гидеон сидел, сгорбившись над чашкой, так и не вымытой от остатков утреннего кофе — сидел в тишине, один.  Элли появилась на пороге так же тихо, как туман над Альпами в прошлые выходные. Она остановилась, всматриваясь в полумрак и едва слышно вздохнула.   — Не спиться? — Спросила она хриплым ото сна голосом. Гидеон не ответил. Он не хотел будить её, не в такой час, не зная, как тяжело ей порою дается сон.  Она не стала настаивать, просто прошла внутрь. Её шаги были медленными и мягкими, словно пред ней на стуле сидел настороженный филин, готовый сорваться с места от малейшего шороха. В темноте её силуэт был едва различим, но, по знакомым движениям, Гидеон понял, что она пытается дотянуться до выключателя старой лампы — той самой, что он когда-то забрал из дома матери и почему-то поставил на холодильник. Теплый свет наполнил кухню раньше, чем он успел предложить помощь. Элли поставила чайник и, почти наугад, выбрала чай. Неожиданно для себя Гидеон обнаружил, как сильно пересохло у него в горле. Теперь его взгляд был прикован к полыхающей темно синем пламенем конфорке. Девушка, тем временем обошедшая его со спины, забрала чашку, над которой он медитировать последние пол часа, сполоснула и вернула на стол, теперь рядом со своей. В обоих уже была заварка. Залив кипяток, она села за край стола, подобрав под себя колени и подняла на Гидеона свой, все ещё сонный, мягкий взгляд. И тогда он понял, что дальше молчать не сможет. — Прости, — сказал он тихо, — я не хотел тебя будить. — Я знаю, — ответила она так же тихо — ты… тебя что-то беспокоит?   Винтер усмехнулся.   — Нет, не совсем. То есть… да, но не так как ты думаешь. Элли кивнула, сделав небольшой глоток со своей чашки, несмотря на стремительно вздымающейся клубы, очевидно, жгучего дыма. Гидеона всегда удивляло то, с каким бесстрастием она могла выпить кружку только что вскипяченной воды и не обжечь при этом горло. Винтер нахмурил брови, пытаясь понять с чего ему начать, когда почувствовал как его пальцев аккуратно коснулась чужая рука и неторопливо погладила. Для них этот жест значил: «все хорошо, не торопись». И Гидеон немного успокоился. — Я размышлял. — Неуверенно начал он, чувствуя, однако, как слова, до сей поры сидящие где-то глубоко в пищеводе, вот-вот улизнут наружу. Упирается этому не было не сил, не желания, так что он просто продолжил: — В детстве я очень рано понял, что хорошие вещи на долго не задерживается, — сказал он и, поджав губы, добавил, — а затем меня посетила мысль, что порой они вовсе не приходят. Элли глянула на него с пониманием и выдержанной тоской. — С годами стало проще не ждать, — продолжил Гидеон. — Проще считать, что всё плохое закономерно: Насилие, потери, паника — все это замкнутый круг. Он провёл рукой по лицу. — Я никогда не думал, что со мной может случиться что-то, — он поднял свой взгляд на Элли, — настолько хорошее. Не в этом возрасте. Не после всего. — А теперь? — спросила она, чувствуя, как внутри неё все сжалось. — А теперь я в замешательстве. В следующую секунду Гидеон поднялся со своего места и, подойдя к девушке, неожиданно опустился перед ней на колени.  — Я доверяю тебе, — сказал он почти шёпотом, беря её руки в свои. — Так, как никогда никому не доверял. И это пугает меня больше всего. Я… я не знаю, что это за чувство, не знаю как оно называется. Он почувствовал как на его щеку опустилась чужая ладонь. — Я тоже — прошептала Элли, а затем добавила, кажется, ещё тише, — и не хочу знать. Она наклонилась к нему, так, что их лбы соприкоснулись. Ощутив её теплое, неровное дыхание на лице, Гидеон закрыл глаза и позволил себе опереться сильнее, впервые не думая о том, что будет дальше. Чай остывал, их сердца согревались.