В тепле и здравии

***

Когда-то он думал, что, достав пулю из черепа, сможет стереть тот день из памяти. Этого, разумеется, не произошло. По сие время, огнестрельное ранение напомнило о себе периодическими, глухими головными болями. Болеутоляющие, как правило, не давали никакого ощутимого эффекта. Врач предупреждал о возможных последствиях, отмечая, что Гидеону ещё очень повезло, могло быть и хуже. Однако, он находил подобное утешение весьма сомнительным.  Винтер стоял у приоткрытого окна, жадно вдыхая прохладный, февральский воздух, словно надеясь, что тот способен вытеснить его боль. Голова гудела, не резко, скорее пульсирующее, и все же время от времени легкая резь отдавала в виски.  Скрип двери заставил его обернутся. На пороге стояла Элли. Девушка проснулась раньше и, пока Гидеон ещё дремал в неведении, успела принять легкий душ. Она выглядела менее утомленно, чем обычно, и так необычайно… уютно, в своем длиннющим вязаном кардигане, с ещё влажными волосами, и едва заметным следом от зубной пасты на краю рта.  Увидев Гидеона, она сразу поняла, что что-то не так. — Опять? — Тихо спросила она. Гидеон кивнул. Он знал, что боль, как правило, проходит сама, на следующий день. Но до тех пор, ему суждено было оставаться с ней один на один, почти беспрерывно. — Иди сюда, — мягко протянула Элли, и он, почти не задумываясь, позволил ей вести себя за руку.  Она уложила его в кровать, сама присела позади, поставив подушку себе на колени. Гидеон тут же лег на неё, невольно придвигаясь ближе.  Элли запустила пальцы в его отросшие волосы и почти невесомо погладила кожу головы. Её руки были немного холодными, но двигались так мягко и бережно, что Винтеру, должно было, позавидовал бы любой падкий на ласку кот. — Не убирай, — вдруг тихо попросил он. — Не буду. Они лежали так, молча, около часа. Руки Элли все ещё были в его волосах, гладя медленно и терпеливо, изредка массируя кожу у висков. Боль не исчезла сразу, но потихоньку начала отступать. Постепенно Гидеон почувствовал, как его клонит в сон. Он позволил этому случиться и уснул, так и не сменив положения, прямо у неё на коленях. Разбудило его вечернее пение птиц. Комната была залита тёплым, непривычно мягким светом. На часах было чуть больше пяти — он проспал почти восемь часов. И было в этом позднем "утре" нечто необычaйно спокойное, почти нереальное. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить Элли, и подошёл к окну. За стеклом догорал закат — яркий, насыщенный, его тона беспорядочно переливались от малинового к оранжевому, а облака мерцали в свете уходящего солнца. И именно тогда к нему пришло неожиданное осознание: голова больше не болела.