Изумрудные оковы

      Каменный коридор петлял. Воздух становился тяжелее, насыщенный странными запахами — терпких масел, металла и чего-то сладковато-приторного, от чего слегка мутило.       Эву втолкнули в небольшую комнату, освещённую теми же холодными огнями. Помещение напоминало одновременно лечебницу и пыточную.       Вдоль стен тянулись стеллажи с пузырьками, склянками, инструментами из блестящего металла, назначения которых она не понимала. В центре стояло массивное кожаное кресло с ремнями и странными металлическими дугами, а у стены — узкая кушетка, покрытая вытертой кожей.       Человек, стоявший у стола с инструментами, медленно обернулся.       Пожилой, грузный, с обвисшими щеками и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые смотрели на мир с холодным, оценивающим безразличием. Его руки, пухлые и бледные, с короткими, чистыми пальцами, лежали на столешнице, напоминая двух сытых, малоподвижных пауков. От него пахло травами и той самой сладковатой приторностью, что преследовала Эву по коридору.       Он окинул её взглядом, без интереса или жалости.       — Раздевайся, — раздался его голос, высокий, скрипучий, неприятный. — И ложись.       Эва попятилась, вжимаясь спиной в дверной косяк. И дёрнула руками в бесполезной попытке освободиться.       — Нет, — выдохнула она.       Лекарь даже бровью не повёл, только устало вздохнул и перевёл взгляд на охранника.       — Ты для зрелища здесь? — осведомился он ядовито. — Освободи и выйди вон.       Охранник, коренастый детина, усмехнулся, но повиновался. Снял оковы с девичьих запястий, освобождая онемевшие конечности, и удалился.       Эва осталась одна с этим человеком. Растирала затёкшие руки, ощущая, как под кожей пробегают иголки возвращающегося кровообращения, и лихорадочно искала взглядом путь к отступлению.       Окон не было. Дверь одна. И за ней — тот, кто затащит обратно только по команде грузного старика.       Лекарь подошёл к девушке ближе. Его маленькие глазки смотрели на неё с холодной усталостью.       — Послушай меня, девочка, — прошептал доктор. — Я здесь не для того, чтобы мучить тебя. Хотя могу. И поверь, умею это делать так, что ты сама взмолишься о продолжении осмотра. Моя задача — определить твою стоимость. Целостность. Понимаешь?       Эва вздрогнула. А лекарь уловил её дрожь, уголок его тонких губ дёрнулся в подобии усмешки.       — Вот видишь, до тебя доходит. Раздевайся. Времени у меня мало.       Эва стояла, вцепившись пальцами в воротник платья, мятого, испачканного кровью и грязью, последний кусочек родного мира. Снять его значило отдать последнее. Но старик ждал, и его молчание казалось тяжелее любых угроз.       Медленно, дрожащими пальцами, она расстегнула крючки. Платье упало к ногам лужей серой ткани. Осталась лишь нижняя рубашка из грубого полотна.       — Всё, — коротко приказал доктор.       Эва зажмурилась, стянула рубашку через голову и, не открывая глаз, босиком, по ледяному полу прошла к кушетке. Легла на жёсткую кожу, обхватив себя руками. Холод пробирал до костей, но она не чувствовала его. Только стыд, такой жгучий, что казалось, кожа плавится.       Лекарь подошёл, его пухлые пальцы коснулись её запястья, проверяя пульс.       — Имя? — спросил он, достав из кармана халата блокнот и огрызок карандаша.       — Эвелор Шертис, — прошептала девушка в потолок.       — Сколько лет?       — Восемнадцать.       — Месячные когда были в последний раз?       Вопрос прозвучал буднично, словно они говорили о погоде. Эва ощутила, как краска заливает щёки, шею, грудь. Она не могла заставить себя ответить.       Старик поднял на неё холодный взгляд.       — Я жду. Это важно. Мне нужно знать, не беременна ли ты. Или, может, ты предпочитаешь, чтобы я догадался сам, но с применением более неприятных методов?       — Три недели назад, — выдохнула Эвелор едва слышно.       — Регулярные?       — Да.       — Мужчины были?       Эва дёрнулась, как от пощёчины.       — Нет, — просипела она.       — Я не слышу.       — НЕТ! — выкрикнула девушка отчаянно, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, брызнули из глаз.       — Хорошо, хорошо, — равнодушно пробормотал лекарь, делая пометки в блокноте. — Болезни? Хронические? Слабость, головокружения, обмороки? Что-нибудь, о чём мне стоит знать, прежде чем я поставлю свою печать?       — Нет. Ничего.       Он отложил блокнот и подошёл к стеллажу. Снял с полки необычный прибор — стеклянную сферу, оправленную в медные кольца, от которых тянулись тонкие металлические стержни. Внутри сферы пульсировал мутный, молочный туман.       — Это магический анализатор, — пояснил без надобности. — Будет немного холодно и странно. Не дёргайся.       Он поднёс сферу к лицу Эвелор, и туман внутри вдруг ожил, заклубился активнее, меняя цвет с молочного на бледно-зелёный. Доктор удовлетворённо хмыкнул.       — Интересно. Редкий магический фон. Киррийка, значит. Ну-ну.       Он начал водить сферой вдоль её тела, не касаясь кожи. Там, где проходил прибор, возникало ощущение лёгкого покалывания, мурашек, словно по коже проводили сухим, холодным пером. Эва лежала, не шевелясь, вцепившись пальцами в края кушетки.       — Повернись на живот.       Она подчинилась, чувствуя себя бесконечно униженной, раздетой, разобранной на части равнодушным взглядом и холодным прибором.       Старик провёл сферой вдоль позвоночника, задержал у поясницы. Туман окрасился бледно-розовым.       — Здорова, — констатировал он, ставя прибор на стол. — Органы в порядке, магический потенциал низкий, девственность подтверждаю. Ценный экземпляр.       Лекарь отошёл к столу, взял какую-то металлическую палочку с закруглённым концом, которая слабо засветилась, когда он коснулся её пальцем. Эва, услышав шаги, перевернулась обратно, прикрываясь руками.       — Что это? — выдохнула она, глядя на прибор.       — Глубокий осмотр, — равнодушно бросил доктор, приближаясь. — Будет неприятно, но терпимо. Расслабься, иначе сделаю больно.       Эва зажмурилась, ощущая, как холодный металл касается её тела, и сквозь него проникает нечто чуждое, ледяное, выворачивающее наизнанку.       Это длилось всего несколько мгновений, растянувшихся в вечность. Девушка кусала губы до крови, чтобы не закричать, и считала про себя удары сердца, чтобы не сойти с ума.       Наконец старик убрал прибор.       — Всё, — сказал он, отворачиваясь к столу, чтобы сделать последние пометки. — Одевайся.       Эва, трясущимися руками, натянула рубашку, потом платье. Ей казалось, что её кожа больше никогда не станет чистой, что прикосновения этого человека останутся на ней навсегда.       Доктор, не глядя на неё, поставил на документе какую-то печать.       — Здорова, девственна, пригодна, — произнёс он в пространство, — для статуса «торхи».       Дверь внезапно отворилась, и охранник шагнул внутрь, хватая Эву за локоть.       Её выволокли обратно в коридор, и только тогда, когда каменные стены вновь сомкнулись вокруг, Эвелор позволила себе разрыдаться, беззвучно, чтобы не доставить удовольствия тем, кто её тащил. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью прикушенной губы, но никто не обращал на них внимания...       Обратный путь показался Эве бесконечным. Она почти не чувствовала ног, не различала поворотов, только железную хватку охранника на локте и собственные слёзы, которые наконец иссякли, оставив после себя лишь пустоту и противный привкус крови во рту.       Её снова втолкнули куда-то.       В новой комнате, неожиданно светлой по сравнению с мрачными коридорами, горели десятки светильников, разливая ровное, тёплое сияние. Но главное — здесь были пленницы.       Много.       Они сидели на низких скамьях вдоль стен, стояли группами, лежали на подушках, брошенных прямо на каменный пол.       Разные.       Светлокожие и смуглые, темноволосые и рыжие, гибкие и пышнотелые. Их объединяло одно — молодость. Самой старшей на вид казалось не больше двадцати пяти, самой младшей — от силы четырнадцать. И все они были невероятно хорошенькими.       Эвелор стояла у порога, растерянная, грязная, в своём единственном измятом платье, ощущая на себе десятки взглядов, любопытных, равнодушных, оценивающих, сочувствующих.       К ней тотчас же подскочила невысокая, щупленькая девушка. Хрупкая, с тёмными спутанными волосами, и огромными карими глазами, лет шестнадцати. На её тонкой шейке поблёскивал металлический обруч.       — Снимай быстрее, нужно переодеть тебя, пока не пришли. У нас мало времени, ну же! — выговорила она скороговоркой, и её руки уже потянулись к вороту платья Эвелор.       Эва отшатнулась так резко, что ударилась спиной о дверь. Руки сами взметнулись, защищая горло, грудь, и она оттолкнула маленькую рабыню, может быть, сильнее, чем следовало. Та отлетела на шаг, удивлённо хлопая ресницами.       — Не трогай меня! — голос Эвы сорвался на крик. — Где мой брат?! Где Арнок?! Меня привели сюда, а он там… я должна его найти, я…       Дверь позади распахнулась, едва не ударив её по затылку. Явился охранник, не тот, что вёл её, а другой, с перебитой переносицей и тупым, злым взглядом.       — Заткнись! — рявкнул он так, что девушки на скамьях вздрогнули и вжали головы в плечи. — Ты здесь, чтобы молчать и делать, что велят. Ещё раз пикнешь про брата, отправишься в общий загон к мужикам. Там быстро поймёшь, что к чему. Уяснила?       Эва замерла, прижимаясь к косяку. В его глазах она не увидела ни капли блефа.       Он точно сделает, что обещал. Просто, буднично.       — Я-ясно, — выдавила она, чувствуя, как горло сдавливает новый спазм.       Охранник исчез так же внезапно, как появился.       Эва стояла, не в силах двинуться с места. Маленькая рабыня поднялась с пола, отряхивая колени, и снова приблизилась, уже осторожнее, с опаской. В руках она держала какой-то немыслимый предмет одежды.       — Послушай, — заговорила девушка тихо, примирительно. — Я понимаю, ты напугана. Я была такая же поначалу. Но если ты не переоденешься, они сделают это сами. И тогда будет больнее. И унизительнее. Поверь мне.       Эва наконец посмотрела на то, что девушка предлагала ей надеть. И её передёрнуло.       Пеньюар из тончайшего, почти невесомого шёлка, откровенно прозрачный, расшитый блёстками и пайетками, которые, кажется, были призваны не скрывать, а лишь подчёркивать то, что под ними находилось.       К наряду прилагалась накидка-вуаль, ещё более прозрачная, чем сам пеньюар. Весь комплект был не просто открытым. А кричаще, вызывающе вульгарным.       Она теперь вещь, предназначенная для одного…       — Это… это что? — прошептала Эва, отшатываясь от одеяния, словно от ядовитой змеи.       — То, в чём товар смотрят, — просто ответила девушка. — Покупатели не хотят гадать, что там под тканью. Им нужно видеть всё. Давай, не тяни. Сними своё, оно всё равно грязное и рваное.       — Я не могу, — выдохнула Эва. — Не надену это. Я лучше…       — Что? — раздался сбоку спокойный, чуть насмешливый голос. — Умрёшь? Не советую. Они умеют возвращать с того света. И потом будет в десять раз хуже.       Эва резко обернулась. Девушка, отпустившая едкое замечание, поднялась с подушки и подошла почти вплотную.       Светло-русая, с волосами, струящимися по плечам мягкими волнами. И глаза, янтарные, яркие, с кошачьим разрезом, смотрели на Эвелор с холодноватым интересом, но без враждебности. В них было что-то цепкое, оценивающее и странное, обманчивое тепло, точно у хищника, который пока не голоден.       Пленница, примерно одного возраста с Эвой, может, на год-два старше, была облачена в этот чудовищный наряд, но выглядела в нём почти грациозно, не вульгарно. И тронула Эвелор за руку, спокойно, но крепко.       Просто твёрдое, уверенное прикосновение.       — Меня зовут Луса, — сказала она негромко, глядя Эве прямо в глаза. — Послушай меня. Сейчас ты разозлена, напугана и хочешь найти брата. Это правильно. По-человечески. Пока забудь! Не вычеркни из сердца, а спрячь так глубоко, чтобы никто не догадался. Твоя главная задача — выжить и не сломаться до того, как появится шанс что-то изменить. Если будешь дёргаться, рыдать, отбиваться, тебе конец!       Луса чуть сжала пальцы Эвелор.       — Мёртвая, ты брата не увидишь точно.       Эва посмотрела в янтарные глаза мудрой не по годам красавицы и прочла в них истину.       Жестокую, холодную, но верную. Луса не врала и не утешала. Она просто говорила, как есть.       — Я… поняла, спасибо — вымолвила Эва, и её плечи обмякли.       Луса кивнула, отпуская её руку, и повернулась к маленькой рабыне, которая всё ещё стояла с пеньюаром.       — Давай сюда, — сказала она, забирая одеяние. — Я помогу.       Рабыня благодарно кивнула и упорхнула к дальним скамьям.       Луса повернулась к Эвелор.       — Отворачивайся к стене, если стесняешься. И помни: выживают те, кто умеет приспосабливаться.       Эва приняла совет Лусы и отвернулась, руки её задрожали так сильно, что пальцы не слушались. Холодный камень стены под ладонями показался единственной реальной точкой опоры в этом кошмаре. Сзади слышалось тихое, терпеливое дыхание прекрасной пленницы.       — Давай помогу, — тёплые и нежные пальцы коснулись завязок на платье. — Не зажимайся так. Дыши.       Эва пыталась дышать, но воздух застревал в горле колючим комком. Луса действовала быстро и ловко. Платье упало на пол, и Эвелор осталась в одной нижней рубашке, снова ощущая себя бесконечно уязвимой.       — Подними руки, — скомандовала Луса, и через мгновение невесомый шёлк скользнул по телу, облегая его, словно вторая кожа.       Эву пробрала дрожь.       — Готово. Можешь повернуться.       Эвелор медленно обернулась. Луса окинула её оценивающим взглядом, чуть склонив голову.       — Хорошо.       Эва обхватила себя руками, пытаясь прикрыться, но это было бесполезно.       — Я не могу так… — прошептала она.       — Сможешь, — отрезала русоволосая красавица. — Привыкнешь. Пошли, сядем. Тебе нужно успокоиться.       Она взяла Эвелор за руку и повела к подушкам.       Эва села, поджав ноги и обхватив колени руками — единственная доступная поза защиты. Луса устроилась рядом.       Некоторое время они сидели молча. Эва взглянула на других девушек — кто-то перешёптывался, кто-то тупо смотрел в стену и всхлипывал.       — И… как ты сюда попала? — спросила Эвелор.       Луса помолчала, глядя куда-то в пространство. Её янтарные глаза будто подёрнулись дымкой воспоминаний.       — Я с севера. Где море сковано льдом, и штормит так, что скалы дрожат. С маленького острова. Там правил мелкий барон, владелец замка на утёсе и пары рыбацких деревушек. Я была у него служанкой.       Она усмехнулась.       — Сирота. Родителей не помню, они умерли. Барон меня приютил, вырастил. Не из доброты, конечно. Он готовил меня… к себе в наложницы. Когда мне исполнилось шестнадцать, он должен был… ну, ты понимаешь.       Эва сжалась ещё сильнее.       Шестнадцать лет! Луса оказалась совсем молоденькой, хотя выглядела старше. Бедная девушка!       — Я боялась его, но думала, что это моя судьба. Лучше быть наложницей барона, чем умереть с голоду. И вдруг пришли араргцы. — Луса повела плечом, словно отбрасывая неприятное воспоминание. — Наше маленькое «государство» проглотили за день. Барона убили, замок сожгли, а меня и ещё нескольких девушек — сюда. Как скот.       Девушка повернулась к Эвелор, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то тёплое.       — Твоя очередь.       Эва замялась, собираясь с мыслями.       Говорить о доме было больно.       — Я из Киррии. Княжество такое, в горах, — начала она тихо. — Из деревни Элдхолм. Мой отец фермер. Мать умерла, когда мне было три. Мачеха… Дора. Она меня не любила. Мой брат, Арнок. — Голос дрогнул, но Эва продолжила. — Ему двенадцать. Он такой… светлый, весёлый. Я его обожаю. Мы часто гуляли в лесу, я знаю там каждую тропинку. Лес… место, где я была собой. Там растут среброели, звончатка, вечножилы, а по ночам летают парусники…       Она говорила и говорила, выплёскивая всё: мачехины придирки, ухаживания Ирика, красоту Озера Слёз, песенку о русалках и феях, отстранённость отца, которого, может быть, уже нет в живых.       Как налетели солдаты с двухцветными волосами, как горела ферма, как драконы ревели в небе, как Арнока оторвали от неё.       — Я не знаю, где папа, — закончила Эва с истерикой. — Луса, я не знаю, жив ли он. А Арнок так кричал, когда меня уводили…       И её прорвало.       Рыдания вырвались наружу, раздирающие горло. Эва закрыла лицо ладонями, её плечи затряслись, слёзы потекли сквозь пальцы, и ей было всё равно, как она выглядит. Впервые с того момента, как её выдернули из кладовки, девушка позволила себе плакать по-настоящему.       Луса не обнимала её, не гладила по голове. Она просто сидела рядом, положив свою ладонь поверх руки Эвелор, тёплую, надёжную.       Но эхо её рыданий разнеслось по комнате.       Где-то слева всхлипнули. Эва сквозь мутную пелену увидела темноволосую девушку, застывшую, по её щекам тоже текли слёзы. А у стены забилась в беззвучном плаче совсем юная малышка, с рыжими кудряшками. Даже та, что сидела с отсутствующим видом, вдруг моргнула несколько раз подряд, и её глаза заблестели влагой.       Комнату заполнили приглушённые всхлипы и тяжёлое дыхание. Слёзы оказались заразными. Каждая из пленниц плакала о своём: о доме, потерянных родных, о себе, будущем, которое превратилось в чёрную дыру.       И только несколько девушек сидели с каменными лицами, глядя в стену. Они уже выплакали всё, что могли.       Или внутри у них ничего не осталось.       Сколько это продолжалось, Эва не знала. Может, минуту или полчаса. Время в этом месте текло иначе.       Вскоре пришли трое конвоиров. Самый рослый, с лицом, изрезанным шрамами, окинул комнату равнодушным взглядом.       — Подъём, — рявкнул он. — Построение. На выход.       Девушки повскакивали, судорожно поправляя свои прозрачные наряды. Кто-то всхлипнул в последний раз и быстро вытер слёзы.       Луса поднялась с грацией кошки и протянула руку Эве.       — Вставай, — сказала она негромко, но твёрдо. — Что бы ни случилось дальше, не показывай им страх.       Эва, шатаясь, поднялась на ноги. Голова гудела от слёз, глаза опухли, но она кивнула. Рядом с юной, но сильной душой Лусой она чувствовала себя чуть увереннее.       Их выстроили в колонну по двое. Эвелор оказалась рядом с Лусой. Впереди встала темноволосая крупная девушка, позади — та самая рыжеволосая девочка, которая всё ещё тихо всхлипывала.       — Не оглядывайся, — шепнула Луса, когда колонна тронулась. — Иди вперёд и смотри прямо перед собой.