Счет до двенадцати

— Просыпайся, соня. Но Уилл уже давно не спал. Такое яркое, неподходящее к сегодняшнему дню солнце давно выдернуло его из мира кошмарных снов и уже второй час облизывало солёные от слёз щёки. Сегодня очередное четвёртое июля. Очередной День независимости. Очередной день Жатвы. Он осознал практически смехотворную противоречивость этих дат и событий слишком рано — в свой первый день в школе, после знакомства со своей классной руководительницей. Это была тучная женщина лет пятидесяти, с искривившейся от давления времени оправой очков и вечно красными щеками. Её неряшливая гулька на голове надоедливо покачивалась, пока она не менее надоедливо расхаживала туда-сюда вдоль доски и инструктировала первоклассников об общественных обязанностях их новоиспечённых социальных ролей. В тот день он узнал про Голодные Игры, проводящиеся уже шестьдесят пять — на тот момент — лет. И о Жатве, безвозвратно отправляющей на Арену Игр всех, кроме одного трибута-победителя. Жатва проводится раз в год — в День Независимости, выбирая будущих воинов вытягиванием бумажек с именами всех жителей Дистрикта из стеклянных шаров. Имя вписывается каждый год по одному разу, пока тебе не исполнится восемнадцать лет — пока ты не будешь свободен хотя бы от этого. Можно увеличить свои шансы отправиться на бойню за возможность избежать голодной смерти — добавить одну бумажку с твоим именем, но получить тессеры. За тессеры целый год дают зерно и масло на одного человека, а одним июльским днём — улицы слышат чуть более громкие молитвы одной семьи. Вечером того понедельника Уилл вернулся домой с несвойственной ему угрюмостью. Может, к счастью, а может, к сожалению, его мама Джойс была чересчур тревожной и участливой женщиной, поэтому приняла на себя удар маленьких, только зародившихся взглядов. Но рано или поздно это осознание происходит у всех жителей дистриктов, не считающихся домашними капитолийскими животными. Те даже и представить себе не могут, что Мартина Бреннера можно не любить. — Как прошёл твой первый день? Семилетний мальчишка, потупившись, смотрел вниз. Как будто в простеньких шнурках поношенных кроссовок можно было найти ответы на его слишком сложные вопросы. — Почему Жатва проходит в День независимости? Разве Жатва и Игры — это не про зависимость? Тяжёлый родительский вздох. В следующем году её старшему сыну Джонатану придётся пережить свою первую Жатву. И второй раз проходить через такой диалог ей очень не хотелось. Через пять лет и Уиллу придётся встать в шеренгу маленьких детей, откуда жалкая бумажка и вооружённый миротворец (будто двенадцатилетний ребёнок может нанести хоть какой-то вред этой отполированной белой броне) могут выдернуть только-только начавшуюся жизнь на арену смерти. В этом году должны состояться 75-е Голодные игры. По законам Панема каждую четверть века правила Игр преобразуются в «особенные» и получают пафосное название «Квартальная бойня». Как будто уже приевшиеся «обычные» Игры нужно разбавлять чем-то особенно жестоким, чтобы жителям Капитолия попкорн перед плазменными телевизорами казался вкуснее, а ощущения — острее. О том, какую изощрённую фантазию в этом году подготовили им Распорядители Игр, Панем узнает уже на самой Жатве. Уиллу Байерсу удалось проскочить уже пять жеребьёвок, и этим летом у него была единственная задача — пережить свою предпоследнюю кровавую лотерею. За многие голодные годы ему приходилось неоднократно брать продовольственные тессеры, плата за которые — тридцать один раз упомянутое в бумажках внутри стеклянного шара его имя. Тридцать один шанс быть убитым. Смыв с себя слёзы сожаления и неприятного предвкушения, он сел за стол к маме и брату. Джонатан уже три года как был в безопасности, но это не доставляло ему ни капли радости. Завтрак сегодня был скудный, но, по меркам классического «ничего», праздничный. Овсяная каша на воде. Как бы они ни трудились в полях зернового Дистрикта 9, от сельского хозяйства им оставались только слова. Селом можно было назвать их самое малочисленное во всём Капитолии население, а хозяйством — вечные тревожные домашние дела матери. В траурной тишине кухни Байерсов можно было оглохнуть от звука собственных челюстей, перемалывающих пресный овес. Но Уилл и Джонатан, сами того не подозревая, всегда старались делать это музыкально. С раннего детства старший брат заталкивал на подкорку Уилла вкус к музыке, так что в доме уже не оставалось пластинок, которые были бы прокручены менее сотни раз. И так, каждый в своем маленьком мирке создавал музыку из перемолотого зерна, лишь бы не слышать тяжелое дыхание матери и не ловить мрачные взгляды друг друга. Только быстрее опустошить тарелку и дослушать съедобную пластинку. — Спасибо, мам. Было очень вкусно. Увидимся на площади, — Уилл никогда не хотел беспокоить мать чем-либо, так что даже после сухих пшеничных злаков мог убедить её, что наелся. Заглушая звуки урчащего живота в объятиях с матерью и братскими похлопываниями по спине, он выбежал из дома и со всех ног пустился к своему лучшему (и единственному) другу Майку Уилеру. Семья Уилеров жила гораздо лучше, чем Байерсы, но всё ещё бедно по сравнению с приближёнными к Капитолию дистриктами, и чувство стыда часто настигало Уилла на пороге дома их большой семьи. Миссис Уилер всегда предлагала ему перекусить такими редкими в их краях фруктами, но зернышки гордости в пустом желудке каждый раз заставляли Уилла вежливо, пусть и неохотно, отказаться. К счастью, в этот раз Майк вылетел из дома без надзирающей за спиной мамы. — Слава богу, сегодня обошлось без плаксивых утешений, — сказал Майк, поспешно обнимая Уилла и сбегая подальше от дома по подъездной дорожке. — Только этого ещё не хватало. Нервничаешь? Уилл любил утро каждой Жатвы за то, что Майк мог хоть на секунду — пусть и из страха и сочувствия, пусть не закладывая ничего глубинного в этот жест — обнять его. Он понимал, что так думать ужасно и эгоистично, но такое тепло ему было нужно, а получал он его лишь когда выглядел жалко. Когда он сильно заболел скарлатиной, когда маленьким ребёнком страдал от ссор родителей и безразличия отца, когда через пару часов его имя могло прозвучать в звенящей тишине главной площади и всплыть в следующий раз уже пушечным выстрелом, извещающим о гибели трибута. Но Уиллу было без разницы. Его устраивал и такой расклад. Его устраивали и такие объятия. — Шутишь? Конечно, спокоен. Спокоен за каждую тридцать одну бумажку в шаре. — Уилл наигранно рассмеялся, потому что мрачная атмосфера четвёртого июля уже стояла ему поперёк горла. Но Майк эту шутку смешной не счёл и лишь угрюмо хмыкнул. — Ладно. Пойдём? — Да. Никогда не знаешь, с чего начать диалог, если этот разговор может стать последним. Утро 4 июля у этих двоих всегда проходило в тишине, но в этом молчании на самом деле было слишком много всего. Уилл больше переживал за Майка, чем за себя, хотя и имел в пять раз больше шансов быть вытянутым на жеребьёвке. И осознание того, что в молчании Майка хранится большое волнение за него, угнетало. Уилл ненавидел, что может заставлять кого-то переживать. Пыльная улица перед главной площадью встречала детей и взрослых, подростков и пожилых. Детей было до смешного (по правде говоря, страшного) мало, если смотреть на Жатвы других дистриктов, население которых превышало девятый в четыре–пять раз. Каждое высмотренное детское лицо было очередным парализованным страхом нервом Уилла. Он не мог заставить себя сделать шаг, разделяющий улицу и главную площадь. Майк положил руку ему на плечо, затем обхватил за дальнее предплечье и утянул за собой. Друзья заняли свои места в шестом ряду, предназначенном для семнадцатилетних парней. Через несколько минут на деревянную — уже практически обвалившуюся — сцену вышла стройная женщина в невероятных нарядах: её тело украшал золотой корсет, который выглядел так, словно одно лишнее движение — и он скуёт в удушающем захвате капитолийку Лавинию Бран. Уиллу было стыдно находить в этом мероприятии что-то интересное и захватывающее, но как художник он не мог устоять перед нарядами Лавинии. Он каждый раз с интересом разглядывал её серебряные, розовые, зеленоватые парики, украшенные цветами блузки и юбки, стальные подплечники и многослойные платья. Он винил себя за эту искру в глазах, когда старательно запоминал каждую складку, оттенки, бархатные бутоны. И не меньше вины он испытывал, когда ночью после Жатвы с мерзким воодушевлением зарисовывал эти наряды со всеми деталями, пытаясь в точности повторить глубину цвета, пока Лавиния Бран везла в капитолийском поезде двоих детей на верную смерть. Бран, как всегда, начала день с приветственной речи о величии Капитолия и напоминаний о том, сколько всего власти делают для Панема. Уилл неловко прижал руку к кривой заплатке на своих шортах, которые донашивал за Джонатаном. — Ну а теперь перейдём к правилам нашей Третьей Квартальной бойни! — вскрикнула Лавиния, разворачивая запечатанный чугуном конверт. — В честь годовщины пятидесятых Голодных игр дистрикты должны предоставить двоих трибутов одного пола в чередующемся порядке, начиная с Дистрикта 1 и их двоих парней! Уилл оторвался от неестественно красной розы в её парике и недоумённо посмотрел на конверт в её руках. Как только он понял, что прослушал правила Жатвы, он повернулся к Майку и хотел было спросить, что только что сказала Бран, но Майк его опередил. Он лихорадочно трясся и загибал пальцы, ритмично шепча что-то себе под нос, и, загнув девятый палец, с абсолютно потерянным выражением лица посмотрел на Уилла: — От нашего дистрикта нужно будет предоставить двух парней. В этот момент Лавиния закончила перечислять дистрикты и относящихся к ним трибутов и как будто вторила нетерпеливому Майку: - От Дистрикта 9 должны быть предоставлены двое мужчин! Уилла сковал ужас. И Майк, судя по всему, разделял его чувства. Майку не приходилось брать так много тессеров, как семье Байерсов, но как минимум на три Майка Уилера он увеличил себе шансы. А теперь их возможность быть выбранными увеличилась ещё вдвое. Со стороны девочек послышались облегчённые вздохи, чьи-то мамы завыли и разразились жуткими рыданиями. Неясно, кто и почему плакал: то ли от облегчения за дочь, то ли от страха за сына. — Ну что же, тогда Дистрикту 9 шар с дамами больше не нужен! — прощебетала Лавиния и, видимо, для напускной зрелищности вытолкнула сферу со сцены и дала ей разбиться вдребезги, выпуская из стеклянной клетки бумажных птичек, чьи семьи сегодня смогут спать спокойно. — Тогда сразу к мужчинам! Майк стоял неподвижно и, казалось, практически не дышал. Уилл ничего не видел. Его глаза застелила пелена, и он думал уже не о тридцати одном, а о шестидесяти двух Уиллах Байерсах, которых могут захватить острые искусственные когти Лавинии Бран. И как минимум о пятнадцати бумажках Майка Уилера. Второе имя, несмотря на гораздо меньшие поводы для беспокойства, волновало его сильнее. Майк тревожно постучал костяшками по его руке, как бы говоря: «Не бойся, я с тобой». Лавиния Бран с неподдельным интересом копалась среди бумажек. Резким движением она выдернула белый свёрток и забавно поковыляла обратно к микрофону на своих огромных каблуках сантиметров пятнадцати. Улыбнувшись во все заточенные неестественным путём зубы, она развернула кусок бумаги и оглушительно прокричала в и без того выкрученные на максимум динамики: — Майкл Уилер! На побледневшем лице Майка веснушки стали настолько яркими, что можно было подумать, будто он попал под обстрел капель оранжевой краски с сухой кисти. Толпа парней расступилась, открывая Майку тропу, и это действие до боли напоминало похоронную процессию. Его лицо теперь отчётливо было видно со сцены. — Ой! А вот и наш Майкл! Не стесняйся, проходи на сцену, душка! В глазах Майка не читалось ничего. Они блестели, как две пустые стекляшки, мужественно сдерживающие слёзы. Последнее, чего бы он хотел, — это быть подхваченным за руки двумя безжизненными механизмами, за которыми вряд ли прячется человеческая душа; но где-то там, за чёрными стёклами их стыдливых шлемов, есть лицо — лицо власти и смерти. Не давая им шанса украсть его последние шаги на воле, он твёрдо, хоть и на покачивающихся ногах, двинулся в сторону деревянной коробки, прямиком к Лавинии. Может, смерть и заберёт его, но властвовать над минутами его свободы он не даст. Уши Уилла проглотили этот едкий вихрь, разъевший тишину; на языке застряло имя, которое он произносил столько раз, которое никогда не должно было принадлежать Лавинии Бран, не должно было иметь отношения к Капитолию и Играм; он никогда не допускал волнениям брать контроль над его мыслями, запрещал страху рисовать картинки прощания, протестовал переживаниям Майка. — Да у пятерых парней с моей улицы каждый год по десять бумажек прибавляется, а твоё там записано и то меньше. Нифига тебя не вытянут, Майк. — Уилл, ты не догоняешь? Шанс есть всегда! — Твой — ничтожно мал. Скорее уж меня, чем тебя, — вечно шутил Уилл. — Так что не парься. Иногда такие разговоры перетекали в настоящие ссоры. Майк злился, что Уилл так легко говорит о своей возможной «победе» на жеребьёвке, а Уилла расстраивало, что Майк переживает. А уж тем более если он переживает о Уилле. Где-то из толпы прорезался оглушающий визг — это была миссис Уилер. Она всегда была гиперопекающей матерью, но, как бы ни старалась, со своими детьми сблизиться ей не удавалось. По бокам её облепили заплаканная дочь Нэнси, вырвавшаяся из оков Жатвы три года назад, и безучастный муж Тед, на лице которого, казалось, не было вообще никаких эмоций, разве что стыд за крики собственной жены, теряющей на глазах сына. Рядом с Нэнси молча пускала слёзы одиннадцатилетняя Холли Уилер, отстающая от возраста первого ряда на церемонии Жатвы всего на год. Но Уилл не мог это полностью осознать. На его руке обжигающе тлели следы от костяшек Майка. В голове ревело и звенело, перед глазами застыла отдаляющаяся фигура семнадцатилетнего подростка, который обещал сегодняшним вечером провести еженедельную подвальную игру в «Подземелья и Драконы». На долю секунды Уилл потерял сознание, но, не успев удариться деревянными ногами о землю, его подхватил стоящий рядом Трой Уолш, который, вообще-то, всегда издевался над аутсайдерами. Можно избивать и травить сверстников сколько угодно, но ты никогда не будешь готов проводить их на бездушные рельсы, увозящие в обитель смерти от холодных ножей Капитолия. Уолш подрабатывал на фабрике по перемалыванию зерна последние пару лет и успел нарастить там неплохие бицепсы. Когда он вернул Уилла в вертикальное положение, придерживая его обмякший локоть твёрдой мускулистой рукой, все начало проясняться. Глаза Уилла начали метаться из стороны в сторону, когда он осознал, что сейчас произошло. Пару секунд раздумий. Он знал, что ему нужно делать. Но не успел. Лавиния Бран уже запустила тощую, но в меру худую по меркам современной капитолийской моды руку и незатейливо перемешивала гору белых свёртков. Солнце вновь показалось из-за облаков и отражалось от стеклянной сферы, слепя глаза, поэтому угадать, в какой именно момент Бран резко зацепила своими розовыми ногтями-лезвиями второго трибута, было трудно. Но она уже весело, чуть ли не приплясывая, шла на середину сцены. Чтобы сохранить мерзкую, черную интригу, Лавиния медленно развернула клочок. Скорее оскалившись, чем улыбнувшись, она открыла рот: — И наш второй трибут… Джон Харви! Уилл знал этого мальчишку. Это был его первый год на Жатве: мальчику только-только исполнилось двенадцать лет, и шанс того, что единственное упоминание среди горы макулатуры будет вытянуто, был ничтожно мал. Но сегодня фортуна показала ему клыки. Джон Харви был пятиклашкой, опоздавшим с началом обучения на год, за что над ним иногда подтрунивали в школе. Уиллу всегда было особенно тяжело наблюдать эту картину, ведь его сердобольная мать посвящала всю семью в чужие несчастные судьбы. Семейство Харви потеряли мужа-отца-кормильца много лет назад, и миссис Харви осталась одна с тремя детьми. Самый младший, но уже не по годам отважный и серьёзный Джон в свои шесть лет отправился подрабатывать на поля. От ребёнка мало что можно ожидать, а он и самых маленьких ожиданий оправдать не мог: имитируя процесс удобрения, он подворовывал плоды земель. Именно поэтому он пропустил год поступления в первый класс. Из-за положения семьи он был до боли тощим, глаза ужасающе глубоко западали в глазницы, а его выпирающими скулами можно было поцарапаться. Нет, этот славный малый не должен садиться в навороченный поезд. Но будь это кто угодно другой, даже самый крепкий и сильный подросток Дистрикта 9, Уилл бы поступил так. — Я доброволец! Слова ждали освобождения с языка уже пару минут. Уилла убивало осознание того, что он не смог сделать этого раньше — вызваться не вместо обреченного Джона Харви, а спасти Майка. Принять на себя его ношу, вытолкнуть со сцены и унять крики миссис Уиллер, больше никогда не позволить Майку взойти на эту сцену; разве что ему сильно не повезёт в его последнюю в жизни Жатву в следующем году. Но Уилл бы об этом уже не узнал. Он отдал бы своё сердце за его жизнь. Маг наслал бы заклинание спасения на храброго Рыцаря, как он часто проворачивал в их партиях в «Подземельях», а может, это было бы заклинание телепортации, но это не так важно. Эти два слова были бы числом двадцать на кубике и одной спасённой жизнью. Даже ценой его собственной.