Счет до двенадцати

Вся робость и несмелость Уилла теперь были сжаты в кулак. Теперь он точно знал, почему и зачем оказался сегодня здесь. — Ах! Какой неожиданный и щепетильный поворот! Доброволец в девятом дистрикте! — Лавиния Бран, кажется, вот-вот должна была взорваться от счастья и предвкушения лишних минут эфира, которые она будет размусоливать в золотых кругах Капитолия весь следующий год. — Подходи сюда, милый мальчик! Ужасные место и обстоятельства, чтобы обвязаться ярлыком «милый мальчик». Хотя для семнадцатилетнего подростка в любом месте и в любое время такое прозвище не стало бы предметом гордости. Всё ещё ничего не слыша, опираясь взглядом лишь на выстроившихся в две линейки юношей, Уилл двинулся к сцене. Из его походки внезапно испарились невинность и стеснение, давно вшитые в личность; вместо этого от груди и в конечности разливались заряды тока, и Уилл даже не мог себе представить, что такие ощущения он вообще может испытывать. Проходя мимо первого ряда, он на секунду заглянул в лицо Джона Харви. Почти прозрачный от истощения малыш раскрыл свои глаза настолько, что их и без того пугающе впалое положение теперь выглядело по-настоящему жутко. Когда-то Уилл стоял в этом же ряду, среди своих одноклассников и знакомых, которым не посчастливилось дорасти до двенадцати лет в этом году, и ужасно боялся за одну-единственную бумажку со своим именем. Но сейчас… Последние пять лет он трусливо, как он думал, сбегал от этой площади, от четвёртого июля, от безжалостной мясорубки, вращающейся в руках Капитолия. Но теперь он остановился и повернулся к холодной машине лицом: страх быть выбранным больше не властвовал над ним. Теперь он выбрал себя сам, выбрал третью Квартальную Бойню, выбрал 75-е Голодные Игры и выбрал жизнь Майка Уилера. Уилл проводил Джона улыбкой. Харви пережил свою первую Жатву. — Что ж, и как зовут нашего героя? — ведущая всё никак не могла усмирить свою мерзкую радость. — Уилл… Уильям Байерс. — Давайте поприветствуем нашего второго трибута и отважного добровольца — Уильяма Байерса! Пока Бран хлопала в ладоши, звеня когтями, площадь отвечала ей гробовой тишиной. Уилл не смотрел на Майка, потому что не знал, что ему придётся прочесть в его лице; но ни одну из существующих в мире эмоций он не был готов принять. Ему вообще не хотелось с ним говорить, потому что на очевидно простые вопросы у него был один ответ — но для него ещё не придумали слов. — Ужасно грустно, — Уилла всегда передёргивало от этой откровенно лицемерной подводки, — прощаться с вами, но церемония Жатвы окончена. Счастливых Голодных Игр и пусть удача всегда будет с вами! Новоиспечённых трибутов увели за деревянные двери позади сцены и проинструктировали о дальнейшем ходе событий. У них было пять минут на прощание с близкими. Их развели по разным комнатам в здании мэрии, и всего через несколько секунд в коморку внеслась, сбивая с ног огромного миротворца, миссис Байерс. — Уилл! Уилл! — Мама… Мать набросилась в объятиях на сына. Уиллу не нужно было видеть её лица, чтобы понять, насколько сильно она сдерживается, чтобы шквал эмоций не раздавил её младшего сына в лепёшку, начинённую виной, стыдом и липким горем. — Зачем! Зачем ты это сделал? — в голосе матери сквозило много чувств: отчаяние, гнев, раскаяние и недоумение, бесконечно метавшиеся и прыгающие, не дающие друг другу даже шанса задержаться на секунду и внятно себя проявить. — Мама, так было… — Что?! Нужно?! Кому? Тебе? Может быть, мне или Джонатану? Ты вообще понимаешь, что ты… Дверь заскрипела, и Джонатана втолкнула рука в белой броне. Отряхнувшись, он шутливо цыкнул и окинул взглядом комнату. — Джонатан! Скажи ему что-нибудь! — на глазах миссис Байерс начали выступать слёзы. — Джонатан! Уилл! Но Джонатану не нужно было ничего спрашивать. Находя себя в отражениях друг друга, старший лишь сочувственно посмотрел на Уилла, и в выступившей между бровями морщинке можно было прочитать: «Я понимаю». Он трепетно, уже без оттенка маминой злости, назвал младшего по имени и сжал в крепких объятиях. Они оба плакали. Плакала и миссис Байерс, присоединяясь к капусте. — Мам, я потом тебе объясню… — начал было Уилл, но не успел закончить. — Нет… Нет… Просто… Просто постарайся вернуться живым, ладно? — голос дрожал, руки сводило нервной судорогой, а на лице блестели три ручья слёз. — Постарайся вернуться живым, — вторил Джонатан. В ответ Уилл лишь тихо всхлипнул. Он знал, что это последний раз, когда вся его семья может поместиться в охапку его сильных рук, и последнее прощание, которое они скажут друг другу вслух. Когда громкие рыдания превратились в тихий скулёж, оказалось, что всё это время эхо в коридоре разносило звуки ревущей белуги — это была миссис Уилер. И немного неуверенных речей Теда. Уилл прекрасно понимал, что, вероятно, там не было произнесено ни одного прощального слова, потому что за истерикой матери они бы просто друг друга не услышали. Тут сеанс преждевременных похорон Уилла Байерса был прерван: в комнату влетели двое мужчин в белом и, не давая опомниться, подхватили маму и брата под руки. — Время вышло. Джойс Байерс, не за просто так известная своим боевым характером, пыталась вырваться: она кричала какие-то наставляющие и нежные слова своему сыну, параллельно отпихивая миротворцев от своих хрупких локтей. Братья обнялись в последний раз, когда быстротечность времени взяла своё. Кричащую Джойс и плачущего Джонатана силой вытеснили из комнаты, и Уилл остался в тишине, сотрясая её всхлипами и заглатыванием быстро кончавшегося воздуха. Через минуту пришли и за ним: миротворец резко схватил его за плечо и повёл к задним дверям мэрии. Там уже стоял Майк, в глазах которого дрались за власть злые огоньки и тяжёлая горечь. Он отвернулся, чтобы не смотреть в лицо Уилла, так что ему стало очевидно: в поезде его ждёт ещё один допрос или целая взбучка. А может, этого и не будет, и тогда стучащие в успокоительном жесте костяшки станут их последним взаимодействием. Если, конечно, опустить возможность перерезать друг другу глотки. Зайдя в пестрящий роскошью поезд, Майк ушёл в первое же попавшееся купе и хлопнул раздвижной дверью. До вечера Уилл его так и не увидит. Зато его внимание сразу привлекла Лавиния Бран, которая прогуливалась по поезду с гримасой удовольствия настолько неприличной, что Уилл невольно представил, как она бы смотрелась в Играх, и ужаснулся собственной мысли. Отличные, чёрт возьми, личностные изменения перед Ареной. Он покачал головой, изгоняя всё плохое, что мог бы уже сейчас начать в нём взращивать Капитолий, и тупо уставился на ведущую. — А это снова я! Какая радость.

—

После экскурсии по многочисленным купе (Уилл представил, сколько детских гробиков они повидали за последние годы), двум вагонам-ресторанам и целым зонам отдыха внутри этой железной лошади Лавиния, в конце концов, впервые за час смогла замолчать дольше, чем на минуту. Теперь Уилл знал всё: сколько стоят импортные торшеры в её гостиной, сколько бокалов вина выпил её знакомый мистер-кто-то-там на праздничном ужине три месяца назад, кто из стилистов у кого подсмотрел идеи для костюмов и что о них шептали по углам гримёрок. И ничего о том, как пройдёт его последняя неделя жизни в столице. — Ой, совсем забыла! Наверху долго думали, кого бы вам приставить, раз ваш последний живой экземпляр победителя больше не с нами, — Лавиния непонятно изогнула брови и губы, видимо, пытаясь изобразить что-то похожее на жалость, — и дали вам победителя из Дистрикта 3: у них там всё равно их навалом. Вы познакомитесь с ним уже в Центре Подготовки, но больших надежд можете не питать. Последняя фраза звучала особенно забавно в сложившейся ситуации. Как можно надеяться, что ты выживешь, если добровольно становишься щитом другого человека? Но долго думать об этом не пришлось: в мыслях уже расползались воспоминания о последнем победителе Дистрикта 9. Коллин Дерньер выиграл 34-е Голодные Игры благодаря наблюдательности. Его арена представляла из себя пустыню, где рассадником смерти авторства Распорядителей было беспощадное солнце. Уилл не смог запомнить технические условности той арены, но вместо этого в памяти отложилась находчивость Коллина: в свои пятнадцать лет он нашёл теневую зону на краю карты, где переждал чужие обезвоживания и ожоги, пока дети Панема бились насмерть за возможность укрыться в Роге Изобилия. За сорок лет менторства он проводил на поезд в один конец восемьдесят детей, привозя вместо победы деревянные трупные ящики и дополнительную тонну удушающего груза на плечах. На четвёртый юбилей со дня, когда он выжил, двенадцатилетнюю девчушку с его фамилией вывели на сцену в очередной День Независимости. Маленький гробик собственной внучки, погибшей от выстрела копьём в голову в первую же минуту на Арене, весил для него гораздо больше, чем фактические тридцать килограммов. Это был последний валун вины и горя, сломавший его плечи напополам. Коллин Дерньер повесился в своём роскошном доме в Деревне Победителей в конце июля прошлого года. Распрощавшись с Лавинией, Уилл проскользнул в своё купе и встал возле двери с обратной стороны, пытаясь осознать всё, что произошло за последний час. По крайней мере, теперь он был убежден, что для этих людей смерть — это просто слово, а ребёнок на Играх — инструмент развлечения, если убивший себя от бесконечной боли человек у них называется «последним экземпляром победителя». Побыть наедине с собой у него не получилось: кто-то показательно покашлял в метре от него, и, открыв глаза, он увидел сидящего на его кровати Майка. — Какого хрена это было? Окна пропускали свист ветра, за окном бежали равнины Дистрикта 7, а солнце уже зарывалось под линию горизонта, так что сказать точно, обращался ли Майк именно к нему, было сложно... Так хотелось думать Уиллу: будто в комнате есть кто-то ещё, кому вообще имеет смысл задавать такой вопрос, потому что ему на это было сказать нечего. Разве что соврать. — Ты о чём? — Ты издеваешься, Уилл?! Зачем ты вызвался? Ты вообще понимаешь, чт… Уилл не дал ему закончить. Ни в чём в жизни он не был так уверен, как в том, почему именно он это сделал. Но немного слукавить всё-таки пришлось. — Я знаю семью Харви, я не мог так… И не смог отпустить тебя одного. Лица Майка не было видно, но Уилл готов был поклясться, что в сумерках можно увидеть идущий из его ушей пар. — Это не партия в подземелья, Уилл! Если эта цветастая пищит моё имя, это не значит, что сразу рядом должно стоять твое! Уилл не знал, что ему ответить. В его картине мира, самой яркой краской которой был Майк, — должно. Он не мог оставить его на растерзание Капитолия. Поэтому в своё оправдание он лишь тяжело вздохнул и приложил усилия, чтобы слёзы градом не хлынули прямо сейчас. Майк за все эти годы выучил, как Уилл вздыхает, когда ему плохо, знал, как именно дрожит его дыхание, прежде чем оборваться, знал, что Уилл не делает необдуманных поступков и, даже если он не может ему ответить, причина у него точно есть. Поэтому он встал с кровати и в почти уже кромешной темноте притянул Уилла к себе и подставил плечо для застрявших в горле эмоций. Так что первое, что увидела восходящая луна, были двое мальчишек, тихо плачущих в объятиях в дверях роскошного купе, где каждая слезинка выражала жалость к себе, жалость друг к другу, и каждая из которых была маленькой безмолвной клятвой защищать другого. Но про себя Уилл пообещал не только защищать; он пообещал себе, ему, уходящему солнцу, Капитолию и всему Панему, что умрёт за него, если того потребует судьба.