Теория Грейнджер: влюбиться, не сказав ни слова

Драко Малфой ни при каких условиях не мог бы назвать себя храбрецом. Умным? Да. Остроумным? Безусловно. Обаятельным? Ну, так утверждала его мать, а Нарцисса Малфой была не из тех женщин, чьим мнением можно было бы легко пренебречь. Но храбрым? Нет. Это определение хорошо сочеталось со святыми, мучениками и Поттером. А Драко Малфой, к счастью, не попадал ни под одну из этих категорий. Его действия, а вернее, их явное отсутствие во время войны, являлось достаточным доказательством того, что такая черта как смелость была ему чужда. К сожалению, этот же опыт, полученный против его воли, наделил Драко другим весьма специфическим набором навыков, который Аврорат Министерства счел для себя досадно полезным. Нет, Драко не был мракоборцем. Работать в традиционном смысле было бы ниже его достоинства. Вставать на рассвете ради чего-либо, кроме квиддича? Смешно. Подставляться под проклятия, защищая незнакомцев? Абсурдно. Будучи подростком, он едва ли мог защитить самого себя; так стоило ли тратить энергию теперь, когда «злодеи», как предполагалось, исчезли с лица земли? Вот только в реальности они никуда не делись. Трудновыводимые, словно плесень. (Хотя их души стали чуть менее разделёнными на части, а носы — чуть более длинными.) В этом-то и заключалась главная проблема. И Драко Малфой (с уродливой меткой на руке и ещё более уродливыми воспоминаниями), появившийся на свет в аристократической семье чистокровных волшебников Британии и предопределенный примерно тогда же в ряды Пожирателей Смерти, теперь, став бывшим их последователем, на постоянной основе консультировал Аврорат. Полный негодования и против своей воли. Едва успев отряхнуть с мантии пыль от обломков после битвы за Хогвартс, семнадцатилетний Драко предстал перед Визенгамотом. Вопросы были удручающе простыми. Пытался ли он убить одного очень старого и очень могущественного волшебника? Да. (В его защиту можно было сказать, что этот волшебник и так уже одной ногой стоял в могиле.) Применял ли он Непростительные заклинания? Да. (Но делал это так же неумело, как малыш, орудующий ложкой.) Совершал ли он эти действия по собственной воле? Абсолютно нет. Его учили чистоте крови так же, как другие дети учатся кататься на велосипеде. Сначала ты наблюдаешь, как взрослые насмехаются и кичатся своим превосходством. Потом неуверенно разъезжаешь по школе, угрожая маглорождённым от имени какого-то таинственного Наследника, которого никто не смог вычислить. Смотри, мама, я отпустил руки. А затем, когда приходит время крутить педали всерьёз, ты обнаруживаешь, что дорожка ведёт тебя прямиком в Азкабан. Но к тому моменту ты уже слишком много хвастался, слишком много поставил на карту, стал отцовской гордостью — и ты просто не можешь слезть с этого грёбаного велосипеда! Он попытался, потерпел неудачу, и это не осталось незамеченным. Затем в его доме поселился Тёмный Лорд. А потом в той же школе, где он впервые выплюнул из себя «грязнокровка», произошла та самая битва. Но вы и так всё это знаете. Драко оказался здесь не для того, чтобы его жалели. А потому что, как уже было отмечено ранее, он не считал себя храбрецом и не желал таковым становиться — он был человеком, с прискорбием осознающим свою полезность. После того, как Волан-де-Морт весьма некстати снова аннигилировал, Малфоев, словно цирковых уродцев, вывели на арену Визенгамота. Люциус, планомерно копавший себе могилу каждой ухмылкой и каждой интригой, был приговорён к пожизненному заключению в Азкабане и уже девять лет расхаживал по его каменным полам, как потрепанный жизнью павлин. Нарцисса, чьи проступки были немногим хуже, чем неудачно выйти замуж и дважды выжить, была помилована. Она сделала ставку на то, что живой Поттер окажется бесконечно полезнее мертвого, и этот расчет себя оправдал. Не лишними стали показания и самого Поттера. И хотя речь его была краткой и такой же теплой, как сквозняк в декабре, но когда Мальчик-Который-Выжил, открыл рот, члены Визенгамота закивали в знак согласия, как будто  с самого начала не допускали иного вердикта. А что же Драко? Он не был виновен. Не полностью. Он был ребёнком. У него не было выбора. Не то чтобы у других детей, сражавшихся на стороне добра, был бо́льший выбор, но давайте проявим к нему снисхождение. Волан-де-Морт поселился не в гостевой спальне у членов Ордена Феникса, не правда ли? Кстати, а кто-нибудь когда-нибудь видел, как Тёмный Лорд ест? Драко никогда. Видимо, тот питался отчаянием и монологами. Возможно, смузи из парселтанга. Разбирательство затянулось. Правомерно ли было судить ненависть как преступление? Действовал ли он из страха или отчаяния? Был бы он жив, если бы не подчинился? В качестве защиты его адвокат разглагольствовал о воспитании, а не врожденном пороке; о мальчике, искалеченном веками взращиваемого фанатизма. Визенгамот оставался непреклонен. И тут, к всеобщему удивлению, на трибуну поднялись члены Ордена Феникса. Выступление Поттера было как всегда лаконичным: «Он не собирался этого делать. Он опустил палочку». Уизли, спотыкаясь на словах, признал, что Драко не опознал их в поместье. А Грейнджер, которая относилась к аргументам как к горным троллям, которых нужно дубасить, пока те не подчинятся, выстроила линию защиты эффективнее, чем его собственный адвокат. Она сравнила его с ними. Назвала его сопутствующей жертвой войны. Затащила его, брыкающегося и шипящего, в их лагерь. И это сработало. Трио (будь они прокляты, да благословят их Мерлин) спасло его от Азкабана. Он был благодарен. Он был в ярости. Он был опустошен. Итак: никакого Азкабана. Но и никакой свободы тоже. Драко был заключен в границах Британии. Но в любом случае, куда бы он мог уехать? Америка? Исключено. MACUSA пригвоздило бы его лицо к плакату с объявлением о розыске еще до прохождения таможни. Азия? Языками этих стран он не владел. ( «Восточный экспресс» больше не предлагал билетов в один конец в безвестность.) Африка? Адское солнце. Тропический климат? Он сгорел бы заживо. Поэтому Драко остался. Иллюзия выбора действовала на него успокаивающе, тогда как на самом деле выбора не было. Его наказание заключалось в том, чтобы быть полезным Министерству. Выслеживать ускользнувших от правосудия. Предоставлять информацию о про́клятых артефактах. Переводить с языка чистокровного идиотизма. Так началось его новое задание: невольное участие в работе учреждения, которое его не выносило, ему не доверяло и воспринимало исключительно как ходячую энциклопедию чистокровных предрассудков. Всё началось с простых вопросов. Где мог скрываться Долохов? Нигде. Он был уже мертв. Орудовал ли Фенрир Сивый всё ещё на севере? Тоже был мертв. Драко видел его смерть своими глазами, и это воспоминание было на удивление успокаивающим. Содержались ли другие про́клятые предметы в хранилище Лестрейнджей? Возможно, но он не собирался туда залезать. А не проверить ли им самим? Ему велели убираться — взаимная вежливость в лучшем её проявлении. Вскоре его походы в Министерство стали обычным делом. Поттер и Уизли завершили обучение на авроров, став эффективными убийцами в форменных мантиях (ну, технически, защитниками волшебного мира), детьми-солдатами со значками. Драко не завидовал им. Он не восхищался ими. Он просто наблюдал, как наблюдают за сорняками, пробивающимися сквозь трещины в асфальте. Они игнорировали его, он игнорировал их. Соблюдался баланс. Грейнджер же шла своим собственным путем. Не сражаясь с темными волшебниками в переулках, нет. Ее путь пролегал к председательству в комитетах и ​​разработке политических проектов. К третьему году Драко выучил закулисье Аврората наизусть. Он знал, кто сверлит его взглядом с наибольшей злобой; кто бормочет «Пожиратель Смерти», проходя мимо; кто неохотно признает его полезность. Он им не нравился. Они ему не нравились. Взаимное презрение — залог стабильности в мире. Он приходил по их вызову. Он отвечал на их вопросы. Всегда одни и те же вопросы, всегда одни и те же ответы. Предсказуемые, скучные, странно успокаивающие. И все же кое-что изменилось. Перед его лицом больше не захлопывались двери. Ему приносили кофе: отвратительный, возможно, даже сдобренный плевком, но горячий. И Драко Малфой его выпивал. Не храбрый, не святой, не ищущий сочувствия. Просто приходящий в Министерство. Живой. Полезный. Терпимый. И если это звучало жалко, что ж: он первым это признавал.

***

Никто не расскажет вам, даже если вы не сотрудник, а просто необходимое неудобство в стенах Министерства, о том, насколько оно удручающе скучно, если не считать редких вспышек драмы. Про́клятые артефакты, темные фамильные реликвии, какой-нибудь идиот, который все еще считал, что быть Пожирателем Смерти — это жизнеспособный карьерный путь: да, такое случалось. Но в основном Министерство состояло из башен листов пергамента, служебных записок в трех экземплярах и спорах о том, кому было разрешено запрашивать то или иное грёбаное перо. Драко не получал зарплату. Его «должность» консультанта была просто вежливым руководством к действию: прийти по вызову, ответить на вопросы и постараться никого не заколдовать от скуки. Так что он продолжал приходить, кивать секретарше, которая смотрела на него так, будто он был лично ответственен за каждый шокирующий заголовок в «Пророке», и сидеть, выслушивая вопросы, на которые младшие авроры могли бы ответить сами, если бы хоть немного поговорили со своими собственными бабушками. — Мистер Малфой, Вы бы могли согласиться с тем, что Селвины поддерживали Того-Кого-Нельзя-Называть? Мог бы согласиться? Да он мог бы вышить это на подушке в гостиной! — Да. Очевидно. — Мистер Малфой, оставили ли Кэрроу какие-нибудь темные артефакты? Да, целую учебную программу. — Мне об этом ничего неизвестно. Что, заметьте, не то же самое, что «нет». Если вы что-нибудь найдёте, постарайтесь не прикасаться к этому голыми руками. Изредка на периферии мелькал Поттер — вечно измученный, словно быть национальным героем было его второй работой, на которую он никогда не подписывался. Иногда появлялся Уизли — менее измученный, скорее, выглядящий так, будто весь Аврорат сговорился испортить ему сон. Они редко разговаривали с Драко. Он не возражал. Молчание было цивилизованным способом взаимодействия. В тех редких случаях, когда разговор всё же случался, это было почти терпимо. Однажды, когда его спросили о генеалогии Розье, Драко с совершенно невозмутимым лицом ответил: «Вам нужна официальная версия или та, в которой кузенов запирали на чердаках?» Поттер чуть не подавился чаем. Уизли так громко рассмеялся, что Робардс, казалось, был готов уйти на покой прямо в эту минуту. Никаких комментариев не последовало, однако Драко заметил, как у Поттера дёрнулся уголок рта. Кто знает, была ли тому причиной изжога или веселье. К четвёртому году такого жизненного уклада Драко привык к его ритму. Он завтракал с матерью, которая с достоинством женщины, совершившей бунт, умудрялась приготовить тосты и чай, а затем начинал ждать. В одни дни сова прилетала. В другие — нет. Когда она появлялась, Драко уходил. А если нет, то бродил по поместью, стараясь не утонуть в его тишине. Если его вызывали, он аппарировал в Министерство, терпел взгляды, отвечал на вопросы, пил эту гадость, которую они называли кофе (возможно, с плевком, возможно, нет, но всегда горячий), и возвращался домой. Не самое захватывающее времяпрепровождение, но захватывающее с его точки зрения было сильно переоценено: получить клеймо, быть загнанным в угол и чуть не погибнуть под обрушившимся потолком. Спасибо, но нет. Скука была предпочтительнее. Скука продлевала жизнь. Впрочем, иногда в его походах в Аврорат случались и светлые моменты. Например, как в случае с найденным медальоном: тяжелым, золотым, издающим неприятный гул. — Узнаёте его? — спросил мракоборец, держа медальон как тикающую бомбу. Драко взглянул на него и кивнул: — Да. Он проклят. Если открыть его без защиты, то он попытается разорвать вас изнутри. Вот почему я не занимаюсь полевыми исследованиями. Но вы, конечно, продолжайте. Две недели спустя он прочитал, что один из стажеров Аврората провел три ночи в больнице Святого Мунго, потому что подумал, что под «защитой» подразумевались перчатки. Драко рассмеялся, отхлебывая чай. В другой раз ему принесли записи с предполагаемого места проведения темного ритуала в Йоркшире. После тщательного описания «зловещих» символов он вынес вердикт: — Это не темная магия, это какой-то фермер пытался защитить свои ящики с картофелем от мокриц. Перестаньте впустую тратить мое время. Он оказался прав. Не то чтобы Драко гордился собой, но он знал, что хорошо справляется. А это было опасно. Потому что быть на хорошем счету означало, что они продолжат присылать за ним сову. И с каждым его появлением, с каждым точным ответом, им становилось всё труднее его игнорировать. Нежеланного, не вызывающего доверия, но необходимого. И он, конечно, никогда бы в этом не признался, но существовала причина, по которой он всегда отвечал. Назовите это трусостью, назовите это привычкой, назовите это неспособностью долго оставаться наедине со своими мыслями. Прийти было проще, чем отказаться. Проще, чем сражаться. Проще, чем снова стать семнадцатилетним, парализованным выбором, который привел тебя к краху. К пятому году некоторые авроры стали кивать ему в коридоре. Это были не дружеские кивки, но узнавание. Прогресс. Ходили даже слухи, что в его кофе перестали плевать, но Драко не поставил бы на это и кната. Он замечал и другие вещи. Поттер и Уизли все еще ужасно одевались, но они повзрослели и стали лучше в отведенной им роли. Быстрые, эффективные, слишком привыкшие к опасности. Он по-прежнему им не завидовал. Пусть занимаются своими героическими делами. А Грейнджер… все еще шла другим путем: комитеты, политика, стратегия. Кресло будущего министра. Он давал ей десять лет, может быть, меньше. Что ж. Кто-то же должен был управлять этим местом. Но вот однажды привычный уклад был нарушен. Драко был вызван в Министерство не для консультации по генеалогии или артефактам, а по людям. Настоящим подозреваемым. Поттер и Уизли сидели напротив него за столом, в их взглядах сквозила неуверенность. Драко потребовалось мгновение, чтобы понять, что им были нужны ответы, которые мог дать только он. Откашлявшись, Уизли заговорил первым: — Малфой. Селвины. Если бы кто-то из них кого-то скрывал, то кто бы это мог быть? Драко моргнул. — Зависит от обстоятельств. Они пошли на это из преданности или из-за выгоды? Они бы продали собственных детей, если бы цена была подходящей. Поттер наклонился вперед: — Если выгоды, то кто бы мог заплатить? И вот оно. Они не насмехались над ним. Они не проводили моральный допрос. Они спрашивали его, потому что не знали сами и думали, что знает он. Драко невольно ухмыльнулся. — У семьи Трэверс остались деньги. Старые связи в контрабанде. Если найдёте Селвина, прячущего кого-нибудь, то это будет кто-то из их числа. Проверьте недвижимость на побережье. Но прихватите с собой средство от насекомых, морской воздух в это время года ужасен. Уизли что-то записал. Поттер просто серьезно кивнул. И Драко почувствовал, как что-то изменилось. Это было не что-то грандиозное или мелодраматичное. Не искупление. Не прощение. Но к нему прислушались.

***

Но ладно, признаемся, возможно, Драко упустил из виду некоторые события, которые также происходили в то время, когда он, к своему ужасу и невольному удовольствию Министерства, становился для него полезным. Вот почему Драко неоднократно повторял, что он не был храбрецом: все ради того, чтобы вы не сидели и не осуждали его за утомительную рутину. Он не был героем, ни в коем случае, но, по крайней мере, он не притворялся, как добрая половина Министерства. Как… все политики. Ну, не все политики. Это было бы несправедливым утверждением. Было несколько отличавшихся, которые были честны и храбры, но он мог бы пересчитать их по пальцам одной руки, и еще бы остался свободный для неприличного жеста. Но давайте не будем забегать вперед. В те годы, когда он то появлялся, то исчезал из Министерства, словно призрак, одержимый общественными интересами (идеальная прическа, острые скулы, низкие ожидания), Драко начал сталкиваться с одним из тех редких бюрократов, которые искренне стремились сделать мир чуть менее катастрофичным, чем тот, который достался им по наследству. Он до сих пор помнил первую встречу с такой раздражающей четкостью, как будто это произошло лишь вчера. Шел третий год. Он опаздывал на вызов в Аврорат, двигаясь расчетливым шагом человека, решившего выглядеть так, как будто ему это было совершенно до гриндилоу, когда внезапно увидел её. Она стояла прямо посреди Атриума. С буйной копной волос и приподнятым подбородком. На ней были магловский костюм — покрой брюк делал ее немного выше, чем он помнил — и туфли на плоской подошве, которые больше походили на манифест, чем на обувь. Он не мог сказать, чему был посвящен этот манифест, но мир явно был в курсе. В одной руке она сжимала стопку бумаг, предназначенных для бюрократической волокиты. Другая была занята тем, что наносила удары в грудь одному из старейших (и, по очень великодушной оценке Драко, неумных) членов Визенгамота. Каждое движение её руки было визуальной бомбардой; её глаза впивались в мужчину, словно гвозди в дубовую доску. Она не занималась лоббированием. Она разбирала его по частям. Стоявший перед ней рудимент Визенгамота пытался сохранить маску достойного безразличия, но каждый её толчок заставлял его отступать ещё на пару сантиметров. Драко с опозданием осознал, что замер как вкопанный, наблюдая за происходящим, как если бы кто-то раздавал бесплатные билеты на шоу. Неделю спустя её проект был единогласно одобрен Визенгамотом. Драко не мог воскресить в памяти подробности — скорее всего, это было что-то тоскливое о прозрачности отчётов, — но он помнил, как смеялся над заголовком, глядя в министерский кофе. Он сидел в своём неизменном кресле (да, оно у него было; да, оно находилось рядом со сквозняком), ожидая, когда авроры спросят его о про́клятых чайниках или смертоносных подсвечниках. Он отметил для себя эту встречу как «довольно интересную» и отложил её в сторону, вместе с приглашением на свадьбу Пэнси с богатым иностранным волшебником, обладателем блестящих волос и пугающих зубов. Он пожелал ей всего наилучшего. Все-таки никогда не забудешь свою первую пару си… рук. (Давайте будем вести себя прилично.) Второй раз он встретил её позже в том же году, на Косой аллее. Министерство отправило его покопаться в нескольких именах, которые все еще числились в списке «может-быть-злодеев-но уверенности нет». У Драко такая уверенность была. Тем не менее он приветствовал подвернувшийся предлог, чтобы пойти прикупить пару книг и посчитать день спасённым. И так он увидел её снова. Её и Поттера, что было само по себе неудивительно, поскольку Драко всегда считал, что они шли одним комплектом, как упаковка переоценённого печенья. Они разговаривали. Ну, она разговаривала. Оживленная, почти веселая, совсем не та Грейнджер, которая превратила реликвию Визенгамота в руины одной лишь силой своей воли. Всё ещё в магловском костюме, с волосами, собранными в пучок и маленькой сумочкой, перекинутой через плечо. Поттер смеялся. По-настоящему смеялся, как будто кто-то на благословенные пять минут снял с его плеч мантию мученичества. — … упростить процесс утверждения, что на самом деле означает спрятать под двенадцатью столами. — Это так смешно, когда ты вот так делаешь бровями, — сказал, ухмыляясь, Поттер. — Ничего я не делаю! — возразила она и тут же зашевелила бровями с такой яростью, что Драко чуть не отдал им честь. Поттер снова рассмеялся, легко, беззаботно. Это было просто неприлично. И Драко, возмущенный, подумал: «Неужели Грейнджер может быть забавной?» Интригующе. Крайне неуместно, но все же интригующе. В третий раз это было в кафетерии, в полдень. Вот только для неё это был не полдень, потому что она завтракала: яйца, тосты, банан и кофе, настолько чёрный, что мог бы призвать демонов. Она писала левой рукой, держа чашку в правой — листы пергамента были разложены на подносе, словно планы сражения. Тарелка напоминала поле боя: яйца растеклись, тосты держались из последних сил. — Мисс Грейнджер, насчёт доклада комитета… — осмелился спросить молодой клерк, нависая над столиком. — В третьем разделе отсутствует цитирование, — ответила она, не поднимая глаз. — Если вы не можете найти его в протоколах, значит, той цитаты никогда не существовало. Не надо выдумывать. Клерк убежал. Она обвела одну строчку, подчеркнула другую и рассеянно откусила половину банана. Драко задержался достаточно долго, чтобы уловить шепот двух ведьм за соседним столиком. — Она здесь с семи. — И останется до девяти. Я держу коробку с печеньем для таких случаев. Печенье было принято без церемоний, изничтожено за три укуса и отблагодарено рассеянным: «Ты ангел». Драко, вопреки здравому смыслу, улыбнулся. Затем опомнился и привел в надлежащее состояние выражение своего лица. Она продолжала появляться на его пути в Министерстве, словно знак препинания в неохотном рассказе: поднятая бровь на Косой алее, печенье в кафетерии, палец-бомбарда в Атриуме. Он не разговаривал с ней. Вы ведь поняли это, да? Не произносил ни слова. Только подмечал. Наблюдал. Фиксировал. Невольный исследователь Гермионы Грейнджер. Как-то раз поздним вечером, завернув за угол, он застал её в кабинете со стеклянными стенами, окружённую горой пергаментов, словно крепостью. Без обуви, с поджатыми под стул ногами и рвущимися на свободу из пучка прядями волос. Она склонилась к делопроизводителю, голос её был тихим, но настойчивым. — Если мы в качестве критерия ограничимся только инцидентами, то пропустим попытки, — произнесла  она. — Главное — паттерн, а не паника. Делопроизводитель кивнул, что-то яростно записывая. — Вы единственная, кто читает приложения, — признался он. — Потому что именно в приложениях все прячут ошибки, — ухмылка Грейнджер появилась и исчезла столь молниеносно, что он едва успел её заметить. Драко услышал, как двое волшебников, проходящих мимо, пробормотали: — Она засиживается допоздна каждый вечер. — Пишет записки от руки и печатает их дважды. Кто так делает? Драко, наблюдая сквозь стекло, подумал: конечно же, она так делает. И будь всё проклято, но он не мог её за это не уважать. К пятому году он собрал небольшой шкафчик с каталогом невольных наблюдений. Она носила часы, спешащие на пять минут, на простом кожаном ремешке. Ей нравились ручки, которые не оставляли клякс, и она ненавидела зачарованные перья, которые считали себя очень умными. Она никогда не пила чай после трёх, если только не находилась в разгаре идущего не по плану совещания. Она предпочитала практичную обувь, держала кардиган на крючке за дверью (не спрашивайте, откуда он это знал), аккуратно загибала уголки страниц, чтобы те лежали ровно, и имела безжалостную привычку без колебаний вычеркивать целые абзацы. Однажды он подслушал её голос в зале заседаний комитета —  тот был повышен на достаточное количество децибелов, чтобы эхом разнестись по коридору, где находились мракоборцы. — Со всем уважением, директор, — произнесла она, и это «уважение» из её уст звучало как проклятие, — Вы не можете сокращать финансирование посттравматических услуг, а затем притворяться, что заботитесь о безопасности. Это не стратегия. Это халатность! Новый директор нервно откашлялся. — Мы должны расставлять приоритеты… — Мы должны вести отчётность, — резко оборвала она. — Сколько дел ваш департамент направил в прошлом квартале? Наступила тишина, отягощённая суммами, которые никому не нравились. Проходя мимо Драко, один из авроров пробормотал: «Она сожрёт его заживо». А другой ответил: «И он поблагодарит её за это, когда крыша здания не рухнет». Драко прислонился к стене, приподняв кончики губ в полуусмешке.

***

Неизбежно случались моменты, когда он и Грейнджер оказывались в одном помещении. Неспециально, разумеется (он бы никогда не стал такое подстраивать), просто Министерство было продуваемым сквозняками муравейником, а богам было скучно. Однажды он дежурил у зала суда, чтобы следить за толпой, как будто он был всего лишь безымянным клерком, а не самым узнаваемым представителем светловолосых особ со времен изобретения зеркал. Но авроры, со свойственной им тактичностью, заявили: «Ты не можешь быть незаметным, Малфой, зато тебя можно игнорировать». Что было весьма оскорбительно и, что еще хуже, довольно точно. Итак, с нарочитым безразличием прислонившись к колонне, он наблюдал, как по коридору плывут облаченные в мантии волшебники. Она появилась из людского потока, словно корабль, игнорирующий шторм: волосы наполовину выбились из пучка, мантия накинута поверх одного из тех магловских костюмов, которые она предпочитала. По бокам от нее расположились Поттер и Уизли — два стражника, которые, кажется, забыли, кто кого охраняет. — Если мы не получим доступ к этим протоколам, голосование рухнет под тяжестью собственной бумажной волокиты, — произнесла она не сбавляя шага. — Ты страшнее Робардса, когда начинаешь говорить о бумажной волоките, — застонал Уизли. — Спасибо, — проговорила она, принимая его слова за комплимент. Глаза Поттера слегка приоткрылись, — уже не мученика, а мужчины, — и Трио пронеслось мимо. Драко уставился на доску объявлений, где был заявлен семинар по «Межведомственному Унифицированному Стандарту Архивизации» и сделал вид, что не слушает. Но, конечно же, он слушал. Вы бы тоже стали. В другой раз это был лифт. Он зашел с папкой под мышкой и тут же увидел её, зажатую между Поттером и Уизли, с руками, полными чего-то, на что лифт не был рассчитан. Он занял угол с надменностью, с которой дома приручают мебель. Она как раз была в разгаре лекции: — И если вы считаете, что браться за ещё одно дело, поспав всего три часа, — это проявление героизма, то вы путаете стойкость с идиотизмом. — Мы — авроры, — напомнил Поттер, словно повторяя национальный лозунг. — Вы идиоты, — возразила  она с мягкостью падающей наковальни. — И не надо строить из себя мучеников только потому, что вам не нравится заполнять формы. — Нам никогда не нравились эссе, — пробормотал Уизли. Лифт резко дернулся; чей-то локоть заехал Драко по ребрам. Он обдумал убийство, но решил, что свидетелей слишком много. Поттер рассмеялся — в последнее время он начал делать это без разрешения, а Уизли ухмыльнулся, словно его отчитал любимый профессор. Драко бросил взгляд на номера этажей и возблагодарил Салазара за то, что она не была мракоборецем. Было даже страшно подумать о том, что у неё могла быть лицензия на наложение заклятий по политическим соображениям. Лондон бы заволокло дымом. А однажды она ворвалась в Аврорат, чтобы выбить извинения, опираясь лишь на голые факты. Она остановилась у стола Робардса,  её голос был холоден, как столовый прибор. — Со всем уважением, сэр, но если вы продолжите утверждать операции без должной стратегии, нас ждёт ещё одно фиаско, как в Восточном Суссексе. Робардс нахмурился. — Это секретная информация… — Это напечатано в «Пророке!» Единственное, что осталось засекреченным, — это ваше смущение. В комнате воцарилась тишина. Драко позволил себе сделать глоток оскорбительного для вкусовых сосочков кофе с выражением лица, которое можно было бы принять за восхищение, если бы кто-нибудь осмелился строить предположения на этот счёт.

***

Вам следует знать, что у Драко была жизнь и за пределами министерских коридоров. Он был холост, но не одинок. Он бывал на ужинах в клубе в Мейфэре, где остатки чистокровной знати старались удержаться за прежнюю жизнь с тем же шансом на успех, как парик в ветреный день. Он засиживался допоздна в барах Лютного переулка с Тео Ноттом —  циником и вместе с тем обладателем тонкой душевной организации — и проводил четверги с Блейзом, всегда безупречно одетым и заказывающим алкоголь достаточно дорогой, чтобы изменить атмосферу вечера. Он получал письма от Пэнси, написанные помадой: пикантные сплетни, колкие нежности, напоминания о том, чтобы он не забывал фотографироваться в лучших ракурсах. У него были женщины (с точёными скулами, очаровательные, весьма неглупые), которые сопровождали его на мероприятия и исчезали из поля зрения, прежде чем кто-либо успевал пустить хоть какой-то слух. Это не было кастингом, Драко просто заполнял свои вечера. И это работало. Возможно, именно поэтому контраст между ними и ней стал ещё более резким, когда однажды он увидел её во время дождя. Драко замер под каменным навесом перед входом в Министерство, чтобы поправить манжеты. Она уже была там: стояла с мокрыми кончиками волос, пряча папку под пальто. К ней подбежал юный волшебник, осторожно несущий плетёную корзину, словно священный Грааль. — Вы проходили мимо пекарни, — произнёс он, с благоговейным почтением извлекая из корзины бумажный пакет. Она моргнула, затем улыбнулась тем типом улыбки, которой свойственно вырываться прежде, чем её обладатель успевает вспомнить про правила. — Ты заслужил повышение зарплаты, которое я технически не могу утвердить. Лицо мальчика залилось румянцем. Затем она извлекла из пакета булочку и поделила её на задачи, решив их в три аккуратных приёма, с хирургической точностью отряхнула крошки и исчезла в недрах Министерства, оставляя  Драко с ощущением лёгкого триумфа от того, что ему довелось увидеть её улыбку, и столь же лёгким чувством стыда, потому что ему было не всё равно. Другим поздним вечером он услышал голоса, эхом разносившиеся по пустому коридору. — Мы справимся, — произнёс Поттер. Его голос звучал устало. Мальчик-Который-Выжил был слишком честен, чтобы умело лгать. — Ты едва справляешься со своим расписанием, — отчеканила она. — Если уж ты во что-то влезаешь, то делай это с поддержкой и надлежащей подготовкой, или не делай вовсе. — Нам не нужно… — завел шарманку Уизли. — Вам нужны сон, координация и примерно на три комплекса героя меньше. Она не кричала, нет. Все было хуже: она рассуждала здраво. Драко почти зааплодировал. Почти. Он удовлетворился скрытой ухмылкой и превратился в элемент обстановки, пока они не скрылись за поворотом. Их почти-встречи продолжали накапливаться. Как-то раз он проверял кольцо в тесном архиве, пытаясь определить, было ли оно проклято каким-то особо творческим образом или просто состарилось, когда услышал её голос по другую сторону стеллажа. — Мы не предполагаем намерение, — произнесла она кому-то невидимому. — Мы изучаем воздействие. Если результат причиняет людям вред, надо исправить то, что его вызвало. А намерение впоследствии само о себе заявит. Он протер кольцо (просто старое, а не извращённо заколдованное), сделал соответствующую запись и оставил её принципы — разборчивые, раздражающе здравые — там, где им и было самое место: за дверью архива. Некоторое время спустя он уловил помехи Трио на посторонних частотах в кафетерии: Поттера, перекатывающего по тарелке горошек; Уизли, открывающего пакет с чипсами с незаметностью горного тролля; Грейнджер, оставляющую пометки на полях пергамента. — Мы не можем продолжать работать по ночам, — заявил Поттер. — Верно, — согласилась она. — Начни с того, чтобы перестать быть волонтёром в трех комитетах, о своём участии в которых ты даже не помнишь. Уизли махнул вилкой. — Я же говорил тебе ни под чем не подписываться на приёмах. — Приёмы — это ловушки, — согласился Поттер с растерянным видом человека, открывшего закон гравитации. — Только для тебя, — беззлобно подколола она. — Научись произносить: „Я сверюсь со своим расписанием“, а после этого беги без оглядки. Драко занёс слово «беги» в перечень советов, которым он успешно следовал с семнадцати лет. Но не всякая встреча с Трио была случайна. К шестому году Поттер перестал притворяться, будто не эксплуатирует мозги Драко, и начал напрямую спрашивать его мнение. — Если бы кто-то хотел переместить артефакты, не привлекая внимания бухгалтерии, — спросил Поттер в комнате для брифингов, где стульев было больше, чем идей, — под какими строчками их бы запрятали в отчётности? — Восстановление, —  без промедления ответил Драко. — Людям нравится видимость того, что что-то можно починить. А ещё они никогда не спрашивают о стоимости лака. Уизли сделал пометку, нахмурившись. — Что-нибудь ещё? — Консультации. Даже аудиторы боятся консультантов, — заметил Драко, и в его груди потеплело от последовавшего за этим неохотного фырканья трёх авровов и сдавленного смешка Поттера. Она склонилась над таблицей младшего клерка в другом конце комнаты, вооруженная карандашом и снисходительностью. Ему не следовало бы на неё смотреть. Но он всё равно смотрел. Карандаш скользнул вниз по столбцу; плечи младшего клерка слегка опустились от границы ушей. Её компетентность была как успокаивающий бальзам. Он сделал вид, что не заметил, как выровнялся его пульс.

***

Блейз обратил внимание. А как же иначе. Он наблюдал расфокусированный взгляд Драко за поеданием устриц в заведении, которое не удосужилось дать своим соусам фирменные названия. — С твоим лицом постоянно происходит что-то странное, — тихо начал Блейз. — Очень странное. — Что именно? — поинтересовался Драко, продолжая смотреть в никуда. — Оно выражает что-то вроде „Я нашёл интересную книгу и делаю вид, что она неинтересная“. Мне следует порадоваться за тебя или начать жестко подкалывать? — Подкалывать. Радость способствует появлению морщин. Чуть позже, в кабинке, пахнущей кожей и чужими секретами, его поведение заметил и Тео: — Ты напеваешь. — Я не напеваю. — Это исходит изнутри. Ты снова становишься человеком. Поздравляю. Драко велел ему заткнуться и оплатил следующий раунд напитков.

***

Он продолжал с ней не разговаривать. Вы, конечно, обратили на это внимание. Он двигался по её орбите, не оставляя следов, как хорошо воспитанная комета, и собирал по крупицам информацию, как вор в тёмном доме. Некоторые данные были незначительны. Она переходила с кофе на чай только тогда, когда совещание терпело крах. Её часы всё ещё спешили. Она всё ещё загибала уголки страниц с той же безжалостной аккуратностью. Она заменила один кардиган двумя: тёмно-синим и коричневым, в котором только она могла смотреться властно. Она говорила «при всём уважении», когда собиралась свести обсуждение к сути вопроса, что означало ровно обратное. Время от времени она смеялась — в цветущий сад открывалась дверь. Однажды он застал ее у окна, которым никто не пользовался, за поеданием чего-то завернутого в бумагу, пахнущего чесноком и профессионализмом. Прислонившись к подоконнику, она закрыла глаза на четыре секунды, и затем вернулась к сражениям. Скомканная бумага отправилась в мусорное ведро с такой точностью, что даже бладжер мог бы заплакать от зависти. Он почти заговорил с ней в коридоре, который казался туннелем. Было поздно. Все ушли, кроме призраков и уставших сотрудников. Она с такой скоростью повернула за угол, как будто только что приняла твёрдое решение; он инстинктивно отступил в сторону, и их плечи почти соприкоснулись. Почти. Ее волосы выглядели так, как будто у каждого локона была своя собственная повестка. Его рот, как ни странно, приоткрылся. Она посмотрела мимо него и бросила в пустоту: «Не сегодня», словно отвечая на вопрос, который Драко не задавал. Затем она исчезла, оставляя за собой запах чернил и дождя. Он закрыл рот, одновременно испытывая облегчение и ярость на себя за то, что вообще что-то испытывал.

***

Вам будет приятно узнать, что его друзья по-прежнему были рядом. Блейз затащил его на открытие галереи, где произведения искусства выглядели как специально произнесенные заклинания. — Тебе нужно добавить в жизнь цвета, — заявил Блейз. Драко возразил, что его бледность была достаточно интенсивна, чтобы считаться цветом. Тео «временно» завёл заблудившегося книзла, а затем целую неделю вёл с ним переговоры о праве собственности на этаж. Пэнси прислала весточку с континента: отправила фото мужа и дома, который буквально кричал о деньгах, приложив записку со словами: «Дорогой, не женись на скуке. Она изменяет». Он ответил: «Я встречаюсь с ней, а не женюсь». Вернувшаяся сова принесла с собой запечатанный взрыв смеха.

***

В какой-то момент Драко понял, что рассчитывает время своих визитов в Министерство так, чтобы оно не совпадало с её, но делает всё равно наоборот. Не для того, чтобы заговорить. Просто для того, чтобы проверить, как будет выглядеть его день после пересечения с ней. Он был крайне недоволен собой и всё равно повторял этот фокус. Он снова оказался в коридоре зала суда, чтобы следить за толпой, потому что его волосы и скулы, по мнению авроров, служили достаточным камуфляжем для бюрократов. Она появилась с двумя папками и взглядом, который говорил о том, что исход предрешён и просто запаздывает. Мужчина в мантии цвета свежих синяков сделал шаг вперёд, преграждая ей путь. — Вы не можете туда войти. — Могу, — невозмутимо ответила она и вошла. Драко испытал редкое удовольствие, наблюдая, как препятствие  в виде аврора было переклассифицировано в мебель. Он мысленно отметил, что когда-нибудь попробует эту фразу на двери. Вы можете сказать, что он подбирал крошки со стола. Но нет. Он питался амюз-буш, что по сути было тем же самым, но звучало по-французски, а значит, делалось намеренно. Наконец, Министерство умудрилось свести их в одной маленькой комнате, где единственное, что им оставалось, это дышать и притворяться, что другого не существует. Он пришел на брифинг раньше назначенного времени, она задержалась на предыдущем совещании. На столе между ними лежала карта. Снаружи кто-то воевал со степлером; внутри даже воздух казался недвижимым. Он подумывал сказать что-нибудь идиотское и свалить всю вину на недостаток кислорода. Он промолчал. Она мельком взглянула на карту, нахмурилась, нарисовала маленький кружок кончиком закрытой ручки — к его раздражению, ведь он только что сам об этом подумал. Она ушла, ни разу на него не посмотрев. Драко издал смешок, уставившись в потолок. Хорошо. Очень хорошо. Отлично. Теперь между ними установилась телепатия. Поттер начал задавать более серьёзные вопросы. Не о Селвинах или сплетнях, а о структуре и иерархии. — Если бы кто-то захотел организовать „анонимное пожертвование“ подставной организации и перенаправить деньги в ячейку, где бы находилась бухгалтерская книга? — В благотворительных организациях, которых не существует. Или они существуют, но не любят к себе внимания. Покровительство — это бархатная маска. Рекомендую потянуть за ниточку с надписью «Гала-вечер основателей», чтобы узнать, к каким названиям она приведёт. Уизли постучал пером по зубам. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы провести курс «Мыслить как преступник?» — Я бы потребовал дресс-код. В стороне от них она разговаривала с гоблином с той долей уважения, которого требовала ситуация, без заискивания и высокомерия. Гоблин кивнул, на что-то соглашаясь, и Драко снова испытал непреодолимое желание зааплодировать. Ему надо было прекратить делать это мысленно, пока он не забылся и начал аплодировать ей в реальности.  

***

Блейз решил устроить званый ужин. Ну разумеется. Стол  был достаточно длинным, чтобы на него можно было приземлиться прямо на метле; вино постарше некоторых гостей, а рассадка формировалась с налётом игривости, которая свойственна людям с деньгами. Тео заявился в компании книзла, который тут же забрался на колени Драко и застолбил за собой право собственности. Пэнси прислала бутоньерку с запиской: «Надень это, или я буду тебя преследовать». Он надел. Беседа за столом лилась на обычные темы: голы в квиддиче, трагическое обрушение хедж-фонда, новый ресторан, где подают молекулярное рагу. Но поскольку Вселенная устроена так, как она устроена, на противоположном конце стола младшая служащая архива с благоговением упомянула, что иногда работает с Грейнджер и это всё равно, что стоять слишком близко к молниеотводу, но в хорошем смысле. Драко подслушивал, а это было невежливо. Он сделал вид, что очарован дизайном столовых приборов и заявил книзлу, что он избалован. Как будто тот был не в курсе. Это был очередной пустяк. Дюжины и дюжины пустяков, которые складывались в записи в гроссбухе. Он до сих пор с ней не разговаривал. Он получал обрывки информации через других людей, пересечения в пространствах и совместные поездки в лифте. Это было смешно. Он и сам был смешон. И тем не менее, он чувствовал себя гораздо счастливее, чем следовало бы, когда находился в здании, которое ненавидел.

***

Тот день начался с серого утра и не выказывал никаких признаков к изменению. Зайдя в Аврорат, Драко обнаружил, что кофе, оставленный на его обычном месте, был почти пригоден для употребления. Чудеса случались. Выражение лица Поттера, появившегося  у него из-за спины, всем своим видом выдавало человека, который собирался задать дерзкий вопрос и был достаточно смел, чтобы за это не извиняться. — Если бы ты прятал партию товаров на виду у всех и не хотел бы, чтобы это проходило как „восстановление“ или „консультации“, что бы ты использовал? Драко оценил взглядом помещение, карту, Поттера и тот факт, что она находилась в трёх столах от него, занятая извлечением смысла из бессмыслицы. — Возвраты, — наконец произнёс он. — Никто не обращает внимание на неудачи. Бракованные вещи возвращаются к продавцу, а затем исчезают. Отслеживайте исчезнувшее дважды. Поттер медленно кивнул: —  Хорошо. Спасибо. Проходящий мимо Уизли покосился на кофе Драко: — Эй, кто подкупил администрацию? Она подняла взгляд, но так ни на кого и не посмотрев, ровным голосом обратилась к младшему клерку: «Налево, а не направо», что относилось либо к картографии, либо к жизненной философии. Драко подозревал, что и к тому, и другому.

***

Он не был влюблен в неё. Не глупите. Он всего лишь наблюдал за ней. Это было простое любопытство, которое переместилось с периферии его повседневной жизни в сноски, а из сносок — в текст. Вот и всё. Это было ничем. Это было… чем-то. Драко говорил себе, что если она когда-нибудь обратится к нему первой, то он ответит что-нибудь умное, жестокое и правдивое. Он говорил себе, что надеется, что она никогда этого не сделает. Он много чего себе говорил, но мало что из этого было правдой. А пока у него была работа. Жалкая, обычная, слегка героическая работа. Он отвечал на вопросы. Он пил кофе, который ему приносили. Он менял обстоятельства в чуть лучшую сторону, чем они были до его прихода, или, по крайней мере, делал их чуть менее запутанными. Он ужинал с Тео, Блейзом и другими. Он писал Пэнси; та отвечала ему угрозами и поцелуями. Он спал больше, чем раньше, а просыпался в реальности, которая была к нему добрее, чем ожидалось. И иногда, между дребезжащим лифтом, эхом в коридоре и стопкой бумаг он видел её. Буйные волосы. Поднятый подбородок. Туфли на плоской подошве, похожие на манифест. Карандаш, похожий на меч. Смех, словно открытая дверь в цветущий сад. Он складывал эти наблюдения туда, где хранились все важные вещи. Сегодня он не будет с ней разговаривать. Завтра он почти заговорит.

***

Но, пожалуйста, не забывайте, что Драко не был храбрецом. Он не был героем или мучеником. И если вы упустили этот момент, то вы либо задремали, либо приняли его за кого-то совершенно другого. Он дал вам достаточно контекста, чтобы вы точно знали, кем он был — человеком, которому была свойственна аллергия на самопожертвование; который появлялся по запросу только потому, что это было проще, чем отказать; который проводил слишком много времени в компании ужасного кофе и еще более ужасного окружения. Суть в том, что, вопреки всему, он немного увлёкся. Кем-то, с кем он не разговаривал напрямую Мерлин уже знает сколько времени. Годами. Последний разговор, который он помнил, был, по сути, оскорблением. С его стороны разумеется. Ведь известно, что старые привычки умирают медленнее, чем Пожиратели Смерти. И это было… печально. Потому что Робардс, этот мерзавец, наделённый воображением чайной ложки, решил, что по текущему делу Драко Малфой должен напрямую консультироваться с Гермионой Грейнджер. Драко последовательно обдумал и отбросил все отговорки: кашель, мигрень, чума. Заранее назначенная встреча с портным Блейза. Ему пришла мысль подкупить Тео, чтобы тот устроил отвлекающий маневр, возможно, с использованием огня или книзлов. Его посетила идея о побеге из страны, но он тут же вспомнил, что юридически привязан к Британии. И с отчаянием человека, наблюдающего, как вокруг сжимаются стены, он осознал, что выхода нет. Вот так он и оказался почти у её кабинета. Его отделяли две двери, два шага, коридор и непреодолимое чувство обречённости. Он занёс кулак, готовясь постучать. Просто постучать. Просто сделать то, чему учится каждый воспитанный волшебник к трём годам. Но, конечно же, Драко Малфой, наделённый острыми чертами лица и душевной травмой, был не способен на этот простой поступок. Потому что если бы он постучал, то дверь бы открылась. А если дверь бы открылась, то он должен бы был войти. А если он бы вошёл, то это неизбежно бы привело к разговору. Что было бы абсолютно губительно. Для чего? Для его гордости, нервов, кровообращения. Любви. Нет, определенно не любви. Чего-то другого. Влюблённости. Да, теперь это слово существует. Если раньше его не было, то он его придумал. Добавьте его в словарь: влюблённость, существ. — чувство, испытываемое Драко Малфоем, заметившим Гермиону Грейнджер и готовым запустить в себя Инсендио, лишь бы в этом не признаваться. Итак, он стоял, словно плохо высеченная статуя, с застывшем в воздухе кулаком, бухающим в ребрах сердцем и целым списком фраз, которые он ни при каких обстоятельствах не произнёс бы вслух. «Привет» — слишком обыденно. «Добрый день» — слишком официально. «Милый офис» — катастрофично, потому что это было сродни признанию, что он за ней наблюдал. Любой вариант был обречен на провал. Дверь распахнулась. Ну а как иначе. За ней стояла она: волосы собраны в пучок, словно символ независимости; костюм безупречен, за исключением чернильного пятна на манжете. Она посмотрела на него таким деловым, сосредоточенным взглядом, который разоблачает ложь еще до того, как та слетает с губ. Его дыхание словно остановилось. Время, услужливо, последовало за ним. Он замер. На полустуке, на полуслове, на полувсём. Она, конечно же, заговорила первой. Потому что она всегда была впереди. — О, Малфой, хорошо, — произнесла она, отступая назад и приветствуя его с небрежной уверенностью генерала, приглашающего солдата на собственную казнь. — Я ожидала тебя. И вот так всё закончилось. Годы молчания, наблюдения, каталогизации, печенья и движения бровей. Кульминацией этих лет стала фраза «я ожидала тебя», прозвучавшая так, словно он был книгой, которую она заказала в архиве, а доставка пришла с опозданием. Он вошёл, потому как что ещё он мог сделать? Он не был храбрецом. Не был героем. Не был мучеником. Однако он был влюблён: смертельно, неизлечимо, до смешного влюблён. И, Мерлин, помоги ему, ведь всё кричало о том, что станет только хуже.