Глава 2. Грейнджер. Гипотезы и методология
11 января 2026 г., 22:27
Малфой и все остальные, 2007 год
— Я ожидала тебя.
Ну, конечно же, ожидала. В последний раз, когда Гермиону Грейнджер действительно что-то застало врасплох, она цеплялась за колючую спину полуслепого дракона и оказалась на первой полосе «Пророка» за свои старания.
Робардс направил его к ней проконсультироваться. Его. Консультанта… проконсультироваться. Он даже не мог пробормотать, что ему мало платят за такое унижение, потому что а) это были девять лет бесплатного, нестабильного и слегка неэтичного труда, и б) никакие деньги не заставили бы его войти в этот кабинет по собственной воле. Он активно избегал прямого контакта с ней, как большинство людей избегает драконьей оспы. Не потому, что боялся её. Во всяком случае, не больше, чем любой здравомыслящий человек. Он просто не был готов. К чему? Он не был готов ответить и на этот вопрос. Перестаньте на него давить.
Оказавшись в кабинете, она бульдозером пронеслась к своему креслу, рядом с которым уже высилась стопка пергаментов, одной рукой на ходу открывая блокнот, а другой — жестом приглашая его сесть.
— Робардс прислал мне записку, — быстро проговорила она, перелистывая страницы так, как будто те её оскорбили. — У него есть вопросы по делу Вако под грифом „секретно", что в переводе с министерского означает, что если авроры не раскроют его за неделю, ему придется объяснять Шеклболту очередной провал.
Произнося эту небольшую вступительную речь, она неотрывно смотрела на него (честно говоря, это было наглостью — смотреть в глаза человеку, пульс которого висел на волоске). Он всё ещё стоял. Ему нужно было сесть, чтобы не выглядеть как дворецкий, ожидающий указаний. Драко опустился в кресло и взмолился богам, чтобы девять лет его невольной компетентности не растаяли без следа, потому что сегодня он, кажется, позабыл даже базовые человеческие навыки.
Десять секунд зрительного контакта — это было слишком много? Слишком мало? На него надвигался инсульт? Нет, конечно, нет. Он был слишком молод для этого. Жизнь, даже если она была несправедлива, не могла быть настолько жестокой, чтобы позволить ему упасть замертво перед Грейнджер. Нужно было что-то сказать. Что угодно. Нарушить тишину, как тогда, когда он в восемь лет разбил фарфоровую вазу своей матери, летая на игрушечной метле по гостиной.
— Э-э... Да. У Робардса есть вопросы.
Прекрасно, Драко! Вы слышали, как метафорическая ваза разбилась о мраморный пол, и вздох разочарования Нарциссы? Потому что Драко точно слышал. Почти десять лет молчания, и вот оно, триумфальное возвращение. Пять слов, которые могли значить что угодно. У Робардса всегда были вопросы. Девять лет он уклонялся от разговора с ней, чтобы теперь вступить в долгожданный диалог с изяществом оглушённой жабы.
Гермиона сделала жест бровями. Тот самый, который Поттер находил смешным, а Драко… ну, давайте не будем думать о том, каким находил его Драко. Он бы сейчас очень хотел умереть на месте.
— Да, — её ответ был сухим, как пергамент, и давал ему еще один шанс доказать, что он был не совсем уж бесполезной совой, присланной начальником Аврората. Он изо всех сил пытался сохранить достоинство.
— Он хочет знать, попадались ли тебе какие-либо из имён, которые я определил как подозрительные. Он надеется, что я смогу выявить закономерность.
Вот так, уже лучше, Драко. Почти профессионально. (Хотя, конечно, он здесь не работал, не стоит об этом забывать.)
Она отрывисто хмыкнула, вытаскивая из сумки что-то огромное. Это была папка? Да, это была… папка. Левиафан из цветных вкладок и запечатанных заклинаниями разделов. Она протянула ему руку ладонью наружу.
На одно глупое мгновение Драко подумал, уж не ждала ли она, что он ее пожмёт. Дотронуться до неё? Боги.
— Твои записи, Малфой. — Ровно тот же тон она использовала в Хогвартсе, прежде чем нанести решающий удар в споре. Он мгновенно его узнал. Это был звук, который раздавался, перед тем как аргументы разносились в щепки.
— Ах. Точно. — Он пошарил в поисках записей и вложил в её ладонь, как ученик, сдающий профессору домашнее задание на проверку.
Она взяла их и пролистнула страницы со скоростью ловца, заметившего снитч. Её взгляд забегал по строчкам, перо что-то записало — перекрестные ссылки расцвели на полях его пергамента. Она издала тихие, задумчивые звуки «хм» и «о».
А дальше она просто осталась собой. Устрашающе, восхитительно компетентной. Просмотрев два документа одновременно (ничего не упустив) и сделав пометки стенографическим языком, который даже его опытный глаз не смог разобрать полностью, она задала вопросы чётко, по существу:
— Кто-нибудь занимался сведением бухгалтерских счетов Селвина после 2003 года?
Он ответил односложно:
— Нет.
Она сделала пометку.
— Бывал ли Трэверс во Франции во время исчезновений в 2006 году?
— Да.
К счастью, односложность ответов спасла их обоих от повторного проигрывания трагической драмы с его первыми пятью словами. Она кивала после каждого подтверждения или отрицания, каталогизируя данные где-то в своём ужасающе упорядоченном уме. Мерлин и основатели, он был безнадежен.
Её перо скребло по пергаменту. Это был звук высеченного в камне осуждения. Каждая сделанная ею запись казалась Драко еще одним ударом по его достоинству. Он убеждал себя, что она просто фиксирует полученные от него данные. Но кого он обманывал. Это же была Грейнджер: она могла писать только историю. И теперь она вносила в неё и Драко, по одному полю пергамента за раз.
Его слова, его наблюдения. Как будто бы они имели значение. Это было бы лестно, если бы не было унизительно. (Приглашения по этому случаю он разошлет позже. Дресс-код: отчаяние. Блейз отлично проведет время.)
Она распутывала детали дела быстро и по существу, но с оттенком раздраженного энтузиазма, который одновременно держал его в напряжении и невольно забавлял.
— Вако отмывает артефакты через благотворительную организацию, — уверенно произнесла она, перелистывая страницу. — Предполагалось, что это проекты по восстановлению в Восточной Европе. Однако восстанавливались только его банковские балансы. Вот почему ты шесть лет назад застал меня врасплох, когда я напала на того члена Визенгамота в Атриуме: он пытался проделать то же самое с благотворительной организацией для домовых эльфов. И тогда я это пресекла.
Драко моргнул. Этого не было в «Пророке». Он лично стоял и наблюдал, прислонившись к колонне, как она атакует того старикашку. Но из её слов получалось, будто он видел этот момент своими глазами. Что, собственно, соответствовало действительности…
Он прочистил горло.
— Как ужасно альтруистично. Отмывать тёмные артефакты, прячась за сиротами и кирпичами.
Она не подняла на него глаз.
— Это не шутка, Малфой. Мы думаем, Вако прикрывает свои делишки счетами за реставрацию.
— Конечно. Кому интересны банки с краской. Можно провезти контрабандой целую коллекцию клыков василиска, если приклеить нужные бирки.
Она тихонько хмыкнула.
— Я так и сказала Робардсу, прежде чем он решил отправить тебя для консультаций. Но сперва посмотрел на меня, словно я зачаровала его палочку. Я бы так и сделала, если бы никто не видел.
Драко на секунду замер, пытаясь представить мир, в котором эта фраза не заставила бы его почувствовать себя извращенцем.
— Думаю, Вако помогают изнутри, — заявил он спустя мгновение.
На этих словах она оторвала взгляд от бумаг.
— Почему ты так полагаешь? — её бровь мучительно медленно поползла вверх, прямо как в несбыточных мечтах Драко. (Ой, перестань осуждать этого парня, он хотя бы пытался говорить связно.)
— Потому что, — осторожно начал он, чтобы она не подумала, что Драко был здесь просто ради забавы, — насколько я могу судить, он занимается этим слишком долго, для того, чтобы не вызывать абсолютно ничьих подозрений.
Вот. Ни ухмылки, ни хихиканья. Он больше не школьник. Все его навязчивые, влюбленные мысли должны оставаться внутри его головы, где им и место.
Теперь она смотрела на него пристально, и пульс Драко начал зашкаливать (знаете то самое чувство, когда сердце колотится о рёбра так бешено, что кажется, оно вот-вот остановится).
А потом она сделала самую странную вещь на свете:
— Ты прав, — согласилась Грейнджер.
Немедленно сообщите в «Пророк»! Звоните на грёбаное магловское Би-би-си! (Да, он знал, что это такое.) Гермиона Грейнджер и Драко Малфой разделили взгляды (и да, каламбур тут был вполне уместен) по какому-то вопросу.
Он сидел совершенно неподвижно, не пытаясь контролировать выражение своего лица, потому что это была доселе неизведанная территория. Его взгляд, не спросив разрешения, скользнул от её волос к рукам, испачканным чернилами, затем к плечам, а после обратно к лицу.
— О, не надо так на меня смотреть, Малфой! — закатила глаза Гермиона. — Да, это тот же самый костюм, что и на прошлой неделе. Давай, осуди меня за то, что я повторяюсь в одежде, пока выполняю работу твоего отдела, — произнесла она, блаженно не ведая, насколько неправильно интерпретировала его глупую реакцию.
В этой фразе было сразу несколько катастрофически неверных утверждений, и Драко не знал, с чего начать.
Он не судил её одежду, как бы он мог? Она невероятно хорошо выглядела в любой. Он это знал; он это видел. Более того, он был слишком занят (пытаясь не лишиться места, которое формально не занимал, и стараясь не выглядеть в её глазах полным идиотом), чтобы заметить, что именно на ней надето. И наконец, это был даже не его отдел, потому что, по-видимому, в служебной записке Робардса не упоминалось, что Драко Малфой на самом деле не получает зарплату в Министерстве магии в соответствии с графиком платежей.
Гермиона перевернула очередную страницу, просматривая колонки так быстро, что у него заслезились глаза.
— С этими поставками полный бардак. Половина счетов не подписана, другая половина подписана дважды. — Она снова оставила какое-то несомненно точное наблюдение на полях и добавила, почти рассеянно: — Если бы только у меня было время на обед. Но кто-нибудь позже наверняка угостит меня печеньем.
Драко моргнул. Печенье. Она произнесла это как факт, а не как шутку. Он издал звук в горле, который можно было принять за согласие, если она была слишком занята, чтобы заметить.
Они обменялись подробностями операции Вако через стол: бухгалтерские книги, пропавшие грузы, защитные заклинания, которые должны были сработать, но не сработали.
— Для проверки таких вещей у Министерства недостаточно людей, — проворчал Драко, прежде чем успел себя одёрнуть. — Авроры, играющие в бухгалтеров — это идиотизм.
Её перо с такой силой вонзилось в пергамент, что его кончик скрипнул. Она кипела от ярости, но не бесконтрольно, а с той сосредоточенной, опасной точностью, которой она владела лучше большинства волшебных палочек. Это было так же завораживающе, как смотреть на грозу, находясь в безопасности помещения. А еще слегка тревожно.
— Если они снова попытаются урезать финансирование, я сама затащу директора в кабинет! — произнесла она голосом, способным резать стекло. Она перевернула еще одну страницу, не глядя на него, и добавила: — Ты ведь помнишь Восточный Суссекс? Это была катастрофа, верно?
Она принялась рыться в бумагах в поисках очередной бухгалтерской записи, в то время как он застыл на месте, оглушенный эхом её слов. Потому что да, он помнил Суссекс. Он помнил, как её голос эхом разнесся по коридору, практически разорвав директора на куски, пока Драко пытался слиться со стеной.
Но ведь это значило...
***
Неужели он… всё это себе придумал? Неужели то подозрительное зелье, которое Тео дал ему попробовать в прошлое воскресенье — «всего лишь глоток, Драко, и весь мир покажется тебе чудесным» — наконец-то решило подействовать, с опозданием на неделю? Чёрт возьми, как вовремя. А что если это галлюцинация, лихорадочный сон, сотканный из плохого кофе и ещё худших жизненных решений? Неужели он действительно мог выдумать целый разговор о грёбаном деле Вако с Гермионой Грейнджер? Потому что если это было так, то, честно говоря, он предпочёл бы пропустить бумажную волокиту и сразу перейти к совершенно неджентльменскому продолжению… где он бы прижал её к этому столу. К тому, который сейчас был завален пергаментами, уликами и тем, что могло быть, а могло и не быть результатом расследования мракоборцев… или, что более вероятно, первым симптомом его ранней стадии деменции. Суд присяжных ещё не вернулся с вердиктом. Пока рано было делать выводы. Никто не знал. Нет, вычеркните это из протокола. Грейнджер, кажется, знала. Конечно, знала. Она смотрела на него с выражением, балансирующим между весельем и легкой тревогой, словно не могла решить, был ли он готов вот-вот упасть в обморок или сделать ей предложение. Что было жестоко. Ему почти десять лет не удавалось сделать ни того, ни другого, и вдруг оба варианта оказались равно возможными. Что, Салазар побери, происходило? Он вскочил на ноги, не успев собраться с мыслями; бумаги разлетелись, как конфетти на его собственных похоронах. Торжественно, но несвоевременно. Мерлин, как бы он хотел оказаться там, внизу, на ковре, погребенный под милосердной лавиной пергамента, вместо того, чтобы быть здесь, наверху, беззащитным и начинающим прозревать. — Мне нужно идти, — выдавил из себя Драко. Его слова не предназначались кому-то конкретному. Себе, ей, суду присяжных в его голове? Выбирайте сами. Гермиона посмотрела на него, затем на брошенные записки, разбросанные по полу ее кабинета, затем снова на него. Её лицо сохраняло абсолютное спокойствие. — Малфой, ты в порядке?— спросила она, используя тот же осторожный тон, который обычно применяют к химере. Или к кролику. Возможно, к химере с кроличьими корнями. Почему она спрашивала? Почему она была так спокойна? Почему у него не получалось быть таким спокойным? — Всё отлично, — солгал Драко, его голос был гладким, словно обточенная водой галька. — Я забыл, что у меня есть планы. С людьми. С реальными людьми. Позже, когда его нервный срыв прекратится, он оценит иронию ситуации, ведь его достоинство умерло гораздо раньше, ещё в тот момент, когда он открыл рот, чтобы произнести: «У Робардса есть вопросы». А всё, что произошло потом, было лишь трагическим последствием от ударов по голове бладжерами во время субботнего матча по квиддичу у Блейза. Он сбежал. Другого слова было не подобрать. Он сбежал из её кабинета, оставляя Грейнджер внутри, и направился в более безопасное место. Коридор качнулся, потому что, конечно же, а как иначе, и он пошёл по нему неуверенной походкой новорожденного фестрала. На выходе из лифта он встретил ведьму преклонных лет и в полном отчаянии спросил, не могла бы она его ущипнуть. Просто чтобы подтвердить его существование. Она с пугающим энтузиазмом согласилась. И ущипнула. Сразу после этого напрашивались два вывода: во-первых, всё происходящее было реально; и во-вторых, эта старая карга заслужила награду за проведение первой в мире неинвазивной биопсии мышечной ткани под видом этого, с позволения сказать, «щипка». Наконец, шатаясь, он добрался до каминов в Атриуме, шагнул, не тормозя, прямо в один из них, и стал ждать, пока пламя его поглотит. Но ничего не происходило. С опозданием Драко понял, что забыл про порох. Ну, конечно, забыл. Он исправил это упущение с изяществом умирающего слизня. Наконец, слава Салазару, камин вспыхнул, и он очутился в поместье.***
Он аппарировал прямо в свою спальню, упал на кровать с балдахином и закрыл лицо руками. Она знала. Гермиона Грейнджер, закусай его гиппогриф, знала. Она прекрасно понимала, что он наблюдал за ней все эти годы. Потому что, конечно же, как она могла этого не понять. Она замечала всё на свете. Его крошечная привычка, которую он, как ему казалось, так хорошо скрывал, замаскировав под равнодушное безразличие, в кабинете Грейнджер превратилась практически в общеизвестный факт. Ты ведь помнишь Восточный Суссекс? Это была катастрофа, верно? Чёрт возьми, конечно же, он помнил! Он хранил эти контрабандные мгновения, как дракон свои сокровища. (И не смейте шутить над его именем, сейчас было не лучшее время.) Она знала, что он за ней наблюдал. Она говорила с ним так, будто они разделили эти моменты, будто он стоял рядом с ней плечом к плечу, а не прятался в тени, каталогизируя каждую деталь. И это осознание было… каким? Освобождающим? Унизительным? Совершенно нелепым? Пожалуй, всё вышеперечисленное. Как он вообще мог после этого смотреть ей в глаза? Восхитительно, просто восхитительно. Он провёл руками по лицу, а затем переместил их на горло, на мгновение задумавшись о том, чтобы задушить себя и избавить всех остальных от этих хлопот. Это было бы эффективным решением. Аккуратный конец для его жалкого существования. Но давай посмотрим на ситуацию со стороны, Драко. Давай взглянем на всю эту печальную картину в целом. Настолько ли она была катастрофична, как казалось? Она знала и все же согласилась встретиться с ним. Она сидела напротив него за столом, говорила с ним, работала над делом. Не отшатнулась от него как от гнусного преследователя. Она смотрела ему в глаза, отвечала на его глупые реплики, делала заметки, как будто его слова имели смысл. Если она знала (а она совершенно точно знала), то это знание её не пугало. Вслед за этим выводом немедленно последовал второй, метафорически раздавивший ему пальцы ног. Она не только знала, что он следит за ней, она позволяла это делать! Она — Гермиона Грейнджер: некогда солдат Ордена, а теперь генерал-резидент Министерства. С острым, как заточенное перо, умом. Лучшая подруга двух мракоборцев, практически их совесть; достаточно жёсткая, чтобы заставить всё учреждение подчиниться её воле. Если он и мог быть свидетелем этих бесчисленных маленьких моментов на протяжении многих лет, когда она оставалась собой, великолепной и неумолимой, то произошло это только потому, что она сама ему позволяла. Он откинулся назад, вглядываясь в полог балдахина, словно тот мог бы вступить в диалог. Но тот промолчал. Трус. Было ли это очевидно? Был ли он очевиден? Все эти встречи, на которых он «случайно» задерживался под надуманным предлогом; слушания, на которых он «незаметно» присутствовал; то, как он всегда оказывался прислоненным к одной и той же чёртовой колонне в Атриуме именно тогда, когда ей удавалось скрутить какого-нибудь несчастного бюрократа в бараний рог в одном шаге от спасительного камина. Знала ли она обо всём этом? Каждом осторожно брошенном взгляде, каждом безразличном наклоне головы, каждой восхищённой ухмылке, которую, как ему казалось, он скрывал под слоями аристократического презрения? Он застонал. Конечно же, да. Она же была Гермионой Грейнджер. Она, наверное, вела отдельный график. И, Мерлин, помоги ему, наверняка находила это забавным. И Драко Малфой, переживающий болезненное озарение, к которому он никогда не стремился, не был уверен, что было хуже: то, что он влюбился в нее издалека… или то, что она, чёрт возьми, позволила ему это сделать.
