Теория Грейнджер: влюбиться, не сказав ни слова

Изложенные здесь мнения являются моими собственными и не отражают взглядов моего работодателя. Потому что у меня его нет (Малфой, 2007). И их ритуал продолжался до тех пор, пока не прекратился. Однажды, как и в любой другой день, Драко прибыл в Министерство, продефилировал по лабиринту коридоров и оказался перед её дверью. Только сегодня она была заперта. Если бы Драко был другим человеком (менее влюблённым, более логичным), то он бы попросту постучал. Так ведь поступают? Дверь закрыта. Тук-тук. Кто там? Ваш будущий муж. Ничего сложного. Но Драко Малфой не был логичен. Он был мелодраматичен, пессимистичен и растерян. Поэтому вместо того, чтобы постучать, как нормальный человек, он посмотрел на дверь так, будто та нанесла ему личное оскорбление. Стала врагом номер один. Он посетовал на то, что в его арсенале беспалочковой магии не было заклинаний, позволяющих стрелять огнём из глаз. Это могло бы быть крайне полезно. Он посмотрел на дверь более пристально. Результат не изменился. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и просто… уставился на буквальную и символическую преграду между ними, потому что был слишком труслив, чтобы пересечь черту (и в прямом, и в переносном смысле). Если она закрыла дверь, значит, она точно не хотела его сегодня видеть. Ведь так? Вчера она спросила: «Завтра?», и он услышал в этом обещание, хотя, возможно, это была всего лишь вежливость. Возможно, всё в её поведении было истолковано им неверно. Нет, не возможно, а совершенно точно. Он проводил время с великолепной, наводящей ужас, блестящей ведьмой, а она терпела общество кого-то столь малополезного, как Драко, по часу в день. Это была правда. Это был дисбаланс. Вероятно, это и был ответ на вопрос, который он не осмеливался задать. Вероятно, для неё всё было иначе, чем для него. И ему придётся с этим жить, верно? Ему придётся жить, подбирая крошки с её стола, украдкой, на расстоянии. Какая изысканная жестокость: влюбиться в неё издалека, а затем получить возможность приблизиться, увидеть её блеск, упрямство и красоту буквально через стол, только чтобы понять, что это было не навсегда. Ему придётся… Подождите. Это что, шаги? Он резко отвёл взгляд от грёбаной двери и вперил его в конец коридора. Где показалась она. Нахмуренные брови, решительная походка. Гермиона Грейнджер неслась к нему с выражением лица, ясно дававшим понять, что у неё не было времени на глупости. Драко впал в панику, пытаясь собраться в те несколько драгоценных секунд, что отделяли их от столкновения. Он ведь уже успел устроить вечеринку жалости к себе, с комфортом разместился за столиком на одного, и вдруг оказалось, что он должен выглядеть как человек, способный поддерживать нормальный диалог. Конечно, он с треском провалился. Гермиона подошла. Она не повернулась к двери, нет. Она остановилась прямо перед ним. Слишком близко, чтобы он мог вести себя непринуждённо, слишком сосредоточенно, чтобы он мог расслабиться. И затем, словно по волшебству, которое не могла сотворить ни одна палочка, она перевернула весь его мир с ног на голову четырьмя словами: — Драко, можно тебя поцеловать? Руки на бёдрах, бровь приподнята, нога постукивает по полу. У него опять начались галлюцинации? Было ли что-то в этом коридоре, что влияло на его восприятие реальности? Что-то в грёбаном воздухе, в чае? Это был какой-то код для чего-то другого? За ней следили, и ей нужно было прикрытие? (С героями войны никогда не помешает осторожность: они коллекционировали врагов так же, как Пэнси — сумочки.) Она вздохнула. Кто здесь? Ах да. Гермиона. Спрашивала, можно ли ей его поцеловать. Она могла уничтожить его одним предложением, и он бы поблагодарил её за эту привилегию. Он задавал вопрос: «Завтра?», и он был готов отдать ей свою душу. Он открыл было рот, чтобы сказать именно это… но, конечно, слишком затянул с паузой. Потому что он был Драко Малфоем — покровителем Храма упущенных возможностей. Она отступила назад, восстанавливая необходимую дистанцию. Её голос был отрывист, решителен. — Ладно. Затем она повернулась и вошла внутрь, отставляя дверь приоткрытой — символизм, который мог его прикончить. И Драко остался в коридоре ни с чем (ни воздуха, ни ответа, ни достоинства) и с избытком всего остального.

***

Не стоило ожидать, что Драко мог справиться с ситуацией гладко и зрело. Он всё время твердил вам, что он не храбрец, поэтому дальнейшее удивило его самого не меньше, чем кого бы то ни было. Он не сбежал, не замер на месте, он последовал за ней в кабинет, распахивая проклятую дверь настежь. Гермиона сидела не на стуле, а на краю стола, скрестив руки на груди, как будто знала, что так и будет. И она была права. Он последовал бы за ней на край света, если бы она попросила, в идеале — несколько заранее, чтобы он мог отрепетировать остроумный ответ и выбрать костюм и носки, от которых у него не чесались бы ноги. — Грейнджер, — его тон звучал не совсем вопросительно, не совсем утвердительно. Будучи гриффиндоркой во всём — цветовых предпочтениях, привычках и характере, — она смотрела ему прямо в глаза. Какая наглость! — Малфой, — ни движения, ни попытки что-либо сделать с пергаментом или перьями. Просто имя, ровно и спокойно. Драко хотел бы сказать так много всего сразу, что ни одна из фраз так и не добралась до его губ. Он мечтал выплеснуть на неё одним бурным решительным потоком всю свою многолетнюю тоску. Или, ещё лучше, вернуться в прошлое и написать эссе. Гермиона обожала эссе. Она могла бы сопоставить аргументы, отметить его чувства, отнести их к категории «Доказательства: Малфой от меня без ума». Идеально. Вместо этого он стоял там, в полном отчаянии. Гермиона опустила руки, как если бы была опасно близка к поражению. Простите? Поражение? Гермиона Грейнджер не знала поражений. Что, во имя Мерлина, происходило, и почему Драко опять узнавал об этом последним? — Драко, — её голос звучал подавленно. Она впервые произнесла его имя таким тоном, и это казалось совершенно неправильным. Он был одет не по случаю: его чёртов галстук не сочетался с его грёбаными глазами, носки кололись, костюм был совсем не магловский. Он хотел бы подать официальную жалобу в Департамент несвоевременности. — Знаешь, я никогда не была в этом сильна, — произнесла она, возвращая его в настоящее. Да, конечно, они всё ещё была здесь. Соберись, Драко. Сможешь впасть в депрессию позже. Но он зашёл уже слишком далеко, чтобы помнить об аристократическом самообладании. — В чём? Выражение лица Гермионы оставалось бесстрастным. Он был бы впечатлён, если бы не был настолько выбит из колеи. — Я выросла в окружении мальчишек, — начала она, сохраняя спокойствие. — И никогда не умела распознавать, нравлюсь ли я кому-то в ответ. Думаю, так сложилось, потому что в школе мы были очень замкнутой группой. У меня не было возможности заниматься обычными вещами, которые были доступны большинству подростков. А потом я выросла, и каждый знал мое имя — война, Гарри Поттер, вот это вот всё. Драко не шевелился. Он даже не мог нормально дышать. — Однако начав работать в Министерстве, — продолжила Гермиона, — я заметила, что ты замедляешь шаг, когда я оказываюсь рядом. Сначала я подумала, что ты просто за мной шпионишь. С её губ сорвался самоуничижительный смешок. Драко категорически это не понравилось. Он был ей не к лицу. — Но как-то раз я сказала что-то пустяковое, и у тебя на лице появилась едва заметная улыбка, как будто тебе показалось это смешным. Позже я обратила внимание, как ты кивал в лифте, когда я с кем-то говорила, будто соглашаясь со мной. Её голос дрожал на грани чего-то, похожего на неверие, а затем она издала звук, который он не смог классифицировать: не всхлип, не вздох, не смех. Просто что-то… грустное. — Ты крутился вокруг меня шесть лет, Драко. И я пыталась понять почему. Тебе было любопытно? Ты был заинтригован? Думал, что мы сработаемся? «Всё вышеперечисленное», — хотелось ему закричать. Всё это и многое другое. Целые страницы, списки, тома причин, и всё это сводилось к одному: потому что он её любил. — Я не знала, как к этому относиться, поэтому однажды спросила Гарри. Он заметил, что ты всегда оказываешься там же, где и я. А Рон… ну, Рон сказал, что ты уже не такой придурок как прежде. — Она издала еще один короткий, невесёлый смешок. — Однажды мы столкнулись в коридоре. — Она помнила это. Конечно, помнила. — Ты выглядел так, как будто собирался что-то произнести, но у меня выдался ужасный день, и я не хотела, чтобы это случилось тогда. Поэтому я сказала: «Не сегодня». А потом я поняла, что ты снова начнёшь меня игнорировать, как и прежде. Наступила тишина. Драко мог бы заполнить её объяснениями, извинениями, заявлениями, но ничего не последовало. Он почувствовал, как ещё одна возможность ускользнула из его аристократичных, бесполезных рук. — Поэтому, когда ты пришёл ко мне в кабинет и вызвался сотрудничать, я подумала, почему бы и нет? По крайней мере, это могло дать ответ на мои вопросы. Но этого не произошло. Ты держался профессионально, уважительно, иногда странно. А потом ты продолжил приходить. Не по работе, а чтобы провести со мной время. Мы разговаривали, смеялись, узнавали друг друга… и я решила: наконец-то, вот оно! Я ему нравлюсь. Нравится?! Да он её обожал. Он её боготворил. Для него больше не существовало других женщин. Но, конечно, среди прочего, да, она ему нравилась. Это утверждение не грешило против истины. Гермиона сделала паузу, на её лице мелькнула едва заметная тень. — А сегодня, — медленно произнесла она, — перед тем как прийти сюда, я зашла в Аврорат, чтобы вернуть Гарри его часы. Он оставил их у меня прошлым вечером. И один из молодых мракоборцев пригласил меня на свидание, прямо на глазах у всех. Драко ощутил во рту привкус чего-то жгучего и отвратительного. Зависти, ревности, изжоги. Выберите что-нибудь одно или все три. — Я хотела мягко ему отказать, — продолжила Гермиона, — сообщить, что встречаюсь с кем-то другим. Но поняла, что не могу. Потому что это неправда. И меня осенило: может быть, я неправильно истолковала всё, что происходило между нами? Драко почувствовал, как пол накренился. Неправильно истолковала? Она думала, что это она неправильно истолковала? Это он был грёбаным назидательным примером неправильного толкования с того самого момента, как позволил себе смотреть на неё. Зрители в его голове (да-да, вы все) могли бы ожидать, что в этот момент он отомрёт и наконец-то скажет что-нибудь грандиозное. Но что он мог сказать, чтобы не переборщить? Где проходила тонкая грань?

***

Давайте теперь немного отступим назад. Да, и ты тоже, Драко. Но осторожно! Там стена! И попробуем разобраться, что же произошло. Начнём с момента, где Гермиона неожиданно спросила: «Можно тебя поцеловать?» (ответ: да, всегда да), а затем добавила: «Я никогда не умела распознавать, нравлюсь ли я кому-то в ответ». В ответ. Она сказала «в ответ». Что убедительно свидетельствовало о том, что он ей нравился. И ладно, он любил её, с радостью вышил бы это на гобелене, если бы она попросила, но он мог смириться с тем, что он ей просто нравится и подождать, пока её чувства не окрепнут. Однако самым тревожным во всём озвученном было то, что она считала своё увлечение односторонним. Что он появлялся у неё в офисе каждый божий день из-за неких политических амбиций. Потому что, очевидно, Малфой на посту министра — это то, чего так жаждали люди. Нет. Дважды нет. Трижды, чёрт возьми, нет. Он провёл рукой по лицу и поднял её к волосам, слегка потянув за кончики, чтобы проверить, могла ли боль вернуть кровь в его мозг и наделить его хотя бы одной связной мыслью. Всего одной, вот и всё, о чём он просил. Не о диссертации, даже не абзаце. Было достаточно одного предложения. К счастью, в этот момент через окно влетела служебная записка и аккуратно приземлилась на её стол, нарушив тишину — божественное вмешательство в форме пергамента. Рука Гермионы дёрнулась, но Драко, слава Салазару, оказался быстрее. Не подумав, не взвесив последствий, он вторгся в её личное пространство. Близко, слишком близко, настолько близко, что ещё один сантиметр — и он практически бы сделал ей предложение. (Не то чтобы он возражал. Мерлин, да!) Он схватил записку, как заложницу, и сжал её в кулаке с тем же отчаянием, с которым пытался сдержаться. Он повернулся, и, чёрт возьми, она была здесь. Рядом. Смотрела на него удивлёнными глазами. — Грейнджер, остановись на минутку, — выпалил он дрожащим голосом, словно готовился к трагическому выступлению. Драко изо всех сил старался не замечать, что их ноги соприкасаются, что его тело прижимает её к столу. Случайность, конечно. Если бы он это спланировал, ничего бы не вышло. — Ты не ошибаешься. Чёрт возьми, это был его голос? Трясущийся? Руки что, тряслись тоже? Превосходно. Просто превосходно. В Англии наконец-то произошло землетрясение, а его тело оказалось в эпицентре в тот единственный момент, когда Гермиона Грейнджер решила полупризнаться в чём-то грандиозном. Конечно. Он рассмеялся, потому что что ещё он мог сделать, и этот смех притянул её взгляд к его губам. Нет. Только не смотри на его рот, Грейнджер, не сейчас, когда он наконец-то собрал остатки мужества. Он продолжил говорить, пока оно его не покинуло. — Всё, что ты сказала. Все моменты, о которых ты упомянула. — Его голова наклонилась ближе, словно сама гравитация присоединилась к заговору против него. — Всё так и было. И слово «нравиться» даже близко не описывает реальность. Ты можешь позволить своему блестящему уму построить самые немыслимые теории, но не думаю, что ты приблизишься к разгадке. Пространство между ними исчезло, оставив нечто горячее и тонкое, где каждый вдох был наполнен энергией. Мерлин, неужели ему наконец удалось произнести что-то связное?! Неужели он сумел вступить в игру?! Салазар и основатели, пусть он выиграет. Только один раз. Она открыла рот, а затем снова его закрыла. Гермиона Грейнджер лишилась дара речи. Драко улыбнулся, одновременно самодовольно и надломлено, потому что он собирался хранить это воспоминание, как дракон сокровище. — Я тоже в этом не силён, — признался он, и правда подействовала на него успокаивающе. — Я бы очень хотел увидеть тебя за пределами этого кабинета. Пригласить на настоящее свидание. И я бы чертовски хотел зацеловать тебя до беспамятства, хотя бы для того, чтобы ты поверила: ни одна версия в твоей голове даже отдалённо не похожа на правду. Теперь она разинула рот от удивления. Хорошо. Вот что бывает, когда загоняешь в угол мужчину, который уже придумал имена для ваших гипотетических детей, Грейнджер. Прошло мгновение. Потом ещё одно. Никто из них не сократил дистанцию, никто не отступил. Вселенная затаила дыхание. Влетела ещё одна записка, и Драко, благодаря своим рефлексам ловца, выхватил её из воздуха, не отрывая взгляда от Гермионы. Возможно, Министерство горело. Возможно, здание рушилось. Ему было наплевать. Затем она рассмеялась. Недоверчиво, с придыханием. Он прекрасно понимал её чувства; никто не был так шокирован его красноречием, как сам Драко Малфой, который смог произнести столько предложений подряд, не упав в обморок. — Ты бы согласилась пойти со мной куда-нибудь в приличное место, — он сделал шаг назад, прежде чем успел инстинктивно потянутся к её губам, — где я смогу притвориться, что ты поддалась моему обаянию и что на самом деле я не наблюдал за тобой годами? — Он бросил обе скомканные записки на её стол, словно подношения. Гермиона моргнула, слегка покачав головой, словно рассеивая в ней туман. — С удовольствием. Он ухватился за возможность, словно голодающий за кусок хлеба. — А что ты скажешь, чтобы пойти со мной на свидание сегодня вечером? — спросил он безрассудно и отчаянно, испытывая судьбу до предела. Её губы изогнулись в тонкой, но уверенной улыбке. — Я скажу да. — Она повернулась, что-то записала и протянула ему пергамент. — Вот. Мой адрес. Он собирался охранять его ценой своей собственной жизни. — Превосходно. Семь вечера? — Его голос, к счастью, вновь звучал ровно. — Хорошо. — Она посмотрела на свой стол, на записки, на пергамент, а затем снова на него. — Превосходно, — повторил он, потому что именно так себя и ощущал. Он слегка кивнул, притворяясь, что соблюдает формальности. — Министр. Засунув руки в карманы, чтобы скрыть остаточную дрожь в пальцах, он удалился. По коридору, мимо кабинетов, через атриум. Он был в шаге от того, чтобы вернуться в Аврорат и разузнать, кто из молодых идиотов посчитал уместным пригласить её. Добравшись до поместья, запыхавшийся и ошеломленный, он рухнул в кресло с одной-единственной мыслью в голове, крутившейся на бесконечном повторе, как заколдованная пластинка: что, чёрт возьми, только что произошло?

***

И что, чёрт возьми, он собирался делать? Его распорядок дня был предельно прост: один чудесный час с Гермионой, а затем двадцать три часа, проведенные в тоске по ней, как трагический герой викторианского романа. Это было выполнимо. Это было привычно. А теперь? Теперь ему нужно было устроить свидание. Свидание, которое убедило бы её, что она правильно истолковала каждый исходящий от него сигнал, что чувство было настоящим, что оно не было невзаимным, что он был более чем влюблён в нее и, да, очень, хотел бы продолжать в том же духе до тех пор, пока сама смерть косой не постучит в его дверь. Желательно позже, а не раньше. Паниковать? Разумеется, нет. Он не будет паниковать. Даже не настаивайте. Он покончил с паникой. Он поручил панику более квалифицированным людям. Тео и Блейзу. После его звонка по камину они прибыли в поместье, готовые сразиться с Тёмным Лордом, защищая его честь — как ни странно, они были хорошими друзьями. А что до Драко... Драко не расхаживал по пятиметровым коврам в своем кабинете. Вовсе нет. Он… осматривал ковёр. Тщательно. Ногами. Многократно. — Ладно, приятель, — протянул Тео, развалившись на диване с огневиски в руке. И… о, чёрт возьми, откуда на этот раз взялся книзл? — Давай ещё раз. Медленно. Желательно без гипервентиляции. Что случилось? И Драко рассказал им всё. Они уже знали примерный контекст: годы наблюдений за Грейнджер, хождения вокруг да около; почти случившиеся, но упущенные возможности; неспособность работать вместе, которая каким-то образом превратилась в плодотворное сотрудничество. Но сегодня… сегодня всё ощущалось по-новому. И он пересказал им каждое слово этого утра, каждый взгляд, каждый вздох, каждое дурацкое, грёбаное чудо. Тео выглядел до смешного довольным, словно Драко наконец-то сделал что-то правильно (хотя это было не так — чистая космическая случайность). Блейз же, напротив, так высоко поднял брови, что они, казалось, вот-вот уйдут на взлёт. Он слушал с вниманием целителя, готового поставить пациенту смертельный диагноз. — У тебя есть один шанс, — подвёл итог Блейз, безэмоционально и бесстрастно. — Неужели ты думаешь, что я этого не осознаю?! — огрызнулся Драко, умудряясь звучать одновременно как потерянный ребёнок и как ворчливый взрослый. А скорее, в сухом остатке, как взрослый ребёнок. — А сюда ты нас позвал, потому что… Ты хочешь, чтобы мы организовали тебе свидание? — уточнил Блейз, на его губах мелькнула едва заметная усмешка. Достаточно раздражающая, чтобы Драко мог швырнуть в него заклятием, если бы уже не находился на грани полного коллапса. — Просто… помогите мне с деталями, — взмолился Драко, откладывая насилие до второй половины дня воскресенья. — Мне не нужна пошаговая инструкция. Я уже ходил на свидания. Да, они ничего не значили. Да, я никогда не планировал второе. Но я не совсем безнадёжен. Его друзья обменялись взглядами, которые выражали прямо противоположное мнение. Но согласились. Вероятно, чтобы только напоминать ему об этом до конца его дней. Пока Блейз звонил в ресторан по магловскому мобильному телефону (когда он вообще его завёл? Может, и Драко стоило купить такой?), Тео связался по камину с Пэнси. Драко слышал, как тот произносит слова «букет», «бесполезно» и «увернулся от пули», которые он мудро решил проигнорировать ради собственного душевного равновесия. К концу часа бурной деятельности в активе Драко имелись забронированный столик в ресторане и заказанные цветы, а его друзья рылись в гардеробе, словно пара нюхлеров. — Да, это должно быть что-то магловское, — пробормотал Тео. — Тёмно-серое, — решил Блейз. — Подчеркнёт цвет его глаз. А Драко? Драко продолжал недоумевать, как, чёрт возьми, ему всё это провернуть, не провалив миссию полностью. Как достаточно ясно дать понять Гермионе, что он заинтересован, но при этом, чтобы она не догадалась, что он был от неё без ума? Баланс. Ему нужен был баланс. Тео и Блейз ушли, оставив напоследок два напутствия: — Просто будь собой, — от Тео. — Не испорти всё, — от Блейза. Вдохновляюще. Очень.

***

Бронь столика в магловском ресторане? Есть. Магловский костюм, который делал цвет его глаз хоть сколько-нибудь сносным? Есть. Букет, который, по словам Пэнси, символизировал новые начинания и прощение? Есть. (Пэнси не дарила цветы, если только те не были заряженным оружием.) Еще одна дверь, стоящая между ним и Гермионой Грейнджер? Да, естественно. Он немного поплутал по магловскому Лондону (что, между прочим, было не его виной — эти улицы проектировал сумасшедший), но нашёл её дом. Вполне приличный. Хорошие защитные заклинания плюс швейцар лет сорока, который выглядел так, будто мог убить скрепкой. Прекрасно. Лифт стал для Драко откровением. Плавный. Тихий. Не дребезжал и не пытался забросить его в загробный мир. Он не был уверен, что когда-либо снова воспользуется лифтом Министерства. Номер 1D. На этот раз он постучал. Ровно в семь. Дверь распахнулась через долю секунды, и на пороге появилась она. Гермиона. Которая улыбалась. Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги, а сердце готовится пробить грудную клетку. — Драко, — произнесла она, и её улыбка при виде цветов стала шире. — Прости, что оставила тебя стоять за дверью. Джо предупредил, что ты поднимаешься. Видно, ему было суждено становиться последним, кто обо всём узнаёт. — Это для тебя, — произнёс он, вручая ей цветы с торжественностью человека, передающего секретную информацию. Он молился, чтобы они случайным образом не выдали чего-нибудь честного, вроде: «Я бы очень хотел переспать с тобой в самое ближайшее время». Она приняла их, всё ещё улыбаясь. Слава Мерлину. — Кто такой Джо? — выпалил Драко, прежде чем его мозг успел включиться в работу. — Швейцар, — пояснила она с лукавой улыбкой. — Он звонит мне, когда кто-то приходит. Часть охраны здания. Ага. Джо — доносчик. Принято к сведению. Но через мгновение Драко и думать забыл о Джо, потому что опустил глаза ниже. Гермиона была босиком. Босиком и в синем платье, припорошенном крошечными блестками — она была похожа на грёбаное ночное небо. И она улыбалась так ярко, что солнцу было впору устыдиться и подать в отставку. Она заметила его взгляд. И рассмеялась. — Не люблю ходить в обуви дома, — пояснила Гермиона. Это было вполне разумно. Как и всё, что она произносила. Она могла бы объявить, что не терпит в доме блондинов, и он бы немедленно потянулся за машинкой для стрижки. — Зайдешь? Мне осталось надеть только серьги и туфли, — она сделала универсальный жест рукой, который означал: «Решайся, пока я не передумала». И Драко, который, скорее, сам бы запустил в себя Круцио, чем упустил бы шанс увидеть квартиру Грейнджер, переступил через порог. Её дом оказался именно таким, каким он себе и представлял. Уютным. С книгами повсюду: аккуратно расставленными и рассортированными по цветам (разумеется). Обувь аккуратно выстроена у двери. Кухня плавно переходила в столовую, что ужаснуло бы любого, выросшего в поместье, но при этом создавала ощущение домашнего тепла. Это был её дом, а, значит, он был идеален. (Салазар, помоги ему, он был обречен.) — Твоя квартира… похожа на тебя, — вырвалось у Драко, и он тут же вздрогнул, потому что это звучало глупо. Но, видимо, для неё в этом был смысл, потому что она рассмеялась и кивнула. — Да, я знаю! Ты, наверное, ожидал найти кота? Извини. Кота нет. Он вспомнил то оранжевое чудовище из Хогвартса. Это был не кот. Это был меховой террорист. Он благоразумно оставил комментарий при себе. — Правда, книг у тебя меньше, чем я ожидал, — попытался пошутить Драко. Да её собранию позавидовала бы Александрийская библиотека! Она снова рассмеялась. Сердце Драко замерло. Он сжал кулак, чтобы удостовериться, что всё еще стоит на земле, а не улетел в небо, как воздушный шарик. — Большая часть моих книг находится в отдельной комнате. Если присмотреться, то она могла бы сойти за кабинет, но там нет стола, да и работать из дома я всё равно не люблю. Каждый клочок информации отправлялся прямиком в его внутреннее хранилище, помеченное как «Драгоценное: Грейнджер, Гермиона». Тур по квартире продолжился. Телевизор в углу: «Гарри и Рон смотрят на нём футбол. Притворяются, что ненавидят его, настаивают, что квиддич лучше, но продолжают пялиться в экран, поедая чипсы на моём диване». Она закатила глаза. Растение на подоконнике, шелестящее листьями, несмотря на отсутствие сквозняка: «Его подарил Невилл. Говорит, что оно выделяет больше кислорода, чем магловские растения». Она погладила лист. Драко опасливо на него покосился. Фотографии на полках. Её родители на берегу моря. Гермиона в Хогвартсе: волосы растрёпаны, широкая улыбка. Гермиона с Поттером и Уизли: смеются посреди какого-то бедлама. Каждая фотография била его наотмашь, как бладжер. Она показывала ему всю свою жизнь, и это казалось даром, которого он не заслуживал. В конце коридора она положила руку на последнюю дверь. — А это моя комната, — произнесла она легко и непринуждённо. Непринуждённо для неё. Катастрофично для него. Потому что за ней скрывалась её спальня. Её сны. Ещё одна проклятая дверь, всегда ещё одна дверь. Драко только кивнул. Молча. Потому что, если он бы он заговорил, ему пришлось бы признать правду: что стоять перед спальней Гермионы Грейнджер было самым интимным моментом всей его нелепой жизни. Он не смел пошевелиться. Ни шагу вперёд, ни шагу назад. Если она хотела, чтобы эта дверь оставалась закрытой, то так тому и быть, он мог просто стоять здесь, как трагическая горгулья, и прождать остаток жизни до тех пор, пока (и если) она решит её открыть. Видимо, такой и была любовь: вечная бдительность на пороге чужой воли. Она посмотрела на него острым взглядом, словно пытаясь разгадать какой-то код. Просто спроси, Грейнджер. Он рассказал бы ей всё что угодно. Секреты, проклятия, сколько часов он провел, изучая оттенки карего в её глазах. Буквально всё что угодно. — Хочешь чего-нибудь выпить? — вместо этого решила проявить она гостеприимство, и это ощущалось, скорее, как отступление, чем предложение. Гермиона повернулась и направилась на кухню, оставляя искушение позади. Наверное, так было лучше. — Вода подойдёт, — ответил он, цепляясь за безопасную землю, как человек, избегающий зыбучих песков. Он последовал за ней. Разумеется. Драко последовал бы за ней куда угодно, с радостью, навсегда. Её кухня оказалась до боли магловской, напичканной странными приспособлениями, которые пищали и светились маленькими красными огоньками. Он прислонился к стене, наблюдая за её движениями, от которых у него невольно сдавливало грудь. Она выглядела очаровательно: в платье и с босыми ногами, которые мягко ступали по кафельному полу. И Драко погрузился в мечтания о том, что так бы мог выглядеть каждый их день: она за кухонным островком и он, наблюдающий за ней. Его настолько поглотило происходящее в голове, что он не услышал, как Гермиона начала говорить, пока она не остановилась на полуслове и не посмотрела прямо на него. Он улыбнулся. Конечно, улыбнулся. Кривой извиняющейся улыбкой. — Прости, ты что-то сказала? Её глаза сузились, не от гнева, а от подозрения, что он был мыслями где-то в другом месте. И это соответствовало действительности, а место было до смешного романтичным. Она отставила стакан, надела туфли, и волшебство домашнего очага разрушилось. — Зачем мы усложняем себе жизнь?— резко спросила она, в её голосе сквозили нотки раздражения. Он рассмеялся, потирая затылок. — Может, я нервничаю, Грейнджер. Будь снисходительнее. — Наполовину признание, наполовину мольба. Она приподняла бровь. — И почему ты нервничаешь? Это я загнала тебя в угол, практически заставив пригласить меня на свидание, — произнесла она чуть повышенным тоном, выдававшим её собственное волнение. Драко издал нечто среднее между фырканьем и смешком. — Заставив меня?! — повторил он с улыбкой. — Ты правда думаешь, что тебе пришлось меня уговаривать? Мерлин, нет. —  Он подошёл ближе, теперь уже намеренно, чтобы подчеркнуть свою мысль. Если бы подтверждение было физическим явлением, оно выглядело бы вот так: Драко Малфой, сокращающий расстояние и доказывающий каждым своим шагом, что это было единственное место в мире, где он хотел сейчас находиться. — Ты только вскрыла моё собственное притворство. Я бы продолжал появляться у тебя в кабинете до скончания веков, если бы ты мне позволила. А свидание с тобой? Это бесконечно лучше всего, что я только мог себе вообразить. Еще один шаг. Теперь он стоял прямо перед ней. Карие глаза. Веснушки. Румянец на щеках. Улыбка, от которой земля уходила из-под ног. —  В красноречии тебе не откажешь, — проговорила Гермиона, упираясь руками в бёдра, словно готовясь к бою. На этот раз он рассмеялся по-настоящему, громче и искреннее. — Прошу, не принимай мою жалкую честность за игру. Я не могу придумать ни одной удачной фразы. Ни одной. — Он сжал кулак, словно собирался в буквальном смысле удержать рвущиеся наружу мысли. — Правда в том… — продолжил Драко, — что я бы согласился сейчас на любое твоё предложение. Остаться и посмотреть… телевизор? Превосходная мысль! Выпить чаю и обсудить работу? Отличная идея! Заказать фастфуд и поиграть в плюй-камни? К чёрту ресторан, я только за! И он говорил это искренне, каждое слово. Она наклонила голову, глядя на него с таким спокойствием, от которого ему хотелось взорваться, а затем, после паузы, которая длилась на долю секунды дольше, чем нужно, произнесла: — К чёрту ресторан! Она скинула туфли. О, Мерлин. Он что, только что всё испортил? Он не отменял их свидание, он пытался что-то доказать. — Я не это имел в виду, —  в панике выпалил Драко. — Я просто сказал, что буду счастлив, если… — Да, — твёрдо перебила она. — Я поняла. — Легкая улыбка коснулась её губ. — Давай останемся дома. Поговорим, потом помолчим, потом, может быть, закажем еду навынос. А после этого, вероятно, посмотрим телевизор. Вот так Драко Малфой оказался на её кухне, с босой и улыбающейся Гермионой Грейнджер, и с чем-то вроде благоговения осознал, что эта совершенно нелепая, домашняя сцена была гораздо лучше любого ресторана в мире.

***

Они разговаривали, расположившись на диване. Не о работе, потому что Драко не работал (не стоит об этом забывать). Он рассказал ей о своём увлечении магловскими автомобилями и о том, что он не совсем понимал, как они функционируют, но подумывал о покупке одного такого. — И ты будешь просто водить его? — уточнила она с улыбкой. — Как метлу? Без прав, без разрешения, просто импровизировать? Он скорчил гримасу, как будто она только что предложила ему надеть костюм из полиэстера. — Разумеется, нет, Грейнджер, — ухмыльнулся он. — Очевидно, что у меня будет шофёр. Она разразилась громким смехом, в лучах которого он грелся, словно ящерица на солнце. Гермиона призналась, что ненавидит все виды полётов. — Мерлин, во время войны мне даже довелось летать на драконе, — небрежно упомянула она, как если бы речь шла о прогулке по парку воскресным днём. Он знал про этот случай, но от её слов у него всё равно сжался желудок. — Хотя, пожалуй, хуже всего было, когда я летала на фестрале. Я даже не могла его увидеть, Драко! Я была до смерти напугана. Он поражённо уставился на неё. — Что ты сделала?! — воскликнул он чересчур громко. Но кажется её это не смутило. — Это была идея Луны, — ответила она, кивая, как будто этого объяснения было достаточно. (Не было.) Они перешли к чему-то новому: отчасти ностальгическому, отчасти ужасающему. — В первый раз я поцеловалась на Святочном балу, — призналась она, лукаво улыбаясь. — Как бы хорош ни был Виктор, я просто пыталась вызвать ревность у Рона. А его даже не было рядом, чтобы это увидеть. Такая вот драма. — Пэнси, — пробормотал Драко, словно признаваясь в преступлении. — Всё, что было первым — это Пэнси. И кое-что из последнего тоже. Например, я никогда больше не переступлю порог кафе мадам Пуддифут. Никогда. Даже ты не смогла бы меня заставить… а это о многом говорит. Они оба хохотали до слёз, пока она не начала украдкой вытирать глаза. Драко подумал, что мог бы жить здесь, застыв в этом моменте. Затем наступила тишина, приятная и опасная. Всё складывалось просто идеально: он проводил вечер в своём будущем доме (позвольте парню помечтать), со своей будущей женой (просто позвольте), планировал домашние победы, например, научиться пользоваться этим чёртовым телевизором, чтобы посмотреть футбол и потом самодовольно заявить, что квиддич лучше, и, возможно, однажды освоить магловскую кофеварку, не взорвав при этом её кухню. И тут… Мерлинов сосок! Он заметил, что Гермиона пристально на него смотрела. Она опять что-то говорила?.. Он что, всё пропустил? Простите, он был слишком занят планированием их общего будущего. Ему было пора? Он отказывался смотреть на часы. Ему нужно было ещё пять минут. Или десятилетия. — Драко, — сказала она голосом, которого он никогда раньше от неё не слышал. Не голосом Гермионы из Министерства. Не голосом героини войны. Совсем другим. — Можно тебя поцеловать?

***

Да. Её вопрос был, словно луч солнечного света: внезапный, теплый и манящий. Все заученные фразы в его голове вспыхнули и остались тлеть, превращаясь в угольки, потому что ни одна из них не смогла пережить первое, уверенное прикосновение её губ к его: точное, мгновенное, сокрушительное. Он подумал, что если бы мир закончился прямо здесь и сейчас, то он был готов. Ему бы это польстило. Его руки зависли в воздухе, пока он не собрался с духом: — Могу я… обнять тебя за талию? — Да. То, как она это произнесла — не кокетливо, не восторженно, просто искренне — дало ему разрешение, свободу и что-то вроде смелости. Он обхватил её ладонями, запоминая это ощущение — его дыхание слегка сбилось. Поцелуй стал глубже. Она пахла чаем и чем-то ещё, что он будет упоминать в будущих молитвах Мерлину. Он издал странный звук. Боги, он надеялся что это будет не первое, что она о нём потом вспомнит. Она не засмеялась, нет; она ответила с напором, сокращая расстояние движением, которое снова означало «да», без необходимости произносить это вслух. — Я могу тебя коснуться? — Вопрос был в равной степени нелепым и идеальным. Его пальцы дотронулись до плеч, а затем заскользили вниз, словно обводя карту местности, которую он давно хотел изучить. — Да. Она приподняла подбородок, подарив ему быструю улыбку, такую, которая говорила: «Ну давай же», и потянула его на себя, пока его лоб не прижался к её. Это ощущалось как приглашение: в физическом и метафизическом смысле. — Можно я сниму с тебя платье? — с трудом выдавил он. Слова звучали одновременно как нечто неправильное и единственно возможное. — Да. Удивительно, как один-единственный слог мог вместить в себя так много. Всё равно что получить ключ от маленькой, неизведанной территории и напутствие: «Иди куда хочешь». Он взял его осторожно, словно боясь, что торопливые пальцы сломают хрупкую новизну этого места. Она двигалась вместе с ним, терпеливо, но целеустремлённо. В её манере не было ничего от боевых действий, лишь человеческая природа: расстёгивание пуговиц и молний, скольжение ткани, вздохи, звуки, которые не были словами, но, безусловно, несли в себе смысл. Да к драклам всё! Он больше не собирался сдерживаться. Он просто был счастлив и в полном восторге, от того, что мог целовать её так, как давно мечтал. Но он также хотел, чтобы этот вечер был идеальным. — Не здесь, — сказал он, потому что всё ещё оставался ​​человеком, которому было важно, каким будет начало чего бы то ни было между ними (желательно длиною в жизнь). — Пожалуйста, не на диване, когда рядом твоя кровать. Она издала смешок, одновременно довольный и слегка раздражённый. — Согласна. Он поднял её на руки, в неуклюжей, но искренней попытке проявить галантность, и она идеально вписалась в его объятия, словно изгиб чего-то знакомого, что он любил в темноте годами. Он сделал два шага, спотыкаясь. Они вновь слились в поцелуе, от которого у него перехватило дыхание.  Он открыл дверь и пересёк порог её спальни, как если бы тот был вызовом, который он смог принять, хоть и не заслуживал того, что находилось за ним.

***

За дверью скрывалась маленькая затемнённая комната, безошибочно принадлежащая Гермионе: книги, вещи, разложенные только в ей одной известном порядке; стёганое одеяло с узором, который он собирался выучить наизусть, как карту собственных несовершенств. С преувеличенной аккуратностью он опустил Гермиону на пол — всё происходящее казалось Драко одновременно священным и абсурдным. — Ты очень… осторожен, — заметила она, слегка его поддразнивая. — Я в ужасе, — искренне признался он. — И счастлив… невероятно счастлив. Она потянулась к нему, как корабль тянется к свету маяка в тумане. — Можно тебя еще раз поцеловать? — спросила она, потому что существовали правила и переговоры, и она предпочитала последнее, когда дело доходило до согласия. — Да, — выдохнул он. — Прошу. Это ощущалось как спор, которого они оба тайно желали. Столкновение губ, смешение дыхания, тихие звуки, которые проникали и оседали в сердце: сдавленный смех, когда он сделал что-то неуклюжее; низкий стон, когда от её ответного движения комната покачнулась; вздох, от которого его кровь закипела. Он подумал, что эти звуки станут его погибелью, и он умрёт крайне благодарным судьбе. Он не претендовал на самоуверенность. Прежде чем коснуться места, которое казалось ему более интимным, чем остальные, он прошептал: «Можно?» — старая, нелепая рыцарская фраза, выраженная самым незначительным образом. Гермиона встретилась с ним взглядом, смех на её губах стих,  выражение лица стало серьёзным, и она кивнула. — Да. Позже он запечатлел каждое её маленькое согласие, словно чудо — крошечные, настойчивые огоньки на тёмном полотне ночи. Он неизменно спрашивал, и она неизменно отвечала. Она вернула ему вопрос в своей практичной манере: «Можно мне…», и когда он произнёс «да», она прикоснулась к нему так, что разрушила его отполированное до блеска одиночество. За ним последовали, прокладывая мосты: «Я могу… двигаться?», «Я могу… остаться?», «Всё в порядке?». Кровать стала страной, которую они пересекли вместе, тщательно изучая границы друг друга. Смех присутствовал тоже. Когда Драко попытался отпустить нелепую шутку, они оба рассмеялись, задыхаясь и немного удивляясь тому, что не утратили эту способность, хотя казалось, что всё вокруг вот-вот взорвётся. Они поддерживали уверенность друг друга, не нуждаясь в словах: рука, прижатая к щеке; большой палец, проводящий по линии челюсти; вздох, переходящий в смешок, а затем долгое, удовлетворённое молчание. Он мыслил не так, как обычно — расчетливо, оборонительно, готовясь к худшему, — а концентрировался на более мелких, глупых вещах. Он думал о том, как выглядит изгиб её ключицы, когда на неё падает лунный свет; о крошечной родинке под нижней губой, которую кто-то другой мог бы не заметить, но он запомнил; как её волосы тяжестью ощущаются на его ладони, словно своеобразное доказательство того, что гравитация существует. Он убеждал себя сохранить остатки достоинства, но с треском провалился, блаженно улыбаясь. В какой-то момент, когда они замерли, исчерпав обещания, она прижалась своим лбом к его. — Знаешь, — произнесла она с полуулыбкой, — нам придется объяснить Министерству, что это было служебной необходимостью. Он фыркнул. — Да. Дело закрыто из-за непреодолимой химической реакции. Она фыркнула в ответ. Это был нелепый диалог, и в то же время он служил мостиком в обычную жизнь после экстраординарных событий. Когда всё затихло, смех сменился интимной тишиной, а ночная жара стала терпимой, Драко склонил голову к её голове и подумал с ясностью галлюцинирующего человека, которому было даровано нечто маленькое и в то же время огромное, что если в мире и была хоть какая-то справедливость, или хоть какой-то Бог, которому нравилось осчастливливать глупцов, и если чудеса и могли случаться, то пусть бы она испытывала к нему те же чувства. Она пробормотала что-то невнятное, и он сжал её руку. — Если ты когда-нибудь попросишь меня остаться, — сказал он, стараясь придать голосу лёгкости, но у него не очень вышло, — то я останусь. Завтра, на следующей неделе, в следующем году. —  Завтра? — уточнила она с той непринуждённой, точной интонацией, которую она тысячу раз использовала как приказ, но, обращаясь к нему, в ней звучал вопрос. — Да, Министр, — заверил он, и эта только им понятная шутка заставила их обоих тихо рассмеяться.

***

Позже, когда он попытается дать определение этому вечеру, он сможет охарактеризовать его как катастрофический, волшебный, губительный, спасительный. Но сейчас, когда её дыхание касалось его щеки, а мир за окном превратился в белый шум, Драко позволил себе поверить в самую простую истину: это было лучшее, что случалось в его жизни, и если бы он умер, то определённо счастливым. Вероятно, это звучало мелодраматично, но он не собирался за это извиняться. Мерное посапывание Гермионы, тихие, довольные звуки, которые она издавала во сне, могли стать его надгробной речью и его искуплением, и он бы не задумываясь подписался бы под обоими.