Теория Грейнджер: влюбиться, не сказав ни слова

Отказ от ответственности Драко Малфоя: читателям следует учитывать, что любое исследование не защищено от влияния субъективных суждений и потенциальных человеческих ошибок, которые могли непреднамеренно повлиять на представленные здесь результаты. Драко, конечно же, так и не сомкнул глаз. Это была одна из тех бесконечных, мучительных ночей, когда буквально всё шло наперекосяк: кровать, одеяло, сама жизнь. Подушка казалось набитой камнями, одеяло подняло бунт, и он почти не сомневался в подготовке заговора со стороны матраса. Он вглядывался в балдахин над головой и гадал, что, собственно, нужно делать, когда обнаруживаешь, что Гермиона Грейнджер обнаруживает, что ты всё это время обнаруживал её. Да, для него эта фраза звучала так же бессмысленно, как и для вас, но не придирайтесь, у Драко выдалась тяжёлая ночь. Первой мыслью было сбежать из Британии. Не смотрите на него так, да, он знал, что Министерство привязало его к этому острову в рамках его новой «свободы», но, честно говоря, насколько это обязательство было действительно обязывающим? Он всегда находил японский язык благозвучным («аригато» и «саёнара» было более чем достаточно, чтобы как-то общаться). К тому же, немного солнца ему бы не повредило. Только представьте: дождь не в унылой серости Британии, а на фоне какого-нибудь пышного тропического рая. Он начал бы выглядеть почти здоровым. Почти. Ему просто понадобится одна из...тех штук, которыми маглы размахивают, как заклинаниями... как они называются? Паспорта. Да. Кто-нибудь в Лютном переулке мог бы за полдня сделать поддельный. Следующим вариантом была его смерть. Даже не инсценированная. Он мог бы запросто умереть от стыда, и на этом всё. Разве это было бы не здорово? «Здесь покоится Драко Малфой, который считал себя умным». Тео оплакивал бы его в своей странной манере, вероятно, взяв себе ещё одно заблудшее существо и назвав его Драко. Блейз бы раз в месяц произносил у его могилы монологи, пропитанные бренди. Пэнси бы полыхала от ярости, потому что не прикончила его собственными руками. А его мать? Она бы поняла. Или, по крайней мере, сделала бы вид. И прежде чем вы это предложите: нет. Категорически нет. Сегодня был не тот день, когда Драко Малфой мог проявить храбрость. Не глупите. Сама мысль о встрече с Грейнджер, зная то, что он знал сейчас (и, что еще хуже, зная, что она знала об этом гораздо дольше), ужасала. Ужасала до такой степени, что хотелось упасть на пол и притвориться мёртвым. Но, естественно, это также потребовало от него двигаться вперёд. Потому что, очевидно же, что судьба его ненавидела. Хорошо. Он встретится с ней. Но будет вести себя небрежно. Безразлично. Как будто произошедшее его ничуть не волновало. «Нет, Грейнджер, я не наблюдал за тобой годами, ты просто… оказалась здесь, и мне стало скучно». Возможно, произнесенное с зевком. Идеально. «Разумеется, я не влюбился в тебя, просто наблюдая за твоим существованием. Не говори глупостей. Как тебе такое вообще могло прийти в голову?» Вкупе с лёгкой усмешкой, демонстрирующей, что подобные инсинуации его забавляют. И pièce de résistance: «Я не понимаю, с чего ты взяла, будто мне известно, сколько кардиганов ты держишь в офисе, помимо того, что висит на двери, конечно, но шесть — это объективно многовато». Не смейте обвинять его в том, что он репетировал встречу как какой-то смущённый школьник. Он просто… готовился. Разрабатывал стратегию. Ничего общего. Это должно было сработать. Он справлялся и с худшим. Помните, как он жил в доме, где заправлял маньяк-геноцидник? Так, что да. Он был способен это провернуть. Вот только он не был. Он произносил реплики в подушку, примеряя их, как плохо сидящие костюмы. Его голос звучал сдавленно, безумно, неубедительно. В краткий миг отчаяния он даже попытался изобразить отцовские интонации, но у него так резко перехватило дыхание, что он чуть не задохнулся. Нет, Мерлин, не хватало только, чтобы он звучал как Люциус. К трём часам ночи он перебрал несколько образов. Скучающий консультант. Отстранённый аристократ. Затворник-эксцентрик. Но всё было тщетно. Она могла легко раскусить его блеф. Она же была Гермионой Грейнджер. Он бы не удивился, узнай, что у неё была припрятана грёбаная круговая диаграмма, отображающая каждый его нервный тик. К четырём часам степень его отчаяния достигла таких глубин, что он представил, как появляется в солнцезащитных очках, притворяется слепым или делает вид, что дремлет посреди совещания, как будто всё происходящее было ниже его достоинства. Он даже подумывал о том, чтобы заявить об амнезии: «Драко Малфой? Кто это? Никогда о таком не слышал». К пяти часам он смотрел на полог над головой, убежденный, что тот ухмыляется ему в ответ. К шести часам он просто лежал, как труп, которым, по сути, и являлся. И все же он знал, чем это закончится. Завтра (или, технически, уже сегодня) он снова войдет в её кабинет. Он не сможет ни зевнуть, ни ухмыльнуться, ни прокомментировать кардиган. Он споткнется, пробормочет что-нибудь идиотское, и Гермиона Грейнджер (чертовски гениальная, чертовски умная) будет наблюдать за его падением со спокойным терпением профессионала, который уже расписал весь сценарий его провала на полях своего блокнота.

***

Прямо сейчас ему нужна либо чашка чая, либо цианид. Возможно, и то, и другое. Вместо этого он принял ванну, вода в которой была достаточно горячей, чтобы вскипятить его унижение, полученное из первых, вторых и третьих уст, и вылез оттуда, чувствуя себя лишь немного менее подавленным, чем до этого. Если вы спросите Драко, обратил ли он внимание на то, что надел после ванны, он будет всё отрицать. Так что не спрашивайте. Он устроился в гостиной со своим безцианидовым чаем, ни на чём конкретно не фокусируясь. И принялся ждать. Чего-нибудь. Чего угодно. Например, когда изобретут самовозгорание и он станет первым зарегистрированным случаем его возникновения. Но вместо этого Драко дождался сову. Ну разумеется. Робардс. Она принесла его пергаменты… помните такие? Те, которые он вчера бросил в кабинете Грейнджер, дезертировав посреди боя. Вот только это были не только его записи. Это были их записи. Его аккуратный, наклонный почерк яростно пересекали буквы, выведенные её маленькой, нетерпеливой рукой. К ним прилагалась папка. Цветные закладки и перекрестные ссылки, которые одновременно кричали: «Грейнджер!» и «Ты недостоин!». Сова не ждала ответа. Он был ей не нужен. Она знала, что адресату нечего было сказать. Драко посмотрел на стопку и на мгновение задумался, исчезнет ли та, если её игнорировать. Она не исчезла. Он пролистнул листы пергамента, хмурясь при виде того, как его наблюдения органично вплетаются в её, как его незаконченные рассуждения превращаются в целостные логические цепочки. Она взяла разрозненные нити их вчерашнего разговора и сплела их во что-то неопровержимое. На его лице появилась предательская, расплывчатая и совершенно нежеланная улыбка. На полях её блокнота была расчерчена вся маленькая империя Вако. Благотворительные организации-прикрытия: очаровательные «проекты восстановления» в Восточной Европе, которые не восстановили ничего, кроме его денежных средств в хранилище, привязанные к конкретным фиктивным счетам. Артефакты, которые он отмывал, пряча за поставками красок и лака: отслежены, отмечены и сведены в график. В записях Грейнджер также было указано, где авроры могут перехватить его следующую партию. Драко наметил лишь подозрительные имена. Она сделала всё остальное: соединила точки, завязала петлю, упаковала подарок. Она была великолепна. А он совершенно ни на что не годился. Он вздохнул, провёл рукой по волосам и произнёс заклинание «Темпус». Было 9:01 утра. Уже. Он рассмеялся сухим и безрадостным смехом. Лучше было не думать о том, как ей удалось в одиночку проделать всю работу за ночь. Драко бы не удивился, узнай, что сразу после этого она ещё успела изобрести новое заклинание, реорганизовать архивы Министерства и открыть лекарство от поцелуя дементора. В случае с Грейнджер такое предположение было лишь легким преувеличением. Он не посмел ничего менять в её записях. Вмешиваться в них было всё равно что осквернить Священное Писание. Поэтому он взял папку, собрался с духом и направился в Министерство. Передать ее Робардсу и тут же подать в отставку — таким был разумный план.

***

Но он этого не сделал. Конечно же, нет. Это означало бы признать себя трусом. И хотя Драко Малфой никому ничего не собирался доказывать, он также отказывался подтверждать свою бесхребетность. Поэтому он появился в Аврорате, встретился с осуждающим взглядом секретарши, коротко кивнул нескольким мракоборцам, которые кивнули ему в ответ, и сел на стул, как приговоренный к казни. Когда Робардс наконец его вызвал, Драко изложил ему суть дела как профессионал. Объяснил структуру, связи, коррупцию, которая позволила делишкам Вако так долго оставаться незамеченными. Он указал на детали, которые специально выделила Грейнджер, чтобы даже Робардс мог бы их понять, и принялся ждать реакции. Робардс кивнул. Сказал, что это имеет смысл. — Конечно, имеет, — ответил Драко, потому что как еще он мог это прокомментировать? Робардс махнул рукой. Дело сделано. Малфой отпущен. Он уже почти вышел за дверь, когда судьба решила, что еще не закончила его унижать. — Хотя если подумать, — произнёс Робардс, и Драко удивился, что у человека, у которого никогда не было склонности к этому процессу, вдруг возникло такое желание. — Давайте посоветуемся с Грейнджер по поводу вопроса о коррупции. Нам понадобятся имена, прежде чем мы сможем закрыть дело. В этом предложении было несколько логических ошибок. Во-первых: предположение, что Робардс способен к связному мышлению. Ложь. Во-вторых: небрежное «нам», как будто Драко был аврором, а не неоплачиваемым консультантом, держащимся на честном слове, чае и язвительности. И в-третьих, самое ужасное: «Давайте посоветуемся с Грейнджер» на самом деле означало «иди посоветуйся с Грейнджер, потому что я её боюсь». Невыспавшийся Драко, решивший показать мастер-класс по саморазрушению, открыл рот и выстрелил себе в ногу. — Отправьте к Грейнджер одного из своих авроров, — произнёс он, прислоняясь к дверному косяку, словно предложение Робардса было ниже его достоинства. — Моя задача заключалась в том, чтобы опознать знакомые имена, а затем поработать совой, пока она использовала свой блестящий ум, чтобы ужасающе эффективным образом сложить кусочки пазла. И дня не прошло, как вы получили все ответы. — Он указал на папку. — Я не детектив. Я не клялся защищать общество. И у меня, как бы удивительно это ни звучало, есть своя жизнь. Робардс, который за всю свою карьеру ни разу не выглядел даже отдаленно испуганным личностью Драко Малфоя, посмотрел на него пустым взглядом. — Малфой, — вздохнул он. — Мы уже танцевали этот танец. У моих мракоборцев нет твоих… инсайдерских знаний. Или твоего видения. А это дело нужно закрыть прямо сейчас. То, что летняя стажировка в Тёмных искусствах под непосредственным руководством Того-Кого-Нельзя-Называть, отсутствовала в списке критериев для приёма в Аврорат, не было виной Драко. Он пожал плечами — элегантный жест, который точно это передавал. Робардс предпочёл полностью проигнорировать его невербально оформленное заявление. — Я отправлю ей записку, чтобы узнать, когда она освободится, — произнёс он, отмахиваясь от Драко легким движением руки. И вот так он оказался в исходной точке: его жизнь была обречена.

***

Он покинул Министерство, и каждый его шаг был пронизан таким раздражением, что это смотрелось почти аристократично. Изысканное раздражение — единственная манера поведения, которую он довёл до совершенства. Он не стал возвращаться в поместье, а поступил так, как поступил бы любой здравомыслящий человек, балансирующий на грани собственного унижения: он отправился искать друзей. В конце концов, несчастье любит компанию. Тео, наконец-то без книзла, и Блейз, излучающий раздражающую смесь веселья и презрения, бросили на него по одному единственному взгляду и ни о чём не спросили. Иногда было достаточно промолчать в нужный момент, чтобы признаться в том, в чём ты не признавался даже самому себе. В тусклом свете кабинета Тео, с бокалом чего-то трагически безалкогольного в руке (последнее, что ему было нужно, это одновременно страдать от бессонницы и похмелья; давайте не будем устраивать саморазрушение в чистом виде), он посмотрел на них и сказал: — Я влюблён в неё. Больше ничего. Только это. Слова вырвались из его рта и зависли, словно самый неудобный в мире бладжер. Он впервые произнес это вслух. Это было странное чувство. Тяжелое. Возможно, смертельное. Он готовился к вопросам, осуждению или, может быть, к вмешательству. Вместо этого он услышал совсем не тихий звук переходящих из рук в руки монет: Тео передал горсть галлеонов Блейзу. — Я же говорил, — самодовольно пробормотал Блейз. Драко, выражая раздражение, сделал яростный жест рукой, который на любом известном языке означал WTF?! Тео вздохнул, как вздыхает человек, обремененный мудростью, вытянул свои длинные ноги на диване и закинул руку на спинку, словно заявляя о своем моральном превосходстве одной лишь этой позой, в то время как Блейз просто непристойно лучился довольством. Не в первый раз у Драко возникло горячее желание врезать им обоим. По-магловски. Без палочки, без магии, используя только кулаки. — Я сказал, что влюблён в неё, — повторил Драко, трагический герой трагической истории, словно они были туговаты на ухо. На голову. Или и то, и другое. — Да, мы это поняли, — ответил Блейз, отпивая огневиски и от этого выглядя ещё более невыносимым. — Тогда почему, чёрт возьми, вы никак на это не реагируете? — рявкнул Драко. Тео бросил на него взгляд. Это что, была жалость?!  Если это была жалость, то Драко был в двух секундах от того, чтобы проклясть своих так называемых друзей, а затем схватить первый подходящий нелегальный портключ и исчезнуть из Англии. С паспортом или без, прощай, Великобритания! — Драко, — медленно и осторожно произнёс Тео, словно объясняя ребёнку азы арифметики. — Ты влюблён уже много лет... Мы просто хотели узнать, мужчина это или женщина. Никакого осуждения, чистое любопытство. Драко отшатнулся, словно слова Тео ударили его в лицо. Вы это слышали? Нет, это было невозможно. Немыслимо. — Что вы… что вы… что? — с трудом выдавил он из себя. Красноречие сегодня не входило в меню. Зато там значилось фирменное блюдо: отрицание с гарниром из лёгкого тугодумия и украшением в виде дольки лимона. Сквозь туман неразберихи он ухватился лишь за одну мысль: его друзьям было плевать, был ли он геем. Это могло утешить, если бы он не чувствовал себя настолько застигнутым врасплох. Запомните это откровение, отложите его на потом. — Ты выглядишь счастливее, Драко, — пояснил Блейз с дерзостью человека, который думал, что проявляет доброту. — Ты каждый день ходишь на работу… Драко умудрился усмехнуться при слове «работа», даже в разгар экзистенциального кризиса. — …ты проводишь с нами время, смеёшься, не слоняешься мрачной тенью по особняку, как раньше. Ты… стал лучше. — И мы рады за тебя, — добавил Тео легким, но уверенным голосом. Как же это очаровательно! — Кто-нибудь мог бы мне об этом сказать! — Что мы рады за тебя? — уточнил Блейз, приподняв бровь. Нет. Не это. Он мысленно призвал весь пантеон богов: Зевса, Одина, Осириса, всех, кто его слышал. Пожалуйста, хоть кто-нибудь. — Что я влюблён! — выпалил он. Тео и Блейз снова обменялись многозначительными взглядами, и у Драко зачесались руки стереть с их лиц самодовольные ухмылки. Молчание затянулась. Он слышал лишь собственный пульс в ушах. Наконец, Блейз сделал еще один ленивый глоток и пожал плечами: — Ну, мы думали, ты в курсе. Драко фыркнул. Разумеется, нет! Как же прекрасно было обнаружить, что нечто ставшее для него недавним откровением для других было очевидным фактом. С грацией падающего шкафа он рухнул в кресло. — Итак, — нарушил тишину Тео, у которого на коленях  внезапно оказался книзл. Когда эта проклятая тварь успела появиться? — Кто она? Судьба решила проявить к нему небольшую милость: они знали не всё. Драко не был таким уж очевидным. Он принял эту победу, какой бы жалкой она ни была. — Грейнджер, — произнёс он бесстрастно, повержено. Губы у обоих расплылись в идеальные маленькие «о». Снова наступила тишина. На этот раз другая. Тяжелая. Неприятная. Драко тут же перешёл в оборону, слишком быстро, слишком громко. — Салазар, только не говорите мне, что это что-то меняет только потому, что она маглорожденная! Она гениальна, умна, красива, героиня войны, и мне бы повезло, если бы… — Приятель, — неожиданно мягко перебил его Тео. — Дело не в том, что она магглорожденная. Дело в том, что… ну… — Ну что? — Негодование схватило его за руку и отказывалось отпускать. — Что она тебя заживо съест и выплюнет, — закончил Блейз, в его голосе снова появилось веселье. О. Значит, его друзья не были фанатиками. Они просто были реалистами. Как утешительно. Драко ещё глубже опустился в кресло, скрестив на груди руки, и тихо пробормотал: — Ну, это я и сам знаю.

***

Он пытался убедить себя, что сохраняет спокойствие. Он повторил себе это три раза, прежде чем заметил, что его руки дрожат настолько сильно, что он мог бы пролить чай на ковер. Послание от Робардса было коротким, неприглядным и однозначным: Грейнджер примет его сегодня. Посоветоваться, сравнить, сделать выводы. И чтобы на этот раз никаких уловок. И вот, спустя двадцать четыре часа после того как он признался Тео и Блейзу (и, ладно, самому себе), что влюблён в Гермиону Грейнджер, Драко снова стоял у её кабинета. Застывшей иллюстрацией к определению «жалкий» в толковом словаре. На этот раз дверь была закрыта, и это ощущалось как личное оскорбление. Он постучал. — Войдите, — произнесла она резко, отрывисто, словно не преследовала его мысли два дня подряд. Он подчинился. Она яростно что-то писала, склонив голову над пергаментом, перо летело стрелой, как выпущенное дуэлянтом заклинание. Она лишь мельком подняла на него взгляд, и да, он увидел ухмылку. Не жестокую, даже не насмешливую. Нет, всё было гораздо хуже. Она была многозначительной. —  Как твои планы с реальными людьми? — её голос был до безумия ровным. Он взмолился о самовозгорании. Безуспешно. —  Они… были отложены до вчерашнего дня, — пробормотал он, спеша опуститься на стул со всей элегантностью умирающего флоббер-червя, прежде чем его колени подкосились бы окончательно. Он мечтал, чтобы пол поглотил его целиком, желательно вместе со стулом. Она лишь хмыкнула, как будто он дал адекватный ответ. Её перо продолжило двигаться. А Драко? Драко подумал, что любит её. Конечно же, он её любил. Чему тут удивляться. Вы это предвидели, даже если он сам был не в курсе. Робардс приказал ему прийти сюда, чтобы поговорить о коррупции в Министерстве. На практике это означало, что Гермиона будет говорить, а Драко время от времени вставлять свои неуверенные, но здравые мысли. Ему следовало бы сосредоточиться на этом. Но нет. Он сосредоточился на том, как её рука скользит по странице, как её волосы отражают свет, как её губы изгибаются, когда она почти улыбается, что-то читая. Каждая деталь была каталогизирована, заархивирована и принята на бережное хранение. Он бы презрительно усмехнулся над самим собой, если бы не был совершенно зачарован. Наконец она отложила перо и подвинула к нему по столу бухгалтерскую книгу. — Посмотри сюда. Видишь дублирование подписей? Да. Он это видел. Как видел чернильное пятно на ее запястье, тонкую морщинку между бровями и то, что она не отводила от него взгляд ровно одиннадцать секунд. Он подумал о браке. На самом деле, он думал об этом довольно часто. И не смейте так сильно удивляться. — Подделка, — произнёс он вслух, и слава Мерлину, его голос не дрожал. Она кивнула, словно он сдал экзамен, к которому не готовился. — Именно. И тот, кто это санкционировал, знал, что покрывает Вако. Это сужает наш список. Нет. Только не в голове у Драко. В его списке значилось лишь одно имя: Гермиона Дж. Грейнджер. Она бы могла признаться, что руководит всей коррупционной группировкой, и он бы всё равно аплодировал её эффективности. Они продолжали в том же духе почти час. Гермиона вела дело, чётко и уверенно, выстраивая связи, словно архитектурные сооружения, а Драко отчаянно пытался не комментировать каждый её шаг, как влюблённый болван. Он потерпел неудачу. Причём сокрушительную. Она наклонила голову, чтобы перечитать документ, и он подумал, как же это было несправедливо, что кто-то одновременно мог быть таким умным и таким красивым. Она рассеянно заправила локон за ухо, и у него появилось странное желание написать пару сонетов. А ведь он даже не любил поэзию. Она спросила: — Что ты думаешь об этом счёте Уиткомба? А Драко… Драко думал только о том, чтобы зацеловать её до беспамятства. Затем он откашлялся и произнёс: — Подозрительные списания. Вот она двойственность человеческой натуры. К концу часа она собрала пергаменты в аккуратную стопку, выравнивая их с раздражающей, точной эффективностью. — На сегодня достаточно. Драко подумал, что ему никогда не будет достаточно. Он мог бы просидеть здесь всю оставшуюся жизнь и всё равно жаждать остаться. Но если она настаивала... Он сохранил неподвижность лица и нейтральный голос — его пульс бешено бился. — Завтра. В то же время, — добавила Гермиона, засовывая стопку в папку. Для неё это было просто одной из встреч в расписании. Для него — непреложным обетом. Завтра. До конца её жизни. Его жизни. Чем бы это ни было. Он был обречён, но, по крайней мере, зарезервировал себе место в её графике. — Да, Министр, — хрипло произнёс он, вставая. Она снова ухмыльнулась, этой крошечной, понимающей улыбкой, и вернулась к своим записям. Драко ушёл, уже планируя, под каким углом он бросится в Темзу. Это был единственный достойный вариант покончить со всем этим.

***

Он постучал. Дверь открылась с тихим щелчком под действием заклинания, и Гермиона не сразу подняла взгляд; она закончила писать предложение, с излишней точностью поставила точки над «ё» и только затем посмотрела в его сторону. Не приглашение, не отказ — просто едва заметный изгиб губ, точно знающий, к чему всё идёт. — Доброе утро, Малфой. — Министр Грейнджер. Она слегка улыбнулась. Он дал бы ей всё, о чём бы она ни попросила. — Министр — Шеклболт, а не я. Он уклончиво пожал плечами: — Пока нет. Вот и всё приветствие. И, что не очень помогало, это был максимум, на который он был способен, не рискуя взорваться. Она жестом указала на стул, как будто ожидая, что он всё равно его займёт. Конечно, ожидала. Разумеется, он сел. Они работали. Это был час, вырванный из бюрократического хаоса, аккуратный, как хирургический разрез. Она направила к нему через стол страницу из гроссбуха, он удержал её двумя пальцами, словно стабилизируя живое существо. Она двигалась быстро, но без торопливости, как двигается молния: неизбежно, эффективно, достаточно ярко, чтобы ослепить, если смотреть на неё прямо. А он смотрел, это было очевидно. Не ругайте его. Он был близок к тому, чтобы быть включённым в медицинский справочник неизлечимых недугов. — Проверь подписи на этих счетах, — сказала она, постукивая пером по трём из них. — Две подписи встречаются дважды за одну и ту же дату. Очень небрежно с их стороны. Он кивнул, стараясь придать своему лицу выражение, больше похожее на профессионализм, чем на поклонение. Внешне — компетентный взрослый. Внутри — пишущий сонеты в бухгалтерскую книгу, потому что она велела ему посмотреть на счета. Он сравнил каждую закорючку. — Дубликаты не поддельные, — вынес он вердикт. — Это подлинные подписи, проставленные не по порядку, кто-то сложил пергамент и протолкнул его в стопку. Её глаза загорелись так же, как и всегда, когда внутри что-то щёлкало в догадке. — Значит, кто-то из Министерства. — Значит, кто-то из Министерства, — повторил Драко, словно его сердце не пыталось справиться с барабанной дробью. Гермиона одобрительно хмыкнула, на этот раз со смешком. Кто-то должен был разлить этот звук по бутылкам и продавать как лекарство от всех известных обид. Но, конечно, он не стал произносить это вслух, потому что все ещё надеялся сохранить остатки своего достоинства. Они вошли в ритм, не осознавая его существования. Он узнавал призраков в именах и историях; она вплетала их в законы, временные рамки, в нечто достаточно острое, чтобы резать. Они почти не вели светской беседы. В ней не было необходимости. Тишина между ними была не неловкой, а сосредоточенной. Он подозревал, что мог бы на ней существовать. В какой-то момент она взяла с края стола кружку цвета старого кирпича, сделала вдох и поморщилась. — Тяжелый день? — спросил он, кивая на чай. Её губы слегка приоткрылись. — Да. Но, по крайней мере, на этот раз мне удалось позавтракать в положенное время. Он кивнул, как вполне дееспособный взрослый, не зря поедающий свой хлеб. Хор голосов внутри пропел, что в этот момент он мог бы умереть, чувствуя себя счастливым. Он заставил Гермиону Грейнджер улыбнуться — это фраза могла бы стать эпитафией на его могиле.

***

На следующую встречу он принёс бумажный пакет из пекарни, делая вид, что ровным счётом ничего не происходит. — У них остался завтрак, — сказал он, осторожно кладя его рядом с её локтем, словно стол мог укусить его за дерзость. — Или… бранч. Или что-то в этом роде. Она не стала подтрунивать. Она не стала отказываться. Она открыла пакет, достала круассан и маленькую баночку джема и принялась есть, читая. Это была та форма благодарности, которую могла выразить Гермиона Грейнджер, когда ей было лень подбирать слова, потому что она была полностью погружена в работу. Он был рад принять её. Они продолжили работать. Счета, даты, благотворительные организации, которые так никого и не облагодетельствовали, кроме балансов своих бенефициаров. Она быстро и точно обвела три имени; он добавил контекст, превращая круги в треугольник. — Этот занимался „реставрацией“ в двух архивах, которые так и не открылись, — указал он. Карьерный адъютант, предпочитающий быть на вторых ролях. — А этот, — она постучала по другому имени, — дважды за один квартал запрашивал дискреционный фонд, и оба раза его заявка утверждалась одним и тем же руководителем, у которого нет бюджетных полномочий. Ему не должно было нравиться их сотрудничество. Но ему нравилось. Ладно, ладно. Ему оно очень нравилось. В той части, где его мозг был ей полезен; где она брала от него исходные данные и превращала их в нечто солидное, что было способно выдержать пристальное внимание Робардса. Они словно говорили на одном языке, и от этого взаимопонимания он чувствовал себя немного больным.

***

Следующим утром она надела совершенно новый костюм. Драко мог бы в этом поклясться. Более свободного кроя пиджак, более чёткая линия лацканов, ткань, которая ниспадала, словно подчеркивая какую-то мысль. Он заметил его, потому что... конечно же, он не мог не заметить. Как учёный в своей области, обнаруживший только что изданную монографию. — У тебя очень магловский костюм, — прокомментировал он, пытаясь держаться в регистре «небрежно», но промахиваясь (на пару километров) и скатываясь в «неловко». Она опустила взгляд на рукав, словно проверяя, одета ли она вообще. — Да. Очень магловский. Он откашлялся, посылая достоинство к мантикорам. — Тебе идёт. — Спасибо, — просто сказала она, словно поставила штамп. На её губах промелькнула быстрая улыбка. Его мир перевернулся, подчиняясь углу наклона её головы. Не смотрите на него так, ваш бы тоже перевернулся. Факты накапливались, как пыль: тихо, пока вы не начнёте замечать, что та повсюду. Она складывала улики в папку, которая могла бы служить и орудием убийства; он вплетал имена в даты, пытаясь сузить круг причастных до удобоваримого, а пробелы в информированности до несущественных. Не договариваясь, они обменивались стенографическими репликами. Она говорила: «Проверь колонку по отгрузкам за апрель», и он точно знал, какую бухгалтерскую книгу ему следовало открыть. Он бросал: «Спонсор в архиве, который досрочно вышел на пенсию», и она тут же открывала его личное дело на странице с пометкой «взял отпуск, не вернулся».

***

В разгар изучения одной особенно неприятной череды платежей («реставрационный лак», двадцать семь галлеонов), она внезапно остановилась. — Малфой, — обратилась она. Без предупреждения, настороженности или закатывания глаз. В её голосе не было резкости, с которой она клеймила оппонентов. Он поднял взгляд, чувствуя как в горле образуется неприятный ком. Если она собиралась его поблагодарить, то он готов был взорваться и разлетаться на столько маленьких частиц, что потребовалась бы санитарная обработка помещения. — Ты очень полезен. Здесь. Он сидел совершенно неподвижно, словно любое внезапное движение могло спугнуть этот момент. В качестве внешнего действия он кивнул. Внутренне же он обдумывал эту фразу и прикидывал, на какое место он повесил бы её в частной галерее, куда был ход только ему. Он даже не осознавал, насколько жаждал этого, пока всё не произошло: её профессионализм деликатно подвинулся, освобождая место для его собственного. — Только не заносись, — добавила она, потому что была Гермионой Грейнджер и находила практичность в равновесии. — Постараюсь оставаться невыносимым, — ответил он, и с её губ снова сорвался почти-смешок. Кто-нибудь должен был изучить его для потомков с точки зрения науки.

***

Они выискивали закономерности. Он обрисовывал характеры людей, имена которых она видела только на пергаменте: робкий клерк, подписывающий всё, что ему говорят; эффективный заместитель, считающий себя неуязвимым; добродушный начальник, ни разу не прочитавший до конца финансовый отчёт. Гермиона разместила их на метафорической доске с помощью булавок и ниток. Когда картина стала достаточно полной, чтобы изобличить виновных, она разработала три стратегии и критически разнесла две из них в пух и прах. Он редко видел, чтобы она колебалась; когда же это случалось, это больше напоминало щёлканье шахматных часов, а не сомнение. — Ты, наверное, думаешь о засаде на погрузочной площадке, — обронил он. — Я думаю, что этот беспринципный архивариус сбежит, если почувствует неладное. Но мы можем вспугнуть курьера. Если он ринется не в тот кабинет, мы получим свой список имён. — А если он побежит в верный? — Тогда я получу свой список, — произнесла она с уверенной улыбкой.

***

Были дни, когда они говорили только о деле, и это было настоящим подарком для его нервной системы. Были дни, когда в их разговоры без приглашения вторгалась обычная жизнь. Упоминание о выходе книги, которая не имела отношения к чему-то конкретному; озвученная невзначай жалоба на постоянно пачкающее перо; мимолетное признание, что она пыталась избежать очередного заседания комитета, потому что председатель постоянно экал и мэкал, и она просто не могла выдержать столько «э-э» за всю свою жизнь. Он всё это слышал и бесстыдно сохранял. Нет, он не собирался за это извиняться. Он пытался предложить что-нибудь незначительное взамен, что не выглядело бы жалко. — Если ты не хочешь участвовать в заседании, скажи Робардсу, что в это время я буду у тебя. Пялиться на бухгалтерские книги. — Тебе в любом случае придётся на них пялиться. Но я ценю твою попытку обеспечить мне алиби. Ему не следовало бы ухмыляться. Он ухмыльнулся. Она это видела. Она не стала его за это наказывать.

***

Наконец все доказательства сложились воедино. Три имени. Карьерный адъютант с чистыми руками и грязными распоряжениями; добродушный начальник, бездумно одобряющий невозможное; быстрый и амбициозный заместитель, уверенный, что если пару раз срезать путь, то можно прийти быстрее. Благотворительная организация разрушилась, как плохо сколоченная декорация. Гермиона заполнила отчёт безупречным почерком. Он наблюдал, как она выстраивает абзацы, которым суждено было положить конец чьей-то карьере. Он не был сентиментален, но и не был слеп; люди, которые позволяли монстрам прятаться за спинами коррупции, не заслуживали сочувствия. Робардс прислал служебную записку, в которой, по сути, говорилось: «Продолжайте в том же духе». Это была единственная разумная вещь, которую он написал за последние годы. Гермиона позволила себе в знак уважения слегка приподнять бровь, а затем вернулась к работе.

***

Он принёс воду ровно один раз. Она сделала глоток, с грохотом отставила кружку на стол и произнесла: «Ни за что!». Он больше не повторял подобной ошибки. Кофе или ничего. Он приспосабливался. Это была мелочь по сравнению с теми масштабными изменениями, которые уже произошли в нём, не спросив разрешения. Когда курьер наконец добрался до места — в неправильный кабинет, к правильному столу, именно туда, куда предсказала она, — маленькая аудитория в составе двух человек сполна насладилась этой симметрией: Гермиона, которая занималась конструированием, и Драко, который неоправданно гордился тем, что был внутри механизма, когда тот сработал. Она не злорадствовала. Она просто поставила галочки в списке, сверила данные и сказала: «Вот», с удовлетворением математика, записывающего последнюю цифру. Он мог бы поцеловать это слово. Но он этого не сделал. Можете аплодировать его сдержанности.

***

К завершению второй недели, папка превратилась в географию чьего-то падения. Гермиона без малейшей неловкости захлопнула её аккуратным, решительным движением пальцев. Звук был тихим, но всё равно эхом разнёсся по кабинету. И только тогда он понял, запоздало и глупо, что всё то время, которое они проводили вместе, было взято взаймы. Он был так озабочен тем, чтобы не утонуть, что не заметил отлив. Нет дела — нет повода. Нет повода — нет ежедневных встреч. Нет ежедневных встреч — значит… ну. Заполните пробел сами. Он старался этого не делать. Она подняла взгляд. Свет, отраженный от стола, упал на кончик её пера. Она наклонила голову — угол, который, как он понял, означал: решение принято. — Завтра? — спросила она. Это не было указанием. Это было вопросом. Его мир, послушный как всегда, наклонился вместе с ней. Внутри бушевал хаос. Облегчение и ужас пожали другу другу руки; он спрятал в тёмный угол пробившийся робкий росток надежды. Внешний Драко выдавил из себя улыбку, которая пыталась прикинуться беззаботной, но, вероятно, выражала благодарность. —  Да, Министр. Её губы слегка дрогнули. Она выровняла папку под прямым углом к ​​столу, вернула перо на подставку и начала новый список в новой колонке под названием «Следующее дело». Он задержался на пару секунд, потому что уйти в этот момент было всё равно что покинуть зал после окончания пьесы, когда актёры все еще находились на сцене. Затем он встал, ножки стула слегка заскребли по полу. Гермиона больше не поднимала глаз, она с головой ушла в новую задачу.

***

В коридоре он сделал несколько вдохов и выдохов. Он был достаточно умён, чтобы прекрасно осознавать, насколько он был жалок. Но ему было всё равно. Он был не против, если это значило, что завтрашний день будет наполнен её голосом, одобрительным хмыканьем и бумажным пакетом с выпечкой, который «загадочным образом» окажется на её столе. Он будет выполнять работу, приносить ей имена и наблюдать, как она пропустит их через систему правосудия, словно это самое естественное действие на свете. Он переживёт насмешки друзей, испепеляющие взгляды секретарш и игнорирование служебных записок Робардса, потому что Гермиона Грейнджер произнесла «завтра», задав вопрос, а он ответил «да», дав обещание. В конце коридора мимо него пронёсся аврор, задев плечом, и не извинился. Драко не стал накладывать на него заклятие. Это ли был не прогресс? Он поднялся по лестнице вместо лифта. Один пролёт, два. В здании пахло пылью, чернилами и надеждой, которая всегда смущала, если на неё указывали пальцем. Он не собирался указывать. Он собирался тихо проносить её в себе до конца дня и вернуться завтра.

***

Дверь уже была открыта. Он всё равно постучал. Раздался тихий смех, не недоброжелательный, что было ещё хуже, а затем: «Входи, Малфой». Он переступил порог, словно человек, идущий навстречу непогоде, которую заслужил. Никаких папок, никаких улик. Это была не работа. Это было… что? Он не мог подобрать определение, которое не звучало бы как катастрофа. Она указала глазами на стул напротив; он сел, не успев обдумать биомеханику действия, и достал пирожные, которые, как он сделал вид, не покупал специально для неё. — Спасибо, — поблагодарила Гермиона, вкладывая в это слово светскую, а не профессиональную вежливость. Он немедленно отразил эту разницу в каталоге. Они провели минуту в цивилизованном молчании. Она читала; он делал вид, что не читает её. Если вы ждали, что Драко начнёт дышать как нормальный человек, то вы ошибались. Пока этот фокус был ему не подвластен. — Над чем ты работаешь? — наконец спросил он, стараясь говорить непринужденно, но в итоге получилось почти благоговейно. — Две проверки и проект регламента, который расстроит половину Министерства, — ответила она, не поднимая глаз. — Обычная история: устоявшаяся неэффективность и очень преданные её защитники. — А, — прокомментировал Драко, что на взрослом языке означало: «Я бы сжег ради тебя это место дотла, если бы ты попросила». Эту часть он оставил при себе. Не благодарите. Она отложила перо. — С проверками всё просто. С регламентом — нет. Он призван сделать нас лучше: более прозрачными, более подотчетными. Именно поэтому с ним будут бороться, как с тёмной магией. Изо всех сил. — Как шокирующе! Прозрачность редко возглавляет список новогодних желаний. Её ответная улыбка была быстрой, непроизвольной, смертоносной. У него возникло мимолётное, но серьезное желание лечь на ковер и позволить этому чувству захлестнуть его с головой. Но внешний Драко кивнул, как и подобает взрослому человеку. Они вошли в прежний ритм, не осознавая этого. Он спросил, что вызывало затруднение; она рассказала, на чём споткнулась; он привёл релевантный пример из прошлого, который мог ей помочь; она с хирургической точностью отредактировала его идею, улучшив. Это должно было быть унизительно. Но не было. Это вызывало привыкание. Когда она потянулась за пергаментом с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО», чернила на котором едва высохли, он наклонился вперёд со словами: — Если ты представишь этот пункт последним, они подумают, что это компромисс. Очерёдность важнее морали. Она задумалась, затем поставила чёткую галочку на полях. — Разумно, — согласилась она. Честно говоря, было просто возмутительно, насколько много значило это слово из её уст. Не смотрите на него так; он и сам всё знал. Драко быстро понял, что ей был не интересен драматизм — ни его, ни чей-либо ещё. Если он хотел предложить помощь, то это должно было быть что-то полезное. — Могу ли я как-то посодействовать, кроме как задушить председателя комитета? — Можешь, — ответила она с улыбкой. — Но ты не обязан. Он составил одностраничный документ с обоснованием перераспределения бюджета, потому что, конечно же, вызвался это сделать, а она бегло просмотрела его, внесла два изменения и вернула. — Хорошо, — резюмировала она, словно повесила ему на грудь медаль, вместе с тем оставляя синяк.

***

Они не обсуждали, почему он продолжал появляться. Дверь теперь всегда была открыта, но он всегда стучал, а она всегда смеялась и говорила: «Заходи» — так зарождались ритуалы. Время ускользало, как бывало в местах, где часы переплетаются с привычкой. Он приносил выпечку и никогда чай: чай был признаком того, что у неё выдался сложный день, а он не был монстром. Он разучил маленькую хореографию ее стола. Правая стопка: срочно. Левая стопка: как бы не срочно. Средняя: обречено на провал, но необходимо. — Зачем ты это делаешь? — он указал на сортировочную триаду. — Если я перестану, кто-нибудь решит, что Гарри протащил меня сюда по блату или на самом деле за меня всё делал Рон, или какое-то чудо оформило все документы за ночь. Я молода. Я женщина. Я маглорождённая. Меня будут обожать за речи и наказывать за работоспособность. Поэтому я превосхожу это место по выносливости. Всё, что она сказала, не было новостью. И тем не менее услышать чётко сформулированную суть происходящего из её уст было равносильно откровению. Он бы не смог сформулировать лучше; он и не пытался. Он кивнул. Драко не собирался сворачивать горы. Он просто хотел быть той парой рук, которая сделает следующий час её жизни проще. Это не было благородством, это было прагматизмом.

***

В какой-то момент они начали говорить и о его работе (опуская подробности). Он буднично признался, что поначалу не хотел консультировать. Что пошёл на это из чувства долга и отсутствия правдоподобных альтернатив. Что со временем это придало ему нечто похожее на цель в жизни, что было не равно искуплению, но и не должно было им стать. — Понимаю, — произнесла она тоном, как будто он признался, что небеса жестоки. — Гарри и Рон уже несколько месяцев совершенно невыносимы, когда речь заходит о твоей компетентности. Потолок на мгновение качнулся. — Невыносимы в каком плане? — В плане точности твоих суждений: «Помните про́клятый инструмент, на который Малфой указал на своем первом брифинге? Который, как вы знаете, оказался… про́клятым». — В её глазах заплясали искорки веселья, способные его прикончить. — Они мне не поверили, — кивнул Драко, не обиженно, а просто как факт. — Потом кто-то слёг в больницу Святого Мунго на неделю. — А ты отправил Робардсу записку, в которой было написано „я же говорил“ без заглавных букв, — добавила она почти с восторгом. Он не стал признаваться, что это стало его самым смелым поступком со времен войны. Он снова случайно рассмешил ее, оставив сухой комментарий о стульях в комитете, которые, по-видимому, хорошо поддаются размножению в комнатах без окон. Внешне Драко воспринял слетевший с её губ звук как нормальный человек. Внутри же он слышал звон колоколов. И пожалуйста, не говорите ему, чтобы он не реагировал так остро — для этого уже было слишком поздно.

***

Вне этих часов с Гермионой жизнь продолжала притворяться, что у неё всё было под контролем. Тео и Блейз по очереди подкалывали Драко его новым увлечением — «добровольными походами в Министерство, словно это была кондитерская». Тео предлагал создать группу поддержки для мужчин, влюблённых в женщин, которые могли бы их прикончить одним абзацем. Блейз называл его «хорошо одетой молью», что было глубоко возмутительно, учитывая точность определения. — Шерстинки, Драко? — скривился Блейз, словно критикуя. — Ты живёшь на шерстинках. — Шерстинки — это свитер, который многое повидал, — парировал Драко, потому что он, к сожалению, оставался самим собой. Они сочувственно подтрунивали над ним. Он презирал их целых две минуты, а затем потребовал экспертного мнения, не слишком ли вычурный у него галстук. Он всегда был слишком вычурным. Но он всё равно его носил.

***

Но вернёмся в кабинет Гермионы. Ритуалы продолжали обрастать слоями. Он заметил, что она отмечает победу не триумфом, а облегчением; поражение — не отчаянием, а более продуманным планом. Он вносил свой вклад там, где мог быть полезен: писал письма, которые читались как разумные угрозы; делился, кто из старинных фамилий отшатнётся от новых законов и каких; он помнил достаточно о своём собственном разрушенном доме, чтобы предвидеть, как поступят остальные семьи. — Я звучу как параноик? — спросил он однажды, после того как описал цепочку реакций из четырех последовательных звеньев. — Если бы не звучал, я бы заволновалась, — заверила она, продолжая писать. — Без паранойи не было бы этой работы и меня на ней.

***

Он наблюдал, как она разговаривает в коридоре с Поттером и Уизли, за её быстрым блестящим умом, и позволил себе испытывать душевную боль. Он не обижался на прошлое; он лишь восхищался настоящим. Не поймите его неправильно. Да, он считал её красивой, у него были глаза. Но дело было не в этом. Гермиона была самой компетентностью, превратившейся в кинетическую энергию; доводом рассудка с бьющимся пульсом; женщиной, настолько целеустремлённой, что было удивительно, как эти стены все ещё продолжали удерживать её внутри. Он влюбился в неё саму.

***

Чем больше времени они проводили вместе, тем больше она раскрывалась, пусть и понемногу, но в итоге все кусочки мозаики складывались в единое целое. Он узнал, что ей не нравятся совещания, где все слишком быстро соглашались; именно там поджидали провалы. Он узнал, что она перекраивает свой день, когда Гарри выглядит так, будто ему нужна помощь, но притворяется, что не устал. Он узнал, что она уходит с работы вовремя ровно один раз в неделю и отказывается объяснять почему, а это значило, что это было самым важным из всего, что она делала. Она тоже его узнавала, чего он не замечал до тех пор, пока не заметил. Она бросала на него взгляд, когда записка была приманкой; она просила его взглянуть на пергамент, когда всплывали старинные семьи; она давала ему задачу, которая требовала угла зрения кого-то по фамилии Малфой, и говорила: «Что думаешь?», как будто это было поощрением. Когда он начинал вдаваться в объяснения, которые были на три предложения длиннее, чем следовало, она его не перебивала, но затем, одним движением пера, возвращала его к сути дела. Бывали и худшие способы понять, что тебя кто-то знает. — Завтра? — спрашивала она в конце каждой встречи. Это не было приказом, только вопросом. — Да, Министр, — неизменно отвечал Драко. Он говорил так не ради шутки. Это было обещанием.

***

В дни, когда в Министерстве творился хаос (то есть почти каждый день), она не тянулась за чаем, если только ситуация действительно не отдавала катастрофой. Когда же такое случалось, он никак это не комментировал и лишь придвигал поближе пирожные, а она принимала их без всяких раздумий. Он считал это одним из своих взрослых достижений, наряду с уплатой налогов и тем фактом, что он не накладывал проклятия на людей в лифтах. Наблюдать за ходом её мыслей, за тем, как она просматривает, отбрасывает, выбирает, принимает решения, стало для него обычным делом. Он обожал те доли секунды перед тем, как она подбирала нужное слово и с её губ слетали ещё не до конца оформленные фразы. Ничего не говорите. Он прекрасно осознавал, как нелепо это звучит. Он жил внутри сонета, написанного фининспектором. — Похоже, тебе не нравится быть правым, — заметила она однажды. — Меня за это достаточно часто наказывали, — ответил он. — Так себе сочетание с праздничным колпаком. В другой раз: — Почему ты продолжаешь это делать? Консультировать. Здесь. Он намеревался выдать какую-то отполированную ложь, но сказал правду. — Потому что… потому что ты попросила. — Попросила, — согласилась она, не отводя взгляд.

***

Час тянулся медленно, словно густой мёд. Он раздумывал, не сказать ли что-нибудь опрометчивое, но его спас щелчок открывающейся двери; в кабинет зашёл Поттер поинтересоваться голосованием комитета, ухмыльнулся при виде Драко, и, насмешливо отсалютовав, ушёл. Драко мог бы его убить, если бы тот ему не нравился. Их маленький мир был спасён. Он приходил, так как здесь была Гермиона; она позволяла ему приходить, потому что этого хотела. Они не обсуждали этические аспекты. Они не обсуждали и арифметику: один час почти каждый день — столько, сколько занимал сложившийся ритуал. Когда ему удавалось её рассмешить, он делал вид, что не записывает это в свой личный дневник. Когда она вздыхала и потирала переносицу, он молчал о том, что с удовольствием хотя бы на минуту взял бы её работу на себя. Когда она говорила: «Ты здорово с этим справляешься», он отвечал что-то идиотское вроде «ну да, бывает», потому что любой другой ответ был бы признанием, а он в последнее время поиздержался в признаниях. Он не отличался самоконтролем, только притворялся — он же не был дикарём. Но каждый раз, когда он открывал рот, он почти ожидал, что из него вырвется предложение руки и сердца или стихотворение, написанное пятистопным ямбом. Он придерживался шаблонов, изредка отпуская остроумные замечания. Это был единственный путь, оставшийся у здравомыслящего человека, влюблённого в невозможную женщину, которая, как оказалось, была вполне возможна и сидела в метре от него.

***

А затем, в один из обычных дней, мир Драко сошёл с оси. Они работали над драфтом нелепого проекта от отдела, который предпочитал традиции функциональности. Он не без удовольствия делился, как можно было бы перевернуть фразы, чтобы они производили именно тот эффект, который был в них заложен изначально, а она слушала с той внимательной неподвижностью, которая делала его более красноречивым, чем он был на самом деле, и когда в какой-то момент она невзначай произнесла: «У тебя всегда это получается», он едва успел среагировать. — Получается что? — умудрился он задать вопрос так, чтобы его голос остался ровным. — Находить скрытую петлю. Пока все остальные пялятся на дверное полотно. Это звучало как маленькая истина. Он воспринял это как благословение и почти (почти!) склонил голову. Но не паникуйте. Драко не паниковал. Однако он ощущал себя так, словно вывихнутый годами сустав вдруг встал на место. Он ответил что-то малозначащее, что-то сухое. Она улыбнулась. Атмосфера в комнате изменилась. И внезапно (или, если подумать, на самом деле нет), он заметил, как направлено на него её внимание. Не обычное. Не вежливое. А сфокусированное. Любопытное. До боли знакомое. То, как она поднимала глаза, когда он собирался что-то сказать, не для того чтобы посмотреть на часы, а чтобы поймать момент. То, как она протягивала ему пергамент, не глядя, как если бы знала, что его рука уже будет ждать. То, как смягчались её вопросительные знаки, когда вопросы были обращены к нему. Потрясённо Драко осознал, что она тоже наблюдала за ним. Не так, как он все эти годы: издалека, словно голодающий, который тайком крал еду, а целенаправленно и вблизи, с той же бескомпромиссной сосредоточенностью, которую она проявляла ко всему, что считала достойным её времени. Он должен был заметить это раньше. Вы, конечно же, заметили. Но не будьте такими самодовольными. Он поднял взгляд. Она уже смотрела на него, склонив голову. Её губы растянулись в полуулыбке, как если бы она проверяла гипотезу, которая, как она надеялась, подтвердится. — Завтра? — по обыкновению спросила Гермиона. Но в этот раз её вопрос ощущался как рука, протянутая через черту, которую ни один из них толком не обозначил. — Да, Министр, — ответил Драко. Не в качестве шутки или щита, а в качестве единственно возможной реакции, чтобы не выдать себя с головой. Отведённый час закончился. Ритуал — нет. И в мире, который был несправедлив, нечестен и ничего ему не должен, Драко Малфой молился богам только о том, что если ему и было даровано одно чудо, то пусть бы им была Гермиона Грейнджер, испытывающая к нему те же чувства.