The White Crown

Мы познакомились с ней на балу дебютанток в Великобритании в 1931 году. Мне было десять лет, и я ещё не понимала, в какую историю я попала. До сих пор, оглядываясь, не могу поверить, что всё это происходило со мной. Что стоя там, в огромном и незнакомом мне бальном зале Ро́черстерского дворца, смотря на огромное количество танцующих юных дам и мужчин, сквозь снующих туда-сюда официантов, я случайно наткнусь на чёрные глаза. Мы стояли в разных уголках этого огромного помещения и всё равно умудрились увидеть друг друга. Сейчас я предполагаю, что это была судьба. Спустя много десятилетий я всё ещё не могу понять, мы ли её создаём или она уже заранее определяет наше будущее. Конечно, тогда я не думала об этом. Повторюсь, мне было десять лет. Я просто увидела такую же тихо стоящую девочку моего возраста с чёрными глазами и бледной кожей. Она весело улыбнулась и мои губы, словно сами по себе, тоже растянулись в такой непривычной для меня улыбке. Я всегда была довольно тихой, скромной и не скажу, что мне очень нравились шутки Áрне, моего брата. Веселье моих ровесников даже удручало, ведь сколько себя помню, мне казалось это нелепым и бессмысленным. Я не ходила вечно мрачная и недовольная, но улыбаться по пустякам тоже не любила. Так приучил меня мой отец: всегда серьёзно относиться к жизни и не растрачиваться на глупости. Но что-то было в этой девочке. Что-то было в ней такое, что заставило меня непроизвольно улыбнуться ей в ответ. Наше немое общение продолжалось недолго. Стоило одному официанту проскочить мимо, как я потеряла её из виду и место, где она стояла, уже было пустое. Я почувствовала укол разочарования. — Ну, будет тебе, Эмма, теперь ты можешь немного потанцевать со мной, а не стоять здесь с угрюмой миной! Áрне поклонился и приглашающе протянул руку. А ведь кланяться ему должна была я, так как он являлся первым наследником в очереди на норвежский престол. К чести наших родителей могу сказать, что они никогда не выделяли одного ребёнка в ущерб другому. Они любили нас равно, просто таковы были правила. Первый ребёнок короля — наследник престола и точка. Зато последующим отпрыскам предоставлялось намного больше свободы. Это такое гласное правило, в котором прописано, что к первенцу обязаны относиться более отчуждённо и не всегда давать чувствовать что-то более сердечное, чем прохладное похлопывание по плечу, ведь все знают, что он будущий король, которому такие эмоции должны быть чужды. Любовь к короне и стране всегда шла прежде, чем что-либо ещё. Но вот только наши родители никогда не относились к нему так, как того требовало общество. Они воспитали порядочного, доброго и самоотверженного мужчину. Я гордилась тем, что он был моим братом и более лучшего близкого человека для себя желать не могла. Мы были друзьями, несмотря на то, что он был старше меня на пять лет. Не всегда кровные узы означают дружбу, понимание и любовь, но вот наши отношения были наполнены всем перечисленным. — Спроси лучше, хочу ли, — я знала, что он не обидится, ведь дело было не в нём, а в этих вечно противных мне мероприятиях. — Не желаете ли вы оказать мне честь потанцевать с вашим высочеством? — он наклонился ещё ниже и подмигнул мне. Я фыркнула. Он ведь прекрасно знал, как я не люблю всё это! С шести лет мне преподавали танцы разного направления: вальс, балет, польс. Но я всегда считала это бессмысленной тратой моего драгоценного времени, ведь мне хотелось учиться чему-то полезному, а не скакать по паркету, просто потому что королевский протокол требовал этого. Благо отец всегда был рядом со мной, воспитывал меня и частенько отменял те занятия, которые считал бессмысленными. Именно благодаря ему я не расходовала свою энергию и внимание на девчачьи увлечения, будь то платья, рисование картин и чтение сказок. Когда Áрне всё-таки закружил меня в танце, я подняла голову, глядя на высокие сводчатые потолки, украшенные золотыми узорами и фресками. Стены в этом зале были облицованы мрамором и даже драгоценными камнями, которые переливались всеми цветами радуги при свете тысяч свечей. А пол же был выложен мозаикой из белого мрамора и образовывал причудливые узоры, которые привлекли моё внимание, ведь всё лучше смотреть на бездушные предметы, чем на эти лица вокруг. Мне было десять, но я уже знала, какие жестокие и лживые бывают люди. В особенности те, которые собирались на таких вечерах. Заскучав, я снова начала искать те пронзительные глаза, пока Áрне посматривал на юных дам. — Отец сказал, что мне окажут честь и познакомят лично с принцессой, — голос его был лишён эмоций. — В неформальной обстановке после официального представления. — Ну, как сказала мне мама́, в этом и была суть нашей поездки. Наша мама, Кара Са́ндберг, ещё перед вылетом предупредила меня, что вся поездка будет посвящена тому, чтобы установить прочные королевско-семейные связи между Норвегией и Великобританией. Это означало только одно и, думаю, вы понимаете что именно. — Но, знаешь, — продолжила я, — ещё она сказала, что если тебе не придётся по душе эта принцесса, то всё можно отменить! — Никакого давления, да? У меня стоит выбор: либо я женюсь не по любви, либо наша семья теряет довольно сильного союзника. — Откуда ты знаешь, что не влюбишься в неё с первого взгляда? — Такого не бывает, — Áрне снисходительно посмотрел на меня, словно на ребёнка, коим я и была, — это всё сказки. Я не верила в сказки, ведь всё что там было написано про принцев и принцесс — абсолютная ложь. Реальность была намного суровей. Да, иногда мы вальсируем на блестящих паркетах и ходим в красивых нарядах, но на этом всё сравнение заканчивалось. Мы не поём с птичками в пышных зелёных садах. Не бегаем по замку, сшибая на пути рыцарские доспехи. Не шутим с прислугой. Не всегда делаем то, что хотим и не вступаем в брак по любви. «Жили они долго и счастливо» не про реалии королевской семьи, если смотреть изнутри. Мой отец, Хенрик Са́ндберг, женился на моей матушке лишь потому, что ему было так необходимо. Да, сейчас они влюблены и души не чают друг в друге, но будучи подростками, их сердца были разбиты после этой вынужденной помолвки. То, что у них есть сейчас, это многолетний труд и вклад в отношения, навязанные им обществом. Но любовь с первого взгляда? Я, быть может, верила в это уже тогда и не благодаря сказкам. Закончив танец, Áрне поклонился и скрылся в толпе. Я вздохнула и, не зная чем себя занять, снова встала в мой уже полюбившийся уголок, начав осматривать зал, который за этот вечер изучила уже предостаточно. Искала ли я те глаза? Думаю, да. Но их обладательница нашла меня сама. — Это был твой брат? — бестактно спросила она меня. Вблизи я, наконец-то, смогла её рассмотреть. Мы, может быть, и были примерно одного возраста, но я оказалась на пол головы выше неё. Чёрные кудрявые волосы, по всей видимости, утром пытались уложить в приличную причёску, но под вечер оно всё распалось и теперь локоны из её гривы выбивались то тут, то там. Бледная кожа с такого расстояния казалась тонкой и прозрачной, а чёрные глаза потрясали своей глубиной. Она снова улыбнулась мне. Тогда мне показалось, что именно это и скрасило мой скучный вечер. Если бы не она, я бы так и стояла в углу, смотря на слишком весёлых людей и углубляя свою ещё не заметную морщинку между бровей. — Да, мой брат. Áрне Са́ндберг. — О! — она вдруг присела в реверансе. — Так значит, ваше высочество, я полагаю? Я хотела было ответить, что верно, но тут она зашлась в смехе и реверанс, после этого, тоже показался шуткой. Я нахмурилась. — Теперь твоя очередь! — тонким пальчиком она указала мне куда-то в ноги. — Не понимаю, — такая дерзость была для меня в новинку. — Я Изабель Ба́ррингтон! Я сразу же зашлась в реверансе и поклоне. Эта девочка оказалась принцессой Великобритании. Но, благо, она была вторая на престол, как и я, поэтому такая оплошность с моей стороны была минимальна. Уже сейчас я понимаю, насколько неправильно поступили тогда наши семьи. Нас обязаны были должным образом представить друг другу до бала, чего не случилось. Это, конечно же, произошло после, но неприятный осадок остался. Возможно, это нарушение королевской традиции являлось прямым умыслом, ведь времена были тяжёлые. Первая мировая война закончилась совсем недавно. Люди не доверяли друг другу. Сейчас я предпочитаю думать, что семья Ба́ррингтон просто присматривалась к нам издалека перед тем, как подпустить к себе. — Это всё пустое! — она фыркнула, что так не подобает принцессе. — Идём же! Изабель схватила моё запястье и утащила куда-то вглубь танцующих пар. Она смеялась и размахивала рукой, когда мы лавировали между ними, отчего людям приходилось ойкать и уступать нам. Один официант упустил поднос, когда мы промчались мимо него. Я нахмурилась, а она засмеялась пуще прежнего. Сейчас могу сказать, что такая картинка просматривалась во многих моментах нашего с ней будущего. Пока она заливисто хохотала, я недовольно морщилась. Когда мы оказались за пределами бального зала, принцесса потащила меня в одну из боковых комнат длинного коридора. Здесь было тихо и темно, пока она не раздвинула шторы и не заговорила. — Расскажи мне о брате. — Зачем? Теперь мы стояли возле большого окна, в которое лился прекрасный лунный свет. Комната слабо озарялась, но я видела очертания большого дубового стола, огромных картин и пафосных кресел. Это был чей-то кабинет и мою собеседницу этот факт нисколько не смущал. Я же стояла и пыталась смотреть только в окно, не желая выглядеть излишне любопытной. — Он должен жениться на моей сестре! — закатила глаза Изабель. — Ты ещё спрашиваешь! Подумав, я ответила: — Он очень добрый, постоянно всем помогает, хотя его никто и не просит, заботливый и много шутит. Я не пыталась нахваливать его перед ней. Всё, что я сказала, была чистая правда и даже недосказанная, ведь для меня он был святым и великодушным. — О, шутит? Она не терпит этого. — Я тоже. — И как вам живётся в вашем сером мире? — Мы просто не растрачиваемся на ненужные вещи, — вопреки своим словам, я улыбнулась. В тот вечер мы много болтали, обсуждая Áрне и Шарлотту, сестру Изабель и будущую королеву. Мы обсуждали их схожесть и различия, ведь Шарлотта была, как оказалось, похожа на меня, а Áрне, своей шутливостью и игривостью, напоминал Изабель. Мы были с ней абсолютно разные. Даже внешне, ведь у меня были светлые волосы и голубые глаза. Единственное, что нас объединяло, это то, что мы обе были принцессами вторыми в очереди на престол, который ни ей, ни мне не был нужен. В остальном же мы были совершенные противоположности. Она, казалось, излучала огонь и искры, а я напоминала тихую гавань, которая поглощала всё это в сдержанном молчании. Возможно, смотря на нас со стороны, кто-то бы мог сказать, что мы не слышим и не понимаем друг друга. Одна активно жестикулирует, смеётся и задорно что-то рассказывает, а другая же стоит молча, словно в своих мыслях и лишь хмурится ещё больше. Но мы понимали друг друга. Меня не смущала её энергия, а её не напрягало моё внешнее равнодушие. Это было начало нашей дружбы. Начало нелёгкого пути и всего того, что случилось позже. Начало той катастрофы, которая почти что загубила наши жизни. В тот вечер мы расстались на довольно хорошей ноте. Отец настоял, чтобы мы улетели сразу же после бала, не оставаясь ночевать у наших гостеприимных британских хозяев. Уже в самолёте он признался, что доверие в нынешнее время заслужить сложно, и пока наши семьи не связаны, не стоит пользоваться радушием семьи Бáррингтон. Англия всегда была непредсказуема, и для всех было бы лучше, чтобы наша семья вернулась в свою норвежскую обитель. Не столь богатую и роскошную, ведь мы считались одной из самых бедных королевских семей, но зато уютную и, действительно, семейную. Сидя в самолёте, я смотрела в маленькое окошко на огни больших городов и портов, слушая разговор родителей и Áрне. — Никто не заставляет тебя давать ответ сию же минуту, — Хенрик поднял брови и сделал очень убедительное выражение лица. — Ну конечно, отец, — Áрне весь подобрался, а его нога стала жить своей жизнью, нервно покачиваясь. — Я понимаю всю тяжесть этого решения. С одной стороны, я вижу себя несчастного в браке, но счастливую и безопасную страну, а с другой же, вижу, как мы теряем английского союзника. И в случае последнего я могу жениться хоть на лошади, так как это будет уже не столь важно. — Думаю, это будет неуместно! — наша мама, Кара Сáндберг, никогда не понимала шуток. Я бы могла сказать, что я пошла в неё, но извольте, шутки я понимала, мне лишь было не смешно. Это немного расслабило Áрне и повеселило Хенрика. — Но она понравилась тебе, дорогой? — Кара сжала его уже неподвижное колено и с участием в глазах наклонилась ближе. — Мне больше пришлось по душе общаться с её младшей сестрой! Это предназначалось как шутка, но мамá тут же стала причитать, что пока принцесса достигнет возраста, когда можно вступать в брак, пройдёт очень много времени. И вообще, её характер много раз поменяется и она вполне может разонравиться ему в будущем. Он только и делал, что вздыхал и закатывал глаза, не пытаясь даже вставить слово в оправдание своей глупой фразы. — Мама́, ей десять лет, — всё-таки не сдержался он, когда Кара уже смирилась с тем, что её сын выбрал себе в жёны вторую принцессу, — о чём вы вообще говорите? — А как тебе Шарлотта? — прервал их отец. — Мне она показалась вполне красивой и довольно сдержанной молодой девушкой. Отец был прав, впрочем, как и всегда. Когда я увидела первого отпрыска его Величества короля Великобритании, то ужаснулась от того, насколько она была похожа на меня. Не подумайте, совсем не во внешнем плане, а в поведении и отношении ко всему происходящему. У неё, как и у Изабель, были густые чёрные локоны и бледная кожа, вот только в отличие от её младшей сестры, у Шарлотты были серые глаза и равнодушный взгляд. Чтобы подчеркнуть нашу схожесть, я могу сказать вам, что мы были единственные, кто не улыбался, когда нас представляли друг другу. Будучи маленькой, мне казалось, что я выгляжу также грозно и неприступно, не раздавая себя на глупые смешки и бессмысленные подмигивания. — Вы ответили на свой вопрос, отец, — Áрне вздохнул. — Она очень сдержанна. В ту ночь они так ни к чему и не пришли. Я же весь разговор слушала только краем уха, стараясь не пропустить ничего важного и при этом не особо вдаваясь в ненужные для меня подробности. Все последующие дни, месяцы и даже годы, я частенько вспоминала этот бал. Отчего-то, он оставил в моей душе некое чувство незавершённости. Я познакомилась с девочкой, которая была моей полной противоположностью и, несмотря ни на что, прониклась к ней. Мы виделись всего лишь раз, а казалось, что я уже потеряла своего друга, покинув тот роскошный и чрезмерно изысканный, на мой скромный вкус, дворец. Но случилось так, что в одно прохладное утро нам с Áрне принесли два конверта. На одном аккуратным почерком было написано моё имя, а на другом его. Именно так и завязались наши переписки: моя с Изабель и Áрне с Шарлоттой. И если я делала это по своей воле, с нетипично горящими глазами и дрожащей рукой, то мой брат, наоборот, хмурился и постоянно трагично вздыхал, словно его принуждали к этому. Не знаю о чём переписывались они, но мы с Изабель обсуждали абсолютно всё. Сначала, конечно же, это были формальные письма: о погоде, о здравии членов королевских семей, о предпочтениях в различных увлечениях и т.д. и т.п. Мы были маленькими девочками, но переписывались как старушки-королевы на пенсии! Спустя лишь только год, наши письма приобрели более частый и намного более вольный характер. Мы стали узнавать друг друга по-настоящему. Я видела, как в её письмах частенько проскальзывало высокомерие по отношению к слугам и даже собственной семье. Начала понимать и принимать её своеобразный юмор, который доставлял немало хлопот мистеру и миссис Бáррингтон. У многих бы сложилось впечатление, что она довольно заносчивая и чрезмерно гордая особа, но я была тем самым человеком, который умел читать между строк. Помимо всего, я чувствовала в ней горящий огонь, который двигал ею во всех начинаниях. Уже тогда она была целеустремлённой и многие ошибочно путали это с излишней самоуверенностью и эгоизмом. Я старалась не делать о ней преждевременных выводов и пыталась разгадать её достаточно сложный характер, а она не пыталась сделаться для меня наигранно милой, невинной и нежной принцессой, позволяя себе открываться мне всё больше и больше. Наверное, именно это и укрепило наше общение и, не побоюсь этого слова, дружбу. Шли годы, мы переписывались, делясь абсолютно всем и, казалось, не оставалось ни одной темы, которую бы мы не затронули. В одном из таких писем, я рассказала ей, что в свой день рождения, своё семнадцатилетие, решила обучаться в военно-морской академии. Было ли это решение спонтанным, спросите вы? Совершенно нет. Как я уже сказала выше, именно мой отец приложил руку к моему воспитанию, часто отменяя бесполезные занятия музыкой и рисованием, отсылая прислугу в другие комнаты и говоря моей матери, что он сам всему меня научит. Он рассказал мне, что нужно верить в себя, любить свою страну и семью, быть отважной и не бояться сложностей. Он был военным до мозга костей, чтобы вы понимали. А я же всегда смотрела на него с восхищением в глазах, желая быть таким же героем, как и он. Вот и в свой день рождения, смотря на величественный фьорд за окном, я всё гадала, что же больше меня привлекает в этой жизни. Думать долго не пришлось, ведь ответ плавал на поверхности. На той самой водной глади, которая отблёскивала своей кристальностью за моим окном. Морской флот. Я так гордилась своим отцом, так хотела стать похожей на него! Смотря в окно, я видела отражение себя блистающей на военных парадах! С доблестью и честью. С начищенными медалями на груди и гордо поднятым подбородком. В тот день я решила посвятить свою жизнь военному делу, о чём с радостью побежала сообщить об этом своим родителям, Áрне и лучшей подруге. В последующие годы я, действительно, чувствовала себя смелым и отважным человеком, но как же больно я разочаровалась после. Письмо от Изабель пришло через неделю. Она была рада моему желанию, ведь и сама собиралась вскоре поступить на учёбу в Кембридж, но выражала опасения по поводу моего желания участвовать в военном деле. В Германии в то время было неспокойно и витали слухи о том, что якобы Гитлер провёл заседание, на котором он изложил свои экспансионистские планы на Европу и мир в целом. Сейчас я понимаю, что говорила она о заседании Хоссбаха. Удивительно, как молва быстро разносилась даже в то время, когда не было тех средств для общения, которые есть сейчас. Я же не обратила должного внимания на её предчувствие. Я была юна и у меня была возможность делать то, чего желает моя душа. Не плясать эту ненавистную мне польку под дудку королевского протокола, а учиться делу, которому я хотела посвятить жизнь. Служить короне, своей семье и брату, будущему королю. Отец гордился моим решением и это лишь подкрепило мою уверенность. Помню, как каждый раз Áрне стоял подле него на военных парадах и отдавал честь. Тогда я стояла сзади, смотрела на него и восхищалась. Сколько величия и достоинства в этом жесте! Мой дух захватывало каждый раз, когда мимо маршировала наша армия, и я всё боролась с желанием тоже отдать честь. Мне хотелось быть частью этого могущества и также гордо маршировать вместе с этими храбрецами. Это была моя юношеская мечта и сейчас я задумываюсь, если бы мне хотелось чего-то попроще, то, возможно, всё было бы иначе? Норвежская военно-морская академия находилась в порту Бергена. Обучение здесь должно было продлиться три года, чего, к сожалению, не случилось. Первый год был насыщенный и не в хорошем смысле, поверьте мне. Меня, так сказать, оторвали от королевской семьи и бросили в грязь лицом. И я говорю буквально. Первое время я мучилась бессонницей. Мой аппетит подвёл меня, ведь из-за стресса я не была голодна бóльшую часть времени. Даже более того, меня практически постоянно подташнивало и я также связываю это с тем, что моя голова раскалывалась на части почти каждый божий день. Думаю, это общее недомогание и стало тем фактором, который вызывал во мне ежедневное чувство отвратительной дурноты. Одна ли я чувствовала подобное? Конечно, нет. Если оглянуться, то почти что все молодые студенты были побледневшие и с мешками под глазами. Первый год я жила в женском общежитии и, поверьте, ни у кого не было сил вставать раньше подъёма (упаси Господи!) и приводить себя в порядок, нанося макияж и поправляя свою причёску. Я старалась не упоминать обо всём трудном в теперь уже довольно редких письмах к Изабель. Но она была довольно проницательна и не упускала шанса упрекнуть меня в том, что я не слежу за своим драгоценным здоровьем. Я могла бы сделаться обиженной и глубоко опечаленной такими порицаниями, но знание того, что именно так она всегда проявляла свою заботу и переживания, смягчало все обстоятельства. Постепенно я осваивалась. У меня появилась своя рутина, которая, казалось, успокаивала. Обмен письмами с Áрне и Изабель были важной частью этой шаткой стабильности. Меня вдохновляли и одновременно успокаивали их слова поддержки, но был ещё немаловажный фактор: очень редкие письма моего отца. Он так гордился мной, что мне делалось неловко перед Áрне, ведь он уже давно отслужил своё, но отец был равнодушен к этому. Как он любил говорить после: «Áрне, как будущий король, был обязан сделать это», а меня же хвалили просто за то, что моя душа сама жаждала этого. Я понимала, что шла к своей цели и это тоже было немаловажно. Эта была черта характера, схожая между мной и моей лучшей подругой: целеустремлённость. Я знала чего хочу и ничто не должно было встать на моём пути. Тяжёлом, временами грязном и непроходимом, пути. Второй год проходил куда более успешно. Наконец-то, я привыкла к ранним подъёмам, постоянным физическим нагрузкам и теперь могла на автомате делать то, что от меня требовал любой человек выше меня по званию. Нас отправили проходить практику на учебный корабль и к концу года даже выделили свои каюты. Не всем, но я попала в список счастливчиков. Мы стали изучать оперативное и тактическое ведение боевых действий, материально-техническую часть флота, навигации, механики и электроники. И знаете, осваивая всё это, штудируя старые книги и конспекты, я понимала, что варюсь в своей родной среде. Ни за что бы я не променяла обучение в этой академии на что-либо другое. С каждым днём, каким бы он ни был, я убеждалась в правильности своего выбора и поставленной цели. Я не завела тут себе друзей, о чём и сообщила Изабель. Люди здесь были довольно открытые, добрые и такие же упёртые, но я не чувствовала ни в одном из них того, кто бы скрасил моё одиночество своей дружбой. Возможно, это многое говорило обо мне. Я не хотела растрачиваться на что-то, что, по моему мнению, не имело будущего. Ни в одном из них я не видела человека, который бы остался со мной вопреки всему. А именно это для меня и являлось дружбой. В ответ на это Изабель прислала не просто письмо, но и своё фото. Я сидела на своей койке, на учебном корабле «Бьёргвин», одетая в излюбленную белую форму и готовилась выйти на палубу, но так и застыла с этой картинкой в руках. Если бы я сказала, что она не сильно изменилась, я бы слукавила, ведь теперь на меня смотрела не просто девочка с растрёпанными волосами, а элегантная девушка. Нет, не девушка. Королевский отпрыск. Она сидела на чёрном коне (я только предполагала, что он чёрный, ведь фотографии в то время не имели цвета) гордо задрав подбородок. Чёрные кудри были заправлены в высокую причёску, которую полагалось носить почётным английским особам. Скулы стали острее, а взгляд ещё более проницательней, чем я помнила. Я знала, что она с детства занималась верховой ездой и если у членов её семьи это было простое увлечение, то для неё это всегда было нечто большим. Видеть, как свободно и в то же время гордо, она сидит на таком свирепом животном, было усладой для моих уставших глаз. В письме она высмеивала это фото, называя его слишком надменным и чопорным. Она спрашивала, думала ли так и я, и да, я тоже так считала. Но читая её насмешки, я увидела намного больше. Впервые, я почувствовала неуверенность от моей дражайшей подруги, которая никогда не давала мне поводов думать о ней в таком, как бы она посчитала, слабом ключе. Я предположила, что у неё произошло нечто, что позволило ей не только сомневаться в себе, но даже насмехаться. В тот же вечер я спросила об этом, но ответа на этот вопрос так никогда и не получила. Лишь спустя очень много времени могу сказать, что это был непростой период в её жизни. Пока я служила на флоте, она, впервые выбравшись из семейного гнёздышка, училась в престижном английском заведении, где на неё поглядывали красивые юноши, из-за которых девушки, как правило, начинали чувствовать себя неуверенно. Относительно себя могу сказать, что меня окружали довольно привлекательные особы мужского пола. Почти всегда учтивые, с красивыми телами и обезоруживающими улыбками, они никогда не вызывали во мне того чувства неуверенности, которое появилось у моей подруги. Тогда я ещё не понимала, что эти юноши, в принципе, не вызывали у меня абсолютно никаких чувств. Романы не были под запретом, но полагалось, что это будет скрытно и без внимания публики. Я частенько заходила в каюты в неудачно подобранное время, когда мне приказывали позвать того или иного обучающегося. Красные лица, опущенные глаза и бессмысленные лепетания, всё всегда заканчивалось именно этим. Мне было всё равно. Я не чувствовала себя неполноценным человеком с каким-то дефектом. Я просто училась, служила и не задумывалась о глупостях. Письма Изабель открывали для меня совершенно другой мир. Мир, полный всего того, что мне было так ненавистно. Пафосные торжества, напыщенные танцы, лицемерные встречи, званые ужины после которых ты сыт по горло. Возможно, я бы ещё смирилась с посещением различных культурных мероприятий, таких как выставки и представления в театрах, но лишь исключительно в том случае, что посещала бы их с моей единственной желанной компаньонкой. Изабель тянулась ко всему тому, отчего я так поспешно сбежала. Я бы ни за что не променяла бы свою белоснежную фуражку на глупую причудливую шляпку с бантом. Не смогла бы променять «Бьёргвин» на помпезный и вычурный дворец. Не сумела бы предпочесть чопорный завтрак в дорогой обстановке тихим рассветам на палубе. До сих пор поражаюсь, какие же мы с ней были разные. Мы жили каждый своей жизнью, храня надежду на то, что когда-нибудь нас снова сведёт судьба. И мы, действительно, встретились. Только это были не те обстоятельства, которых мы желали. Никто никогда и предположить не мог, что настанет такое мрачное время. Роковой сентябрь 1939 года. После нападения Германии на Польшу, сразу через два дня, Великобритания объявила войну нацистскому режиму. Все газеты были заполнены трагическими фотографиями и печальными статьями. К сожалению (а, может быть, и к счастью), телевизоры в Норвегии появились лишь в 1954 году, поэтому видеть кадры различных трогательных речей чиновников нам не пришлось. Наша страна резко стала усиливать боеготовность и моральный дух. Я снова не могла спать, так как такие новости не просто удручали, они вводили в состояние безнадёжности. Целые две недели я не получала ни одного письма от Изабель. Меня словно поместили в мой самый страшный кошмар. Газеты Норвегии старались подробно описывать мировые события, но, чёрт возьми! Шла война, Англия ввязалась в это и теперь, не получая достаточно информации с листовок и многотиражек, я также не получала и своих стабильных писем. Лишь под конец третей недели, уединившись в своей каюте, я, наконец-то, вскрыла такой долгожданный конверт. Мои руки дрожали и я прикладывала все силы, чтобы случайно не порвать бумагу. Она писала, что глубоко опечалена этими трагическими событиями, как и её семья, но всё это, по её словам, было предсказуемо. Было ли это продолжение Первой мировой войны? Если и нет, то неожиданным этот военный акт тоже не являлся. Всё это планировалось и подводилось к решающему моменту, который и случился первого сентября в 4:25 утра в Польше. Она долго рассуждала на эту, теперь уже больную, тему и лишь под конец письма, справилась о своём состоянии и местонахождении. Королевская семья Великобритании решила перебраться в Эшкрофтский дворец, что был в Лондоне. Из данного мне краткого описания, я сделала вывод, что это место являлось просто огромным и ещё более высокопарным, чем то, где я уже имела честь побывать. В конце она рассказала о том, что в их место жительства, в этот Эшкрофтский дворец, уже попало два снаряда, один из которых разнёс в щепки Королевскую часовню. На этой ноте письмо скомкано закончилось. Она лишь выразила свои переживания и опасения по поводу моего обучения во флоте и пожелала поскорее вернуться в безопасный круг семьи. Это было написано так, словно она переживала, что чересчур чувствительно относится к моей службе, но я знала, что она, действительно, переживает. Между строк, я видела эту отчаянную попытку меня образумить и вернуть в безопасность. Моя тревожность после этого письма поднялась на новый уровень, который даже в сравнение не шёл с теми переживаниями, когда от неё и вовсе не было весточек. Да, они все были живы, но теперь каждый день для них был как сидение на пороховой бочке, впрочем, как и для меня. Я боялась и тревожилась за неё каждый последующий день. Моё обучение никто не отменял. Я продолжала жить на корабле, приобретая новые необходимые для меня в дальнейшем навыки. На просьбы членов моей семьи вернуться я лишь отмахивалась. Неужели я столько прошла, чтобы бросить всё из-за страха войны? Тогда ради чего всё это было? Я хотела служить короне и королю, а не прятаться за юбкой матери. Благо, мои родители всегда были благосклонны к пожеланиям своих детей и уважали мой нелёгкий выбор. Тянулись месяцы, хороших новостей не просто не было, они даже не маячили на горизонте. Мир сходил с ума. Лишь редкие письма Изабель, где писалось «у нас всё неплохо, дорогая» успокаивали меня и давали надежду, что когда-нибудь всё плохое закончится. Но наступил апрель и для Норвегии он был не менее роковым, чем для Польши тогдашний сентябрь. Для меня же этот месяц ознаменовал катастрофически ужасные перемены. Но именно благодаря им, мы, наконец-то, встретились.