The White Crown

8 апреля в Бергене было суматошно, так как поступили неутешительные новости из Осло. Нас оповестили о возможном предстоящем морском и воздушном вторжении во фьорд, где была расположена наша школа. Стали поговаривать, что немецкие военные транспорты и корабли всех классов находятся в море и идут курсом на север. Несмотря на то, что в конце 1930-х годов парламент увеличил военный бюджет, многие планы не были реализованы до того времени. Наше пацифистское правительство, эта Норвежская рабочая партия, считала, что благодаря своей порядочной доктрине нейтралитета, наша страна не окажется ввязанной в эту войну. Именно благодаря этому, всё наше лучшее вооружение было малочисленно и, как мы позже узнали, не так значительно против экспансии немцев. Тогда я думала, что всё это ложно и просто слухи, ведь мобилизацию не объявляли, что непременно должны были сделать после таких предположений, окажись они правдой. Но оказалось, что люди в этой партии были не только пацифистами, но ещё и скрягами. Объяви они тогда всеобщий призыв юношей и девушек, им бы обернулось это непомерными расходами. Но избежать таких затрат они не смогли, так как уже в ночь на 9-е апреля, когда к Осло подошли чужие военные корабли, завязался бой и главному штабу ничего не оставалось, кроме как провести мобилизацию. И то, позволю себе заметить не к их чести, частичную. Сейчас могу отметить, что военные действий против фрицев с нашей стороны велись не особо активно, так как, повторюсь, долгие годы нами руководила партия миролюбцев. Наши командующие действовали не совсем сообща и на своё усмотрение. Не буду описывать, что было за пределами Бергена, так как мне хватило и того, что было внутри него. Уже под вечер 8-го апреля в городе начались военные сборы. Благослови Господь нашего контр-адмирала, Матиаса Йенсена, за храбрость и отличную смекалку, ведь если бы не он, то я бы уже не смогла рассказать эту историю. Он приказал стрелять на поражение во все неопознанные корабли. Это было мудрым решением, так как немцы решили схитрить и замаскироваться под союзный нам английский флот, дабы войти в порт под прикрытием, а его тактика разрушила их планы. На ночь город затаился. Огни во всём Бергене были потушены. Я стояла на палубе своего уже любимого корабля «Бьёргвин», облокотившись на холодные железные поручни и смотрела на горизонт, пытаясь отгадать, насколько уже близки немцы и увижу ли я их корабли. Облачка пара вырывались из моего рта, а металл под руками никак не согревался от тепла моих ладоней. Мне было до жути страшно. В тот вечер я написала письмо своей дражайшей подруге, но так и не смогла отправить, ведь почта теперь практически не работала. Может быть, оно было и к лучшему, так как в том послании к ней, я, почти что, прощалась. Ровно в пять утра, когда мне уже показалось, что никакого захвата не будет, раздались выстрелы. Немецкие корабли пошли на прорыв и норвежские батареи стали бить по ним залпом. Один снаряд попал в наш корабль и он постепенно стал тонуть. Нам, студентам академии, повезло, что мы были пришвартованы в порту, так как наш корабль был учебным и только. Пострадавших не было, но только у нас, ведь там, намного дальше, фрицы уже потопили два крейсера. Говорила ли я, что наше вооружение было не лучшим? Уже спустя два часа и тридцать минут Берген был захвачен, а немецкий десант заполонил город, отчего нам было велено отступить к посёлку Нестун. Думаю, все уже знают что это закончилось оккупацией города и, со временем, появлению движения местного сопротивления, поэтому описывать детальные события того времени не буду. Для меня тогда было важно лишь то, что спустя небольшой промежуток времени меня вернули моей семье, которая, как оказалась, готовилась сбежать. И этот побег организовывался за счёт того, что норвежское местное сопротивление будет пускать немцам пыль в глаза, пока члены королевской семьи незаметно уплывут из сетей нацистов, накинутых на Берген. В тот день случилась моя самая большая ссора с отцом. Мне было настолько противно, что мы отчаялись на такой слабый поступок, что не я разговаривала с ним несколько дней. Я полагала, что вернувшись к семье, мы будем защищать своих граждан. Делиться продовольствием, дадим крышу над головой и будем вести переговоры с фрицами, лишь бы избежать кровопролития. Бежав из Бергена, уже в Нестуне, до меня дошли слухи, какие именно ужасы военные делали с нашими гражданами. С подданными моего отца, который решил бросить их на произвол судьбы и сбежать. Тогда для меня мир треснул, а героизм отца пошатнулся. Я пообещала себе, что буду придерживаться тех принципов, которые он мне привил в детстве и не поступлюсь ими, если будет такая возможность. Конечно, на тот момент мне не оставалось ничего, кроме как позорно сбежать вместе с семьёй. Как бы это не задевало меня, но я знала и видела своими глазами, что победа в битве против захватчиков внутри нашей страны являлась невозможной. У нас не было средств, техники, и, казалось, воли к победе, а нашу страну бомбардировали каждый день. Я смирилась с этой мыслью только при одном условии: я буду служить нашим союзникам, тем же англичанам, чтобы вернуть независимость своей страны. На тот момент, это был, казалось, единственный выход из сложившей ситуации. — Не стоило ссориться с отцом, — сказал мне Áрне, после того, как в той стычке встал на мою сторону. В светлых глазах было участие и мне сделалось легче от того, что он был здесь и поддерживал меня. — Наш побег идёт в разрез с нашими убеждениями. — Я знаю, Эмма. Но отцу тоже нелегко. — Тогда почему ты поддержал меня? Мог бы и промолчать, чтобы не задеть его чувства. — Я всегда на твоей стороне, сестра, — он улыбнулся. Сейчас, вспоминая тот совершенно небольшой, но довольно содержательный для меня разговор, слёзы скапливаются в уголках моих глаз. Он, действительно, всегда был на моей стороне, поверьте. А я же в последующем лишь втыкала нож в его спину. Снова и снова. 6 мая мы постыдно сбежали на корабле под названием «Юстиниан». Вся норвежская казна, состоящая из 53-х тонн чистого золота, была спрятана в трюме. Мой отец и правительство, которое отправилось вместе с нами, понимали, что падение Осло неизбежно. А как только падёт Осло, падёт и вся Норвегия. Казна отправилась вместе с нами лишь затем, чтобы её не разграбили. В последующем она могла бы вернуться в мирную и освобождённую родину, послужив начальным капиталом для возобновления инфраструктуры. Мы плыли в Великобританию и этот факт был единственным в своём роде, который утешал меня на тот нелёгкий момент. — Король предложил свой дворец в качестве нашего временного места жительства, — говорил отец, хмурясь и потирая руки, — этот жест доброй воли расценивается мной как извинения после всех тех времён, когда они пытались нарушить границы и пошатнуть наш нейтралитет. Отчего ты думаешь, я хотел, чтобы ты женился на старшей мисс Бáррингтон? Всем было бы проще, связывай нас кровные узы. — Я так и предполагал, отец. Сказать, что Áрне возмужал, означало бы вообще ничего не сказать. Это был самый настоящий статный мужчина. Истинный скандинав: высокий, светлый, с густой бородой и пронзительным взглядом, как полагается. За всё время своего обучения я, конечно же, приезжала к ним на каникулы, каждый раз восхищаясь тем, каким мужественным он становился. Не раз он тоже делал мне комплименты и гордость в его глазах говорила о том, что они были, действительно, искренни. В доброй манере он шутил о моей фигуре, которая, благодаря вечным голодовкам и постоянным физическим упражнениям, напоминала мальчишескую. У меня не было огромных мясисто-мышечных рук и ног, вовсе нет. У меня были очертания лишь той фигуры, которая говорила о том, что я не усердствую с едой, равно как и с гантелями. Учитывая, что я носила военную форму, была высокого роста и постоянно убирала в тугой пучок свои длинные волосы, прикрывая его фуражкой, люди в городе часто путали меня с юношей, а девушки частенько опрометчиво кидали заигрывающие взгляды. Стоило мне только поднять голову, как они краснели и отворачивались, что-то возмущённо причитая. Лишь немногие юные особы могли и дальше продолжать улыбаться мне, не отводя взгляд. Им я всегда старалась улыбаться в ответ. — Я читала в газете «Амедия», что Эшкрофтский дворец стал пристанищем всех нуждающихся британских граждан, которые остались без дома! Насколько же семья Бáррингтон благородна и великодушна, не находите? И какое же это большое место! Ещё тогда, на балу, я услышала, что там восемьсот комнат, представляете? Это ведь можно жить в одном крыле и никогда не пересечься с жителями другого! Мама и папа же практически не поменялись, несмотря на быстро текущие года. Хенрик был всё такой же суровый для всех и добрый для нас дядя, а мама местами наивная, но искренне любящая нас женщина. Они были для меня всем и если наш побег был тем, что по итогу должно было спасти нашу семью и страну, то я была согласна и на это. Дорога была длинной, а ожидание предстоящей встречи мучительно невыносимым. Я спала и видела сны, где, наконец-то, бегу навстречу Изабель и сжимаю её в крепких объятиях. Я так скучала по нашему общению! Так хотела увидеть в живую эту повзрослевшую девочку с чёрными глазами! Услышать её едкий юмор и напороться на притворно-надменный взгляд. Думала ли я о том, что это будет неловкая встреча? Конечно, ведь мы виделись всего лишь раз и только. Такие мысли иногда терзали моё встревоженное сознание, но я всегда успокаивала себя тем, что знаю её лучше многих, а для этого мне даже не нужно было видеться с ней каждый день. Бывает, что человек, постоянно расположенный рядом с тобой, может всегда оставаться загадкой, которую ты никогда так и не разгадаешь. Вы можете видеться каждый день и даже находить общий язык и похожие интересы, но узнать по-настоящему ты его так и не сможешь. А иногда, не видя человека, общаясь лишь письмами, ты проникаешь в его душу так же, как и он в твою. Тогда я не была уверена, но сейчас могу сказать точно: я знала её лучше всех. Лучше её сестры, родителей, друзей и знакомых. Даже лучше её самой, ведь как я уже говорила, я умела читать между строк. Если она хотела что-то скрыть или обмануть — я всегда знала это. Знала причины её гнева или печали. Знала, что она находится в этом состоянии даже тогда, когда она и сама не догадывалась или не признавалась. Я знала все её привычки, прилипчивые словечки, любимые шутки. Иногда, мне казалось, что я знала её лучше, чем саму себя. Мы плыли ровно три дня и 9 мая уже причалили в порт Эдинбурга. Это было далековато от Лондона, где находился Эшкрофтский дворец, но в этом и был смысл. Лондон, несмотря на указание Гитлера не нападать на него, однажды подвергся нескольким ударам, о коих и писала моя подруга, в остальном же там было тихо, но рисковать никто не хотел. Поэтому было решено добраться до невзрачного и разрушенного после Первой мировой войны, Эдинбурга, а уже оттуда добраться до конечной цели. Ехали мы день. Моё предвкушение перед встречей достигло, казалось, апогея. Я всё ворочалась на неудобном сидении машины, пытаясь успокоиться и найти правильную позу. Прибыли мы ночью. Проехав главные ворота, я стала озираться по сторонам, как маленький ребёнок, но, к моему разочарованию, я не увидела ничего грациозного. Скромный серый кирпич, кое-где украшенный барельефами дорического ордера со строгими колоннами и без украшений. Верхний этаж был оформлен в коринфском стиле, а фасад украшали различные скульптуры. Ничего из того, что я представляла в своей голове, когда мама восхищалась этим местом. Мы подъехали к главному входу и нас встретила прислуга. Нам объяснили, что королевская семья ждала нас завтра, так как все предполагали, что дорога займёт у нас больше времени. Нас решили проводить в свои комнаты и уже завтра представить королю. Собственно, это и было его распоряжение на случай позднего визита. Зайдя во дворец, я снова стала озираться. Мне, конечно же, была интересна архитектура и красота этого места, но больше этого мне было любопытно, отчего же у меня присутствовало такое чувство, будто за мной наблюдают. Волоски на руках встали дыбом, как только я переступила порог и теперь, уже поднимаясь по лестнице и одергивая лацканы своей белой униформы, я только убедилась в этих подозрительных ощущениях. За нами наблюдали. Я гадала, не Изабель ли это. О, как мне хотелось её увидеть! Знать, что впереди целая ночь в замке, где в одной из комнат спит она, казалось невыносимой мукой. Ждать ещё столько времени до утра казалось кощунством. Нас проводили в очень дальнее крыло сего замка и показали наши комнаты. Даже у моих родителей они были отдельные. Я зашла в свою и вздохнула. Несмотря на моё любопытство, я не испытала трепетания перед здешним роскошным интерьером, ведь уже давно привыкла к своей маленькой уютной каюте на «Бьёргвине». Спать на такой большой и с виду мягкой постели как эта, должно было доставить мне удовольствие, но я лишь скривилась. Обводя взглядом кровать с красным балдахином, такого же цвета кресла у окна и такие же алые ковры, я сняла свою фуражку и стала расстёгивать китель. Вдруг дверь резко распахнулась и снова закрылась. Я только успела обернуться, как кто-то резко упал мне в объятия. Я среагировала только на то, чтобы обнять этого человека в ответ. Понимая, что под моей щекой (ведь я всё так же осталась на пол головы выше неё) чёрные взъерошенные кудри, я широко улыбнулась и счастливо вздохнула. — Как я скучала, дорогая! — я почувствовала вибрации от её голоса в районе плеча. — Не смогла уснуть, зная, что ты едешь! Простояла у окна с самого вечера и искусала все ногти! Думала, ещё на входе собью тебя с ног, но сдержалась! Боюсь, твои родители и прислуга не смогли бы понять! Я засмеялась и, от накатившего счастья, стала кружить её по комнате, ведь благодаря постоянным физическим упражнениям я могла это себе позволить, да и она была совсем дюймовочкой. — Изабель! — я опустила её и мы улыбнулись друг другу. — Нутром чувствовала, что за мной наблюдают. Мы проговорили целый час, до первого общего зевка. Она рассматривала мою потрёпанную после долгой дороги форму, хаотично дотрагиваясь до разных её частей, и интересуясь как я доехала. В этих рваных движениях я увидела то, что смогла распознать как некое смущение. Когда же она смахнула ниточку с моего плеча и быстро отвела взгляд, я решила, что ей совсем уж неловко и стала убеждать её в том, что всё хорошо и теперь мы можем, наконец-то, наверстать то время, когда были так далеки друг от друга. Конечно, я и сама переживала, что теперь рассказывая что-то из своей жизни, буду смотреть ей в глаза. Это было необычно и требовало того, чтобы мы привыкли к такой новой действительности. Но под конец этого прекрасного часа, когда общий зевок захватил нас, мы уже начали свыкаться с таким общением. Сейчас могу сказать, что последующее возвращение к письмам было мучительным для меня. Если изначально я переживала, что не смогу быть открытой с ней вживую, как было на бумаге, то потом я страдала от того, что не могу видеть этих чёрных внимательных глаз напротив. Человек быстро привыкает к приятным новшествам, но верни его назад, он, скорее всего, будет страдать. За очень долгое время, спать я легла самым счастливым человеком на земле. Утро выдалось сумбурным: встреча с членами английской семьи, совместный завтрак, глупые утренние разговоры о войне и её предположительных причинах. Мои глаза же приклеились лишь к одному человеку в этой большой столовой и я не собиралась это исправлять. Конечно, я бегло осмотрела Шарлотту, отметила её взаимную холодность и равнодушие, осмотрела короля (Уильяма Бáррингтона) и королеву (Сьюзан Бáррингтон). Но, знаете, они были такие скучные, серые и невзрачные на фоне Изабель, что мои глаза всё время возвращались к ней. Все здесь были, как и я, довольно спокойные, немного душные и, одним словом, нудные люди, даже внешне. К примеру, причёска Шарлотты была высокая и, в отличие от её младшей сестры, идеально ровная, ведь из неё не торчал ни один волосок. Одежда была невзрачная, какое-то серое не запоминающееся платье без украшений. Впрочем, если какие-то украшения и были, я бы не заметила, ведь мои глаза задерживались надолго лишь на одном человеке, обделяя вниманием других. Изабель же просто сияла. Она шутила, смеялась и иногда облизывала пальцы, что было против правил. Я бы никогда не нарушила столовый этикет, но смотреть, как это делает она, было безумно приятно. Когда наши глаза находили друг друга, я чувствовала, как моё сердце пропускает удар. Понимала ли я уже тогда, как сильно она на меня действовала? Вряд ли. Единственное, что я заметила, что не касалось моей подруги, это то, что Áрне и Шарлотта были довольно холодны друг к другу. И заметила это я лишь потому, что мой брат уделял внимание Изабель больше, чем кому-либо ещё. Они смеялись и шутили, не обращая внимания на недовольные лица родителей, словно давние друзья. Я сидела поодаль, чувствуя, как края вилки впиваются в мою ладонь и смотрела на то, как мой брат, мой красивый статный брат, наклонился к маленькому ушку моей подруги и что-то прошептал. Она пила воду в тот момент, которая чуть ли не пошла у неё носом, когда она зашлась в смехе. Я опустила глаза в свою тарелку. Аппетит пропал, как и желание сидеть здесь. Все эти серые лица стали ещё более выцветшими и мне захотелось уйти. Но я ещё не понимала, что это значит. Могу сказать больше, у меня даже и не было догадок, отчего же я в тот день поругалась с братом и почему же я не хотела общаться с Изабель в тот вечер. Мне казалось, что у меня просто нет настроения и пытаться найти причины этого мне не хотелось. Изабель переживала целых несколько дней, отчего я же стала такой замкнутой. Она предположила, что я переживаю за свою родину, ведь вчера принесли свежую газету, где описывалось, что Норвегия полностью сдалась и теперь там властвует режим нацистов. К моему не просто огорчению, но ещё и большому стыду, я даже не задумывалась о Бергене, своей школе и вообще стране. В эти дни я погрязла лишь в мыслях о том, что мне не нравится такое пристальное внимание Áрне к Изабель. Почему мне не нравилось это? Не могу сказать. Моё достоинство было задето, вот что я знала наверняка. Ведь к ней приехала я, её лучшая подруга, а она проводила время с Áрне и только! Ей нравились его шутки, ведь она была, чуть ли не единственной, кто мог оценить их по достоинству. Я и родители были слишком серьёзны для этого, а прислуга просто не котировалась по статусу. Она любила, пока никто не видит (как она думала) поправлять его одежду. Любила, когда он рассказывал истории из детства. И стоило им коснуться и меня, как я, наконец-то, удостаивалась её взгляда. Поджав губы, я кивала и отворачивалась, ведь во мне жил страх того, что она увидит в моих глазах что-то, что даже я сама для себя ещё не определила. Шли недели, общались мы всё реже и реже. Наверное, как я тогда думала, ей было скучно находиться рядом со мной. В основном я бродила в библиотеке и иногда в саду, на заднем дворе. Она и Áрне же, как мне думалось, постоянно где-то веселились. Мне хотелось вернуться в Норвегию. Более того, мне бы хотелось никогда оттуда не уезжать. Я жаждала вернуться в такое недалёкое прошлое и не видеть Изабель. Просто обмениваться с ней письмами и не более, ведь именно там мы были лучшими друзьями. Именно там мы были теми, кем в реальности они являлись с Áрне. — Ты избегаешь меня, — как-то раз сказала она мне. Я сидела на скамейке в саду, смотря на одинокий облысевший индийский каштан. Это было большое, когда-то красивое дерево и теперь, когда идёт война, оно стало таким же унылым, как и всё вокруг. — Разве? — я даже не посмотрела на неё. — По-твоему, я не замечаю очевидного? Она уселась рядом. Пока я не сводила глаз с каштана, она не сводила глаз с меня. От такого внимания, мои щёки медленно стали краснеть. — Удивительно, ведь именно я тебя не избегаю. — Как я должна это понимать? Я и сама не понимала себя. В моём голосе отчётливо слышалась нервозность и это выбивало меня из колеи, ведь мои эмоции должны были всегда быть под контролем. В особенности, если я не могу понять причину их появления. — Я всегда нахожусь одна, либо в библиотеке, либо тут, как я могу тебя избегать? Быть может то, что ты не ходишь в эти места, а предпочитаешь компанию Áрне в другой части крыла, как раз и говорит о том, что это ты не желаешь моего общения? Разве я не права? Я собралась с духом и повернулась посмотреть в её глаза. Она не была удивлена, лишь часто заморгала и опустила взгляд на свои пальцы, которые ковыряли металлический болтик на скамейке. — Ты разочарована, — констатировала я этот очевидный факт. — Ты разочарована, что, по всей видимости, я не такой уж и хороший собеседник. Что я отличаюсь от того образа, который поселился в твоей голове при чтении моих писем. А вот Áрне этому образу вполне соответствует. — Нет, я... — она поджала губы, — не сказать, что я ожидала другого, ведь я знаю, какая ты замкнутая. Но, право, я полагала, что при встрече ты откроешься мне. Она боялась, что реальная я не соответствую той, которая была в письмах? Ведь я всегда была и остаюсь достаточно суха в общении, даже если чувствую тонну эмоций разного плана. Может быть, тогда её это и оттолкнуло. Что ещё может оттолкнуть человека, который такой яркий и открытый? Только замкнутость и скрытность. Áрне был её спасением в то время. Возможно, она страдала по нашему общению почти что так же как и я, только мой брат смягчал это чувство, а я лишь варилась в нём в одиночестве. Она подняла свои чёрные глаза и, казалось, заглянула мне в душу. — Я часто вижу в нём тебя, Эмма. Ту, которую я знаю из писем. Она открытая и не боится доверять мне, откровенно общаться и даже плохо шутить. Мы улыбнулись друг другу. Это правда, в шутках я была профан и, помню, в одном из писем Изабель просила меня пообещать ей больше никогда не шутить. — Но он не ты, хотя вы и похожи. — Так перестань обманывать себя, — мои пальцы начали играться с лацканом кителя, который я иногда надевала, когда выходила из дворца,ю. — Это мучение, знаешь. Много лет мечтать, чтобы всё общение на бумаге превратилось в живое и когда это почти случается, всё упустить и, возможно, даже не вернуться к письмам. Откровенно говоря, мне хочется уехать из страны, чтобы ты снова начала мне писать. — Эмма, — она взяла мою руку, которая, как оказалось, тряслась и сжала в своих ладонях. — Если это означает, что мне придётся жить с нацистами, то я готова, знаешь... — Давай не будет доводить до этого и попробуем просто посидеть в разных комнатах, вместо разных стран, как тебе? — У тебя не всегда получается хорошо шутить, ты знаешь это? Она рассмеялась, положила голову на моё плечо и вздохнула. Мои глаза снова обратились к каштану, который уже не казался таким серым и облысевшим. Мой нос щекотали выбившиеся волосы из её высокой причёски и я почувствовала запах чего-то нежного и цветочного. Чего-то наподобие сирени. — Прости меня, - прошептала она. — И ты прости меня. Я приобняла её за плечи и вдруг некое осознание засветилось перед моими глазами. За этот месяц мы ощутили ту разницу, ту пропасть между нами, которые и дали толчок к тому, что мы разошлись по разным углам. Она в общество Áрне, а я в своё одиночество. У нас были разные ожидания от встречи друг с другом. Наверное, читая мои откровенные письма, она бы не смогла и предположить, что в жизни я такого не произнесу, оставаясь сухой и немногословной. Но я всего лишь предполагаю что было у неё в голове и чего она ожидала от меня. В последующую неделю мы стали больше проводить времени в обществе друг друга. В библиотеке мы обсуждали разные книги, никогда не сходясь во мнении какой автор лучше и какое произведение, действительно, велико, а какое требует сожжения. В саду мы обсуждали растения и спорили на эту тему тоже. На завтраках она всё так же веселилась с Áрне, но знание, что это происходит лишь утром и всё оставшееся время она проводит со мной, согревало мою временами неспокойную душу. Даже на ужинах она садилась рядом со мной, рассказывая разные вещи, начиная от истории предметов интерьера, заканчивая мыслями о войне. В этом уж мы сходились: фрицы зло и поскорее бы это закончилось. Мы жили в этом замке так, будто у себя дома, но извольте, Его Величество Король Бáррингтон так и желал. Вот только, несмотря на его гостеприимство, он относился к моему отцу с прохладой. Изначально, я предполагала, что хотя бы наши матери сойдутся на фоне общего положения, но и они общались лишь тогда, когда это требовалось из вежливости. Мы, гости, обитали в одной части дворца, когда хозяева обитали в другой. Место это, действительно, было таким масштабным, что пересекались мы редко и то лишь целенаправленно. Единственное, что было мне интересно, это частое присутствие Шарлотты в нашем крыле. Она ни с кем не вела беседы, но часто бродила здесь, будто призрак. Возможно, она присматривала за нами? Наблюдала за северными дикарями? Я не ведаю, только знаю, что при виде Áрне она задирала нос и гордо уходила, а он лишь пожимал плечами. Желание вернуться в Норвегию начало постепенно пропадать, как и желание вообще куда-то уезжать. Но спустя две недели, начались обстрелы по Лондону и в наш дворец попало ещё два снаряда, которые, к счастью, никого не задели. Тогда все сошлись на мнении, что переезжать нужно и в обязательном порядке. Тот день, когда упал первый снаряд, я, Áрне и Изабель сидели в небольшой, но очень вычурной беседке на заднем дворе. — Я говорю исключительно правду! — воскликнул мой брат, показывая на меня пальцем. — Когда ты приехала к нам во второй раз на каникулах, мы прошлись с тобой по городу и все девушки тебе улыбались! Прекрасный принц я, а восторг вызывала ты! Изабель засмеялась, а я сдержанно улыбнулась и облокотилась на колонну, прямо за её спиной. Мне всегда хотелось быть ближе к ней, вдыхать цветочный запах и чувствовать исходящее от неё тепло. — Какой скромный! Неужели ты полагаешь, что всем девушкам нравятся исключительно принцы? — кокетливо спросила она и отклонилась на скамейке, отчего её голова почти упёрлась мне в живот. Мне захотелось провести рукой по её волосам и заправить выбившуюся прядь за ухо. — Теперь уже нет! — в комичной манере он развёл руками. — Но видела бы ты их лица, когда они понимали, что это не мой брат, а сестра! Затем она сказала то, чего я не ожидала услышать. — Неужели они отводили взгляд? Какие глупые! — на этом Изабель задрала голову и прошлась по мне интригующим взглядом. Она подмигнула, а я же покраснела и сглотнула. Повисла неловкая тишина и даже Áрне притих. Я не знала что ответить и, благослови Господь того немца, который пустил снаряд в наш замок, он меня спас. Удар пришёлся далековато от нас и от дворца ещё дальше, но пошатнуло нас так, что Áрне свалился на пол, а я, по инерции, схватилась за Изабель и прижала её к себе. Я бы не сказала, что героически укрыла её от осколков вражеской гранаты, нет. Я лишь прижала её к себе, когда мы упали, чтобы понимать: в случае чего, она останется со мной в безопасности. Второй же снаряд пришёлся часом позже, когда мы уже укрылись в дворце. Он разнёс нашу беседку в пух и прах, отчего ощущение уязвимости стало просто крайне высоким. Тот разговор в свете новых, более важных событий был забыт (но не мной), и король Англии решил, что пришло время переезжать.