The White Crown

В дальнейшем, Эмма, действительно, стала помогать людям, которые прошли те или иные военные действия. Она часто была в разъездах, а я всегда сопровождала её. Пусть бы думали всё что угодно, но я всегда была рядом с ней. Я знаю, что со временем нас начали показывать по телевизору и думаю, что мои родители и Шарлотта, могли бы подавиться от такого зрелища. Не ведаю, что было у них в головах, но знала лишь то, что они не смогли бы ничего рассказать общественности. Иметь «извращенку» в семье Баррингтон, означало бы иметь вопросы к воспитанию в семье Баррингтон, понимаете? И, если честно, после принятия себя такой, какая я есть, мне стало на них всё равно. Я будто простила их всех разом и отпустила на свободу тот гнев и ненависть, которые съедали меня изнутри. Один раз я даже написала Шарлотте, где попросила у неё прощение. Ведь помните, я должна была извиниться перед всеми теми, кем считала нужным. Я испоганила её судьбу и признаю это. Да, она тоже вела себя как самая паршивая сестра в мире, но она сама отвечала за свои поступки, равно как и я за свои. Именно поэтому я написала ей довольно длинное письмо, где излила душу по поводу обоих Сáндбергов и своих чувств к ним. На том пергаменте я раскрылась целиком и полностью. И знаете что? Это письмо сыграет очень важную роль дальше, по ходу моей истории, которая уже приближается к концу. В ближайшее время я постаралась научиться паре приёмов, чтобы возвращать Эмму в реальность, когда она выпадала из неё. Хоть это и происходило теперь значительно реже, но всё же имело место быть. Каждую ночь я была её стражем и защитой от ночных кошмаров, которые, к сожалению, часто её мучили. Но я всегда была там для неё, обнимая и утешая. А она же, в свою очередь, теперь могла довериться мне полностью, рассказывая про монстров из своих снов и про ужасы суровой действительности. При её приступах отрешённости, когда она видела то, чего уже не было в действительности, я пыталась разминать её плечи, руки и гладила спину, постоянно нашёптывая про то, что она в безопасности. Осмелиться на такой рискованный шаг мне помог Мэттью. Он рассказал, что человек хоть и там, но всё слышит и сам пытается вернуться в реальность. Ему лишь нужно направление в наш мир, безопасный путь обратно, где тебя уверяют в сохранности и в том, что это всё нереально. От такого резкого негативного эмоционального всплеска, тело человека само по себе впадает в оцепенение, пугая его ещё больше. Именно поэтому важно не просто нашёптывать ободряющие слова, но и не давать телу цепенеть. Если мы были в публичном месте, я старалась увести её оттуда. Искала тёмный угол или же пустующую комнату, дабы она могла успокоиться и также для того, чтобы никто не мог увидеть насколько она уязвима в такие моменты. Всё остальное она делала сама. Я лишь направляла её, но только она сама могла по-настоящему справиться с этим недугом. Всё это было довольно редко и с каждым годом ей становилось лишь лучше. Всё вроде бы стало как и раньше, вот только теперь мы знали друг друга по-настоящему. Не просто «знали», а принимали со всеми недостатками и багажом ужасного прошлого. Именно теперь мы могли залечивать раны друг друга так, чтобы не навредить. Со временем, она организовала множество таких же клубов, в которых участвовала сама. Для людей, страдающих от ужасов войны, которые теперь преследуют их. У неё появилось дело, которым она горела и именно это её и спасло. Эти общества были раскиданы, казалось, во всех уголках мира. Где-то она организовывала целые восстановительные лагеря, где-то лишь арендовалось небольшое помещение. Но где бы это ни находилось, Эмма делала всё, чтобы удостовериться в том, что её общества помогают, а не вредят. И помогал ей в этом не кто иной, как Мэттью Смит. Как оказалось, ещё до участия в Корейском конфликте, он стал увлекаться психоанализом. Участвовать в непопулярных семинарах на эту тему, читать редкие книги и общаться с людьми, которых считали сумасшедшими. Это сейчас психология достигла того эволюционного этапа, что никто не может оспорить её. Но вот в то время, теории лишь разрабатывались и подвергались сомнению. Но Мэттью не сдавался, он общался с кем надо, ездил туда, куда нужно и пытался познать то, что многим просто не дано. И именно благодаря его знаниям, он и Эмма смогли помочь многим людям. А вскоре, к этой альтруистической миссии присоединилась и я. Изначально, в этой жизни я ничего не хотела более того, чем быть рядом с Эммой в здравом уме и твёрдой памяти. Тогда это желание спасло меня, ведь к алкогольным напиткам я больше не притрагивалась. Но позже, в 1958 году я также нашла дело, которому захотелось посвятить свою жизнь. Я и Эмма в очередной раз посетили Нью-Йорк. Мистер Смит теперь жил здесь, ведь ему Америка оказалась по душе, и теперь мы часто гостили у него. — Слишком шумно и слишком много дыма, — Эмма смотрела в окно на гудящий город, который казался слишком тесным для всех живших тут людей. — Я уже позабыла, как ощущается свежий воздух. — Ты стала слишком придирчивой, Сáндберг, — Мэттью склонился над газетой и, казалось, что нет ничего интересней чем то, что написано там. — Мы не виделись год и ты никак не можешь оторваться от бульварной газеты! Это правда. С таким количеством работы, с таким количеством обществ, раскиданных по всем странам, они часто были в разъездах и не виделись подолгу. — С тобой, дорогая, иногда лучше всё-таки придерживаться писем, ведь при встрече ты так скупа на слова, что газета кажется более многословной! — я улыбнулась возмущённым голубым глазам и подлетела к Мэттью, дабы узнать, что же интересного он там нашёл. — Прости, право, я ведь долго ждал этот выпуск. Наконец-то, кто-то сделал это открытие, ведь это шаг в будущее! Правильное будущее! Мэттью был таким довольным и радостным, что я и сама стала читать ту страницу, которая наставила меня на истинный путь. Пусть он и начался тогда, когда половина жизни была уже за уставшими плечами, но, тем не менее, найти своё дело никогда не бывает поздно. Это была статья одного учёного, который провёл эксперимент над обезьянками. Не буду слишком вдаваться в подробности, как было в той статье, лишь скажу, что учёный сделал два чучела «матери», одно холодное, но с едой, а второе тёплое, но без еды. Обезьянки, наевшись, всегда отправлялись к тёплому чучелу и никогда не оставались с холодным, а ведь там находилось жизненно-необходимое им пропитание. Сейчас это осуждается, ведь как можно было так издеваться над животными! Но знаете что? Именно он, Гарри Харлоу, дал начало исследованием, которые в последствии доказали, что детям нужны не только еда и уход, но ещё и любовь. Скажите мне, разве наш мир смог бы продвинуться так далеко, если бы с детьми обращались так, как раньше? Не думаю, ведь многие дети, родители которых были добры и поддерживали их с самого начала, выросли без каких-либо психологических травм и смогли добиться многого в жизни, принося пользу не только себе, но и обществу. На своём примере показывая, как здоровая психика может положительно повлиять на человека и мир в целом. Думая, вы уже поняли, что лично меня эта статья затронула до глубины души. Я не стала сразу же винить своих родителей, но задумалась, что, возможно, вина не полностью лежит лишь на моих плечах, как когда-то и говорил мне Áрне. Мой эгоизм, мои метания между Áрне и Эммой, это вечное привлечение их внимания, невозможность открыться им полностью, всё это, казалось, приобрело первородную причину. В тот день я попросила у Мэттью забрать эту газету и старые выпуски «Американского Психолога», а также дать мне поприсутствовать на их семинарах. Изначально, я просто хотела разобраться в себе, но затем стала разбираться в этой теме более профессионально. Я не стала психологом и никто никогда у меня не консультировался, но, тем не менее, я написала много работ именно в направлении о влиянии родителей на детей. Иногда я даже получала письма от людей, которые говорили, что я изменила их жизнь. Не всегда к лучшему, если спросите меня, ведь каждый понимает мои книги так, как того хочет он. Так мы и жили, каждый занимался своим делом, которое ему нравилось. Я поддерживала Эмму, а она всегда советовалась со мной во всех вопросах. Знаете, мы были будто настоящей семьей, где каждый вносил свой вклад в отношения. Я помогала ей справляться с тем, что иногда было выше её сил, а она же в ответ помогала мне и принимала помощь. Тогда я сделала вывод, что быть сильным человеком не равно быть независимым. Быть сильным — это уметь принимать помощь от близкого человека и не смущаться этого. В конце 1971 года к нам поступили трагичные новости. Смерть старших Сáндбергов. Несмотря на их уже довольно преклонный возраст, не это стало причиной их кончины, а разбившийся самолёт. Вдвоём они летели из города Ставангер в Цюрих, что в Швейцарии, и вдвоём и погибли, как полагается влюблённым. Почти что как в сказках, где существует некий «счастливый конец», но никто не знает что это такое. Но разве умереть с любимым в один день это так плохо? Я надеюсь, что и с Эммой у нас получится также, да простит меня Господь. Мы прилетели не только на похороны, но ещё и на последующую коронацию Áрне. То время я помню плохо, ведь всё происходило как в тумане. Мои любимые Сáндберги выглядели посеревшими. На приёмах пищи почти что никто не притрагивался к еде. Разговоры были лишь о грустном. Даже погода за окном в то время была соответствующей. Похоронив короля и королеву, вся страна с надеждой смотрела на их потомков. Это общественное внимание чуть снова не свело меня в алкогольный отпуск. Теперь мне полагалось большую часть времени проводить с королём, что я и делала. В ближайший год Эмме пришлось путешествовать в одиночку, пока я была рядом со своим супругом. Супругом, который стал добиваться в правительстве того, чтобы в Норвегии узаконили однополые отношения. И если вы хорошо знаете историю этой страны, то можете вспомнить, что у него всё получилось в 1972 году. Конечно, вступать в брак двум девушкам ещё не позволялось, но можно было, наконец-то, ничего не скрывать. Всё это воспринялось обществом двояко, но мне было всё равно. Помимо того, что это решение было уже принято и не поддавалось обсуждению, в этом ещё и скрывалась наша личная позиция. Если бы нам позволено было бы быть вместе, то мы с Эммой не наворотили бы столько дел, которые принесли всем столько бед. Этим законом, возможно, Áрне спас много судеб. Конечно, мне всё ещё не позволялось быть с моей Эммой. Но теперь я могла хотя бы порадоваться за тех, кто избавился от несправедливых преследований. Вплоть до 1974 года мы жили мирно и спокойно. Я скучала по своей любимой и её редкие приезды всегда радостно отзывались во мне. Я встречала её как и раньше. Кидалась на шею со слезами радости на глазах, вот только теперь одета она была лишь в гражданку. Никогда более я не видела её в форме. Она тоже тосковала по мне и её глаза всегда говорили мне об этом. Даже намного больше, чем обычные слова. Её прикосновения ко мне в тёмной ночи или же пронзительные взгляды поутру, всё это давало мне понять, что я единственная в её жизни. Я более не забивала голову ревнивыми мыслями, ведь теперь я знала и видела больше, чем когда-либо. В июне 1974 года все новостные ленты всполошились тем, что новообразованный Лесбийский архив, что в Англии, заполучил некое откровенное письмо принцессы Изабель Баррингтон. Этот архив был образован вследствие многих протестов представителей меньшинств, назло всему праведному обществу. Их слоган звучал так: «В память о голосах, которые мы потеряли». Он был нацелен на сохранение лесбийской культуры, в том числе и писем, которыми обменивались девушки. Эти письма были всегда замаскированы, местоимения всегда менялись, да и отправителей вы бы никогда не нашли. Лишь одно письмо было откровенным, открытым и отправителя знала вся Англия, ибо это писала их принцесса, которая теперь являлась королевой Норвегии. Помню, как мы сидели втроём, Áрне, Эмма и я, на крыльце нашего поместья в Лейкангере. Я сидела рядом с моей любимой и сжимала её колено. Áрне же был напротив и нас разделял небольшой столик, на котором лежала газета. На ней были изображены наши лица, коронация Шарлотты и похороны моего отца одновременно. — Она сделала это специально, — Áрне вздохнул и посмотрел на заходящее солнце. — Только не учла, что её отца хватит сердечный приступ из-за такой новости. — Шарлотта всегда пыталась насолить мне. Но чем я лучше неё, верно? — Никто из нас не лучше, вот только можно было бы уже и оставить нас в покое, — Эмма сжала мою руку. — Теперь же мир переполошился. С Англии мне почти что пришлось бежать. Я думала меня либо затопчут журналисты, либо же люди загрызут заживо. Несмотря на то, что в Англии в то время было полно представителей меньшинств, которые даже работали в правительстве, это всё ещё широко осуждалось. — Возможно, мне стоило поменять наши имена. Но не думаю, что тогда бы Шарлотта поняла, что именно я хотела ей донести. Право, она бы подумала, что я чокнулась! — Я вижу здесь только один выход, — Áрне улыбнулся. Спустя месяц мы развелись. Конечно, мирно и без ссор. Не знаю, был ли шок у всего общества, ведь копию этого письма не прочитал разве что ленивый. Возможно, все и ожидали именно этого шага. Было бы глупо называть письмо подделкой, ведь его предоставила сама королева Англии, поэтому мы просто смирились и пошли по тому пути, который всегда хотели. Шарлотта помогла нам, понимаете? Отдав это письмо, она думала, что меня поведут на эшафот или же закидают помидорами. Вот только в Норвегии это уже более не осуждалось, благодаря Áрне. В том письме я не просто рассуждала о предательстве, измене и любви к женщине, но ещё и о покровительстве принца Норвегии. Не знаю, какие выводы делали люди, но полагаю, раз никто не писал мне гневных писем и не плевался в мою сторону, люди восприняли это нормально. Как позже выяснилось, многие даже стали видеть во мне и Эмме жертв. Я бы никогда не назвала нас таковыми, разве что жертвами последствий собственных действий. Но иногда я слушала людей, которые жали мне руки и говорили что-то в духе «Мне так жаль, что вы прошли такое!», «Сожалею, Ваше Высочество!», «Теперь у вас всё будет хорошо!». Я слушала и не верила своим ушам, ведь получать поддержку в своей запретной любви было всегда неожиданно, но приятно и вдохновляюще. Никого даже не смутил наш развод, а ведь в королевских семьях это всегда осуждалось. Помню, как когда-то давно, мой отец читал газету о разводе королевской семьи Дании, всё причитая и возмущаясь. Он всё приговаривал, что это позор и лучше бы супруге было сгинуть, а не бахвалиться разводом, позоря Его Величество. Я предполагаю, что когда люди не знают настоящую причину распада семьи между публичными людьми, им даёт это пищу для размышлений. Простор в воображении, ведь человеческий мозг это очень любит. Отсюда распускаются и слухи, и грязные сплетни, и глупые предположения, и теории заговора. Но в нашей ситуации, мои откровения, которые я излила на пергаменте, объясняли всё и не давали места всяким выдумкам. Отчего людям просто ничего не оставалось, как делать свои личные выводы о правильности или нет нашего распада брака, но никак не рассуждать, отчего же он случился. Первое время эта тема всё мелькала в газетах. Большие тексты рядом с нашими лицами. Но всё довольно быстро закончилось, когда мы разъехались по разным городам. Я с концами переехала к Эмме, которая жила в довольно удалённом и скромном городе Киркенес. В то время город приходил в себя после Второй Мировой и да, на это требовалось, действительно, много времени. Она поселилась в самом отдалённом доме на возвышенности, что было прекрасно, ведь никакие газетчики своим ходом сюда бы не добрались. Конечно, они могли бы приехать на машине, но в любом случае столкнулись бы с ограждением. И то, и другое отсекало большую часть наших нежеланных посетителей. Это был очень интересный для меня домик, так как я никогда не жила в подобных. Первое время мне казалось, что я живу в помещении для прислуги или же в охотничьей усадьбе. Он был двухэтажный и построен весь из дерева, к чему изначально привыкнуть было сложно, ведь такие полы постоянно скрипят, а моя Эмма просыпалась от каждого звука. Первый этаж был без ограждения комнат и с камином посередине. Здесь располагалась огромная кухня, на которой я никогда не видела прислуги, стол и стулья, гостиная с самыми мягкими диванами и креслами перед каменным камином. Здесь было, действительно, уютно. Повсюду были вещи, которыми ты всегда пользовался, а не музейные экспонаты. Всё на вид было мягким, светлым и комфортным, что так разнилось со всеми теми местами, где я жила ранее. Моя Эмма даже любила приобретать вещи с каких-то барахолок, представляете? Первое время я протестовала, ведь не знала происхождение вещи и не любила её дешевизну. Но спустя время уже спокойно пользовалась необычной плитой, укутывалась в узорчатый плед неизвестной ручной работы, включала старое потрёпанное радио и читала непопулярные книги, которые часто оказывались золотом, а не обычной литературой. На втором этаже была небольшая спальня, довольно просторная ванная комната и гардеробная, которая была сделана исключительно для меня. Помню, как Эмма с гордостью представила мне это небольшое, но компактное и уже наполненное до отказа дорогой одеждой, помещение. От радости я повисла на её шее, а затем стала уговаривать её надеть платье. Это всегда заканчивалось провалом, но я не переставала надеяться. Также тут был подвал, где помимо запаса еды, холодильников набитых до отказа всякими вкусными яствами и предметов не первой необходимости, не поверите, стоял сундук со всеми вещами Эммы, которые касались её военного прошлого. Награждения, медали, почётные ленты, формы и даже флаг Британии и Норвегии. Всё это пылилось в нём и, казалось, тлело со временем. Она хотела избавиться от этого, но я не позволила. — Я ненавижу ту себя, — она всё прожигала взглядом кусочек выглядывающего британского флага. — Разве твои глаза не открылись бы на эту горькую правду, если бы ты не прошла все тягости того времени? — спросила я, становясь на стражу этого ящика с нелёгким содержимым. — Но в том то и дело, что я всё это прошла. Так зачем же мне вспоминать это каждый раз, когда я буду смотреть на эти вещи? — Они будут стоять тут в тёмном углу и знаешь что? Спускайся сюда тогда, когда ты хочешь почтить память Ирэн и Томаса. Когда захочешь вновь оплакивать тех мальчишек. Спускайся сюда не со злобой на себя, а с мыслями о том, что ты изменилась и оставила ту себя в прошлом. Когда ты будешь уходить, вспоминай всех тех ветеранов, которые живы и радуются жизни благодаря тебе. Думай, что ты делаешь всё возможное, чтобы искупить свою вину. Уходи с уверенностью, что ты никогда не будешь сдаваться в своём желании стать лучше и привнести в этот мир милосердие к пострадавшим и жаждущим этого. Она обняла меня тогда и оставила этот сундук стоять на своём месте. Конечно, я скучала по той Эмме с гордо поднятым подбородком и уверенным взглядом. Скучала по тому, как она выглядит в парадной военной форме и я часто смотрела на фотографии того времени, дабы потешить своё желание снова увидеть её в парадном. Не подумайте, сейчас её взгляд был более уверенным, чем когда-либо, ведь она постигла всю правду и истину своих ошибок. Но иногда во мне проскальзывала ностальгия и в такие моменты, дабы не пасть в своих мыслях в глубокую яму сожалений о своём прошлом, я прижималась к её телу и говорила, что люблю её. Как-то раз, стоя у чайника и смотря на исходящий от него пар, я осознала. Я, действительно, исполнила свою мечту. Я сбежала от своей семьи. Но никогда я не предполагала, что это будет именно так. Что я проведу остаток жизни с человеком, которого люблю. Я всегда думала, что в жизни приходится выбирать что-то одно. Жертвовать чем-то сокровенным старым, чтобы у тебя появилось что-то новое, что более необходимо твоей душе. Но сейчас у меня было всё и я не могла желать чего-то бóльшего. Возможно, те испытания, которые мы прошли и были той самой жертвой. Многие годы страданий и мучений стали предпосылкой счастливого конца, где мы всё-таки остались вместе. Да, мы искалечили судьбы Áрне и Шарлотты, но корить себя за это более я не могу, простите. Я люблю Эмму и, если это потребуется, то я повторю весь этот путь от начала и до конца. Но благо, что всё это облегчалось тем, что меня никогда не порицал Áрне. Я уже говорила, что он был нашим ангелом? В 1993 году, когда мне стукнуло 71, а Эмме 72, будучи, так сказать, старушками на пенсии, мы узаконили свои отношения. Ведь именно в 1993 году, в Норвегии, стали разрешены однополые браки. Мы стали одними из первых, кто отважился на этот поступок и судите сами, стоило ли оно того. Но раз мужчина и женщина вступают в брак, значит, возможно, оно, действительно, стоит того, не правда ли? Разве мы с Эммой отличаемся чем-то от них? А я вам скажу: да. Абсолютно всем. Ведь пройти такой сложный и тернистый путь и остаться вместе не каждый сможет. Ни мужчина и женщина, ни женщина и женщина, ни мужчина и мужчина. Дело было всегда в нас и в нашей любви друг к другу. Я повторюсь ещё раз, если бы мне предложили снова пройти весь этот путь, чтобы быть вместе с моей Эммой, я бы, не задумываясь, шагнула в этот ад. Я знаю и уверена, что она бы поступила точно так же, а ведь её ад был намного хуже моего. Как-то раз Эмма сказала мне, что не бывает всё как в сказках. «Жили они долго и счастливо» не про реалии королевской семьи. Но эти строки всегда были про нас, ведь дальше мы, действительно, жили долго и счастливо. Шарлотта и моя мать, вот кто остался несчастлив и озлоблен до конца жизни. Но разве я могу их винить? Я разрушила жизнь своей сестры, а она пыталась разрушить мою. Мы были в расчёте. Вот только я получила свой счастливый конец, как бы ей не хотелось отобрать его у меня. Как бы не хотелось всему миру отобрать у меня моё счастье, я всё равно его получила. Через боль, кровь, постоянные битвы и сражения внутри себя. Вопреки всем и назло всему обществу, мы всё равно остались вместе. Судьба ли заранее определяет наше будущее или же мы сами создаём его? Этим вопросом задавалась когда-то десятилетняя девочка. По прошествии многих десятков лет, на это вам не сможет ответить даже семидесятилетняя старушка. Удивительная вещь — жизнь, вам так не кажется? Все те испытания, которые мы прошли, были уготовлены нам судьбой или же это всего лишь последствия нашего выбора? Я не знаю ответов. Я знаю лишь то, что я постигла свою истину и только свою. Я знаю, что несмотря на множество ошибок, сломанных судеб и литров пролитых слёз, я всё равно выбирала Эмму. Всегда. И мне плевать, судьба ли так решила или же я сама так построила её. Сейчас, когда я дописываю эти строки, моя старушка сидит внизу перед камином и читает очередной английский роман викторианской эпохи и, возможно, вспоминает Ирэн и Томаса, любовь которых была не менее сильной. Погода за окном снова собирается на дождь, а значит, что у неё в очередной раз будет болеть нога. Я прощаюсь и хочу лишь сказать вам последнее. Не надейтесь на лёгкую судьбу, стройте её сами и делайте свой собственный выбор, даже если он будет катастрофическим. Только тогда вы не будете ни о чём жалеть. «Лучше жалеть о том, что у вас не получилось, чем о том, что вы даже не попробовали». Эта фраза не моя, но лучше, думаю, никто сказать не сможет. Если вы что-то хотите получить в этой жизни, если у вас есть цель, ради которой вы намерены сделать всё, что в ваших силах, то знайте, что придётся отдать намного больше, чем то, что вы готовы получить. Я читала о людях, которые якобы заключали сделку с дьяволом и после этого купались в успехе, любви и результатах своих сбывшихся желаний. Но они, как писалось, отдавали за это душу. Вам ничего это не напоминает? Мне это напоминает обычную жизнь целеустремленных людей, которые идут напролом, по головам невинных и виновных, сжигая за собой мосты и даже саморазрушаясь на этом пути. Мы с Эммой не заключали сделку с дьяволом, сама наша жизнь уже являлась сделкой, понимаете? Мы выбрали идти к тому результату, которого жаждали наши души, и ничто не могло нас остановить. Нам не нужен был дьявол, ведь у нас были мы сами. Эта история о нелёгком выборе. О выборе моём и Эммы. Мы всегда выбирали друг друга. И сейчас я выбираю провести этот небольшой остаток жизни с моей любимой и когда-нибудь умереть с ней в один день.