The White Crown

В последующую неделю я не притрагивалась к бутылке, а лишь к той синей книге. Я читала двенадцать правил написанных там и пыталась следовать им, превращая эти строки в свои заповеди. Первая гласила, что мне нужно признаться самой себе в потере контроля над своей жизнью. После той вспышки на берегу залива и недавней ссоры с Эммой, мне было просто это сделать и не требовало ещё каких-то примеров. Разве всё это не доказывало, что я стала бессильна в управлении своими эмоциями, чувствами и самой жизнью? Из-за этой бесконтрольности Мэттью чуть не расправился с Áрне. Моё тело чуть ли само не сбросилось в холодную воду и я, казалось, навсегда рассорилась с моей любимой Эммой. Вторая заповедь пыталась заставить меня поверить, что в этом мире есть некая сила, если не сам Господь, то что-то очень похожее, к чему мне надо обратиться, чтобы исцелиться. Мне нужно было убедить себя, что эта сила обладает таким могуществом, что сама вернёт мне мой трезвый разум. Знаете, о чём я тогда подумала? О вере. Вере в себя. Я пришла к этой мысли спонтанно, ведь если я сама начала разрушать свою жизнь, то почему кто-то или что-то свыше должно мне помогать? Отчего же не я сама должна справиться со всеми сложностями, которые выстроила для себя? Я должна была верить в себя, ибо лишь я могу взяться за свою жизнь и направить её течение в более приятное и комфортное для меня русло. Шаг третий был довольно интересен и требовал от меня душевных усилий, ведь он гласил: «Поручить нашу волю и нашу жизнь Богу, как мы его понимаем». Последнее слово было подчёркнуто и несколько дней я ходила и всё пыталась понять, что же под этим подразумевалось. На третий день, когда я снова начала желать пригубить бокал шампанского я осознала, что вся суть и есть в желании! Помимо веры в себя, я должна была желать нового, понимаете? Открыть дверь в своей душе, чтобы она видела, что помимо пагубных прихотей, есть ещё и желания открыться новому. Вот что значило третье правило: открыться новому желанию и сделать его приоритетным для себя. Если эту заповедь вы трактуете по-другому, то поймите же, каждый находит здесь то, что подходит именно ему. Каждый ищет свой смысл во всём этом и понимает всё так, как ему это сможет помочь. «Глубоко и бесстрашно оценить себя и свою жизнь с нравственной точки зрения» — этот четвёртый шаг стал для меня испытанием, ведь размышлять о своих действиях и их значимости, всегда было поводом снова схватиться за бокал с крепким содержимым. Я осмелилась попросить Áрне о помощи, ведь он как никто другой знал меня от и до. Эмма же казалась для меня потерянной в то время. Всё своё время она проводила с Мэттью, в основном в своей комнате, а вскоре они стали выезжать куда-то на несколько дней. Как позже рассказал мне Áрне, это были какие-то встречи ветеранов, которые должны были помочь пострадавшим от такого неназванного синдрома выжившего. Каждый из нас лечил свою болезнь с помощью друзей. И каждый это делал для себя и только для себя, ведь если не принять себя таким, какой ты есть, то как же ты примешь близкого своего? — Я понимаю, отчего же я начала злоупотреблять, но мне нужна трезвая оценка своей сущности до всего этого, понимаешь? Мы сидели в кабинете Áрне, он снова помешивал свой кофе, а я же теперь, сидя напротив, пила зелёный чай, который якобы смог бы мне помочь восстановить пострадавшую печень. Солнечные лучи озаряли этот светлый кабинет, запах пергамента и кофе смешивался и щекотал мне нос. Áрне сидел в идеально-выглаженной белой рубашке, таких же брюках и туфлях. Всё было таким светлым, нежным и приятным, что даже моя душа начинала отбеливаться от всей той черноты, которая пожирала меня целый год. Лишь тема разговора омрачала этот день и прекрасное настроение, но именно желание и вера в себя вели меня до конца. — Явная причина не всегда является причиной? — он улыбнулся и посмотрел на меня своими голубыми глазами, которые были такие светлые, что идеально вписывались в общую обстановку. — Я должна понять не то, отчего я стала такой, а то, какой я была до всего этого, понимаешь? Оценить свои поступки и действия. И полагаю, что должна начать с того бала дебютанток. — Право, ты была ребёнком! Что можно оценивать в детских прихотях и шалостях? — Но разве мы бы сидели тут с тобой, если бы не моя, как ты это назвал, прихоть? Всё тянется из детства, дорогой Áрне, ведь именно там формируется наша личность. — Не согласен. Я считаю, она формируется в более зрелом возрасте, а до этого на тебя влияет мир, окружение и ожидания от людей вокруг, родных или нет. Ты растёшь и видишь мир таким, каким тебе показывают окружающие и у тебя формируется именно видение этого мира, а не сама личность. Твоя личность развивается позже и в каком направлении пойдёт её развитие уже зависит от твоего близкого окружения и мировоззрения, которое сформировалось в детстве. Раз уж наша цель здесь понять ту тебя, то давай рассуждать. В детстве ты видела лишь богатство и убранство многовековых историй, это всё являлось частью тебя и люди вокруг кланялись тебе. Именно это и сделало ту девочку, которая от скуки решила, что ей позволено всё, в том числе и увести принцессу Норвегии из бального зала, беспардонно схватив её за руку. Разве это не просто прихоть? Тебе было девять лет и ты просто поступала так, как поступил бы любой королевский отпрыск с сидящей в нём гордыней, которую родители вкладывали в него сызмальства. — Гордыня, — повторила я и, схватив карандаш, сделала пометку на чистом листе, — это мой первых грех. — Я не могу не затронуть твоих родителей, Изабель, уж прости меня. Но думаю, что своим равнодушием они вселили в тебя то, что я называю «привлечением внимания». Думаю, маленькой девочке всегда хотелось завоевать внимание её отца или же услышать доброе слово от матери, разве нет? Мне даже кажется, что сам факт того, что ты скрывала от Эммы некоторые моменты своей жизни говорит о том, что благодаря безразличию твоего отца у тебя сформировалось мнение, что и ей будет всё равно. Получая в детстве так много плохого, не думаю, что повзрослев, ты могла бы отдать в ответ много хорошего. Я не знала что сказать, ведь никогда не думала обо всём этом в таком ключе. — Боюсь, что ты разуверишься в нашей дружбе после этого разговора, — Áрне сделал глоток кофе, пока в его глазах плясали смешинки. — Только не хлопай дверью, прошу тебя. — Брось, — я цокнула, — я сама пришла к тебе с просьбой унизить моё достоинство. Мы посмеялись и он продолжил: — Момент истины в том, что повзрослев, ты не захотела меняться. Твоя гордыня и высокомерие остались в тебе и вместо того, чтобы искоренить их, ты поддалась искушению и решила, что брак со мной это то, что тебе нужно, не считаясь с моими чувствами. Привлечение внимания с твоей стороны всегда было радикальным, изволь верить мне. Именно то, что ты никогда не считалась с чужими переживаниями, привело тебя к тому, кто ты есть сейчас. Не думаю, что ты стала злоупотреблять алкоголем лишь потому, что Эмму отправили на фронт. Я полагаю, что уже тогда ты поняла, каким человеком ты стала и начала употреблять, лишь бы заглушить эти самоуничижительные мысли. Он всё говорил, выворачивал мою душу наизнанку, а я слушала и медленно уходила в воспоминания обо всём, что было в моей жизни. О тех моментах, когда я и не думала, что действую плохо и ужасно. Я украла шанс Шарлотты быть с Áрне, открыться ему, как мне открылась Эмма. Затем я винила её в том, что она порушила и моё счастье. Я винила отца за то, что он отправил Эмму на фронт, когда он всего лишь защищал репутацию своей семьи и королевства. Я винила и саму Эмму, когда она не могла справиться со своими приступами агрессии или окаменения. Во многом винила Áрне. Но по-настоящему я всегда винила себя. Именно мои действия привели к тому моменту, где мы сейчас. Стоило мне воспроизвести эту мысль у себя в голове, как Áрне, словно прочитав её, серьёзно сказал: — И прошу, не надо думать, что лишь ты одна виновата во всех грехах. Я говорю так лишь потому, что вопрос стоит именно в твоём выздоровлении. Мы все кузнецы своей судьбы. Я выбрал жениться на тебе, зная, что ты никогда меня не полюбишь и именно я сам так поступил со своей судьбой. Многие скажут, что таким выбором я разрушил свою жизнь. Эмма же выбрала открыться тебе в письмах и, насколько я помню, именно она первая поцеловала тебя. Возвращаясь с учёбы или войны она всё равно выбирала любить тебя и никогда не сдавалась в своём желании быть с тобою. Думаешь, то, что сейчас у неё нет стопы и то, что она психологически сломлена лишь твоя вина? Ошибаешься, дорогая. Как много у нас всех было шансов взять и прервать всё это? Оборвать все связи и уехать? Разве кто-то из нас сделал это? Повторюсь, мы все кузнецы как своего счастья, так и своей гибели. Слёзы стали скапливаться в моих глазах и я сделала глоток остывшего чая, лишь бы проглотить этот осточертевший ком в горле. — Я наговорила ей лишнего, Áрне. — Я думаю, что всё поместье слышало ту ссору, дорогая. — После этого она точно возненавидит меня. — И снова это отсылает нас к моей мысли о твоих родителях. В детстве ты не получала от них ничего, что не являлось бы равнодушием. Ты боишься, что и Эмме станет всё равно. Но она не твои родители, дорогая. Тебе нужно понять это и принять, чтобы избежать дальнейших ссор. Разве она не доказывала тебе раз за разом, что несмотря ни на что, её сердце всегда будет в твоих руках? — Ты стал лучше разбираться в поведении людей или мне кажется? — Это всё Мэттью! — Áрне улыбнулся. — Ты знала, что он привёз кучу журналов издания «Американский Психолог»? Там столько интересного, право! — Ты должен заниматься королевскими делами, но читаешь журнальчики? — Разве король не должен разбираться в психологии людей? — Туше. Мы помолчали и вдруг меня осенило. — Всё поместье?! Господь, теперь все слуги знают о нашей с ней связи! — Это не является проблемой, так как я давно дал понять, что всё, что здесь происходит — остаётся здесь. Лишь к твоему Тобиасу у меня нет доверия. — Изволь! Он знает все мои тайны и всё равно остаётся верным слугой. — Я лишь хочу сказать, — Áрне протянул руку и сжал мои пальцы, - мы уже там, где мы есть и назад дороги нет. Так отчего бы нам просто не сделать выводы из прошлых ошибок и не стать чуточку лучше? Эти слова имели для меня намного больше смысла, чем правила Анонимных Алкоголиков. Не подумайте, если бы не эта Большая Книга, нашего разговора с Áрне и вовсе бы не произошло, но именно его гениальная мысль открыла мне двери в новую жизнь. В последующий месяц я старалась следовать этим заповедям и лишь на девятой я, не то чтобы засомневалась, но струсила. Мне требовалось извиниться перед людьми, которым я причинила неудобство или же и вовсе зло. Первый, конечно же, стал Áрне. — Брось, я ведь не злюсь на тебя. — Просто помолчи и послушай, хорошо? Это часть моего исправления! Да, я исполняла это правило в своей манере, но позвольте, делала это искренне и от всей души. Я не просто просила прощения, а изливала душу и в конце давала выбор, простить меня или нет. Это был Áрне Сáндберг, конечно, он простил меня. А вот надо ли мне было самой прощать себя за то, как я с ним поступила? — До сих пор не могу понять, отчего же судьба сделала мне такой подарок в виде тебя, дорогой Áрне. — Ты лучше благодари меня, а не её! — улыбался он. — Всё-таки это был лично мой выбор стать вашим прикрытием тогда и сейчас! Благо, их родители так и не узнали горькой правды о нашем треугольнике. Áрне и я сообщили им тогда, что уйти в добровольческий отряд было исключительно решением Эммы. И моя семья никогда более не говорила об этом, боясь потерять репутацию и страшась моего развода с Áрне. Шарлотта, возможно, надеялась как раз таки на последнее, но этого не случилось. Если вы задавались себе вопросом, отчего же я более не говорила о них, я отвечу вам. Они поставили на мне крест. Я была удивлена, что мне и вовсе не запретили въезжать в Англии, право! Ни одного письма, ни одного вопроса обо мне к, иногда приезжающим к ним, Áрне, ничего. Они будто пропали, хотя я знала, что они всегда были там, в Лондоне, в Бирмингеме, в Марлоу и т.д и т.д. Следующая на очереди стала Эмма. За этот месяц я практически её не видела, ведь она ездила и даже жила в неких оздоровительных комплексах. Я старалась не думать о её здравии и нашей ссоре, иначе бы не смогла вылечить себя. Думаете, эгоистично? Я смотрела на это под другим углом: если бы я сама не излечилась, то никогда бы не смогла больше быть с ней. Я всё ждала её приезда и готовила речь. Что же я скажу ей, как буду смотреть в прекрасные чистые голубые глаза, будет ли она снова отрешенной, резкой или и вовсе проигнорирует меня? И знаете, тот вечер, когда она приехала, и мы остались вдвоём, я запомнила на всю жизнь. Я зашла в гостиную и услышала, как из граммофона доносится Фрэнк Синатра. На то время это была довольно популярная песня и если вы вдруг слышали её, то поймёте, насколько же она подходила нам. Называлась она «I’ve Got You Under My Skin». Шторы, к моему приятному удивлению, были открыты и в окне проглядывался полный диск луны. Моя любовь сидела на диване. Откинув голову на спинку и прикрыв глаза, она слушала песню. Она была так расслаблена, что я почувствовала, как же не вовремя пришла со своими откровениями. Собравшись уходить я развернулась, а она, услышав шелест моего платья, произнесла: — Останься, прошу. Я повиновалась, ведь больше всего на свете я хотела остаться и провести этот вечер с ней. Я так скучала по моей любимой, что сердце обливалось кровью при виде неё. Она встала и протянула мне руку. Я опешила, ведь она сделала это без костылей, и я перевела взгляд на стопу, которой не должно было быть там. Но я смотрела на обычные кожаные оксфорды и белые носки, выглядывающие из-под штанин. Я хотела было задать вопрос, но мысленно стукнув себя по лбу, вспомнила о протезах и как недавно Áрне сказал мне, что Эмма, наконец-то, решилась на такой важный шаг. Она всё стояла с протянутой рукой и, когда я не отреагировала, Эмма игриво поклонилась. Эта неожиданная галантность и кокетство резали мне глаза, ведь я уже и подзабыла, что у нас с ней были, действительно, приятные совместные моменты. Она закатила глаза, взяла меня за руку и начала медленно раскачивать под такт мелодии, которая доносилась нам с потрескавшимся звуком. — Ты же не любишь танцы, — я обняла её плечо одной рукой, как делала это раньше, когда мы танцевали на королевских приёмах. Она молча покачала головой, словно просила меня не говорить, и стала кружить меня в танце. Чем больше разгоралась музыка, тем шире становились наши улыбки и тем быстрее мы двигались. Когда она закружила меня одной рукой и схватила за талию, я рассмеялась. Это был мой первый искренний смех за этот долгий мучительный год. Её движения были до жути неуклюжими из-за протеза, отчего она задевала мебель и больно ударялась об неё. Но даже это не останавливало нас, лишь подстёгивая кружиться в танце ещё быстрее, несмотря не препятствия. Под конец она стала подпевать и поверьте, голоса у неё не было совсем, отчего мой смех стал живее, а её непосредственность в движениях всё раскованнее. — Теперь я могу наступать тебе на ноги! — Ужасная шутка, Изабель! Когда песня закончилась, мы соприкоснулись лбами и прикрыли глаза, давая себе отдышаться. Я не хотела рушить этот момент своими извинениями и просьбами простить меня. Не хотела вспоминать всё то плохое, что сделала ей и себе. Я желала, чтобы мы простояли так вечность. Но эти Сáндберги всегда были проницательны. — Я не хочу больше жить так, как мы жили раньше, — прошептала она. — Я хочу быть с тобой честной и откровенной. Хочу, чтобы ты знала меня со всеми моими недостатками. Чтобы ты приняла меня такую, какая я есть или же отреклась от меня. Я больше не желаю недомолвок и молчания, и готова открыться тебе. — Эмма, — я произнесла её имя как молитву, которую произносила каждую ночь, перед тем как лечь спать. Этого было достаточно. Она поцеловала меня и отвела в свою комнату. Впервые за долгое, очень долгое время, мы провели эту ночь так, как жаждали наши тела. Она была такой нежной со мной, что в какой-то момент слёзы начали скатываться по моим щекам. Я смотрела на потолок, но не видела ничего, лишь чувствовала всю её любовь ко мне. Все её движения были наполнены такой нежностью, будто надави она сильнее и я распалась бы на части. Она целовала моё тело так вдумчиво, будто пыталась отпечатать в памяти каждое мгновение. В один момент она замерла и я испугалась, что она снова ушла в себя. Я поднялась на локтях и приподняла её подбородок. Её глаза были наполнены жизнью и страстью. — Что? — несмотря на её осознанность, я стала переживать. — Я просто поняла, что больше не смогу тебя отпустить. От облегчения я закатила глаза, ткнула её в плечо и откинулась обратно. — Уж надеюсь, — ответила я, чувствуя, как она продолжает спускаться. Эта ночь была чем-то новым для нас. Она ощущалась так, будто мы стояли на пороге чего-то нового. Мы вот-вот должны были открыть наши души и либо принять друг друга, либо же отвергнуть. Сейчас я понимаю, что эта ночь ощущалась как первой, так и последней. Вы замечали, что осознавая свои недостатки и принимая их, мы, одновременно, становимся менее строгими к другим людям и их ошибкам? Постигая знание о том, что мы не совершенны, мы снижаем планку ожидаемости идеала от других людей. Мой вывод, который я сделала в дальнейшем: именно когда ты принимаешь себя, ты по-настоящему можешь принять и другого. Так получилось и у нас с Эммой. Несмотря на все последующие разногласия, мы знали одно: если бы мы попытались сойтись в том разбитом состоянии, из которого нас вытаскивали наши друзья, то мы больше никогда не смогли бы быть вместе. Однако благодаря Áрне и Мэттью мы постигли скрытые стороны наших личностей и теперь готовы были открыть тайны и решить, сможем ли мы их принять или нет. Скажите, зная теперь наш нелёгкий путь, как вы думаете, отреклась бы я от Эммы, узнай, что она убила двух невиновных мальчишек? Когда я пыталась постичь свою душу и изучить свою сущность, которая постоянно совершала ошибки и вела себя омерзительно по отношению к другим, я приняла ту себя. Ту, которая была не идеальна. Ту, которая была готова на всё, чтобы быть с тем, кого она любит. Ту, которая могла даже предать своих самых близких людей ради выгоды и личной цели. Я уже была порочна и признавала это. Так отчего же мне было плеваться ядом в сторону Эммы после её откровенности? Неужели то, что она до сих пор видела их тела и пробитые головы, не искупило её вину? Возможно, такие вещи можно искупить лишь смертью, но послушайте же. Разве у неё был выбор? Разве она знала, что это не бойцы, а всего лишь подростки? Разве она не страдает до сих пор от того, что совершила? Что мне её осуждать, если она сама себя почти что свела в могилу этими тяжёлыми мыслями. — Разве ты могла поступить иначе? Мы сидели на веранде нашего поместья, пили апельсиновый сок и щурились, когда солнце выходило из-за туч. — Если бы я знала кто они, то выстрелила бы по земле, чтобы они испугались, — Эмма вжалась в накинутое на плечи пальто, будто я собиралась ударить её за эти слова. — Когда мы с Мэттью приехали в клуб, специально созданный для таких как мы, солдаты рассказывали свои истории. У каждого были свои мальчишки. Стало ли мне легче после этого? Нет. Я начала меньше винить себя только тогда, когда узнала о повешении одного сослуживца. Разве это искупило его вину перед невинными гражданами, которых он убил по приказу? Не искупило. Эта мысль всё крутилась в моей голове и я осознала, что коря себя, ситуацию не исправить. Даже если умереть, ничего не изменится. Я могу помогать людям, которые страдают от последствий войны и, может быть, так смогу изменить хоть что-то, разве это не так? Эмма перевела на меня свои вопросительные глаза. Она спрашивала моё мнение, но я не знала что ответить. Я осушила половину стакана сладкого сока, давая себе время на размышления и, собравшись с духом, ответила: — Только человек прошедший подобное может помочь тем, кто прошёл то же самое. Только ты знаешь, где нужно надавить, а где отступить, какие слова говорить и стоит ли говорить. Я не смогла тебе помочь, так от чего же ты ищешь совета у меня? — Потому что ты помогла мне, — она сказала это так, будто это была самая очевидная вещь на земле. — Если бы ты не позвала Мэттью, где бы я была сейчас? — Но ведь именно он помог тебе. — Ты знала к кому обратиться, Изабель и если бы ты этого не сделала, то, возможно, мы бы сейчас не беседовали с тобой. Это польстило мне и напомнило о том, что я не так безнадёжна, как мне казалось в последнее время. — Я не только убивала, — призналась она, снова переводя взгляд на горизонт залива. — Один раз мы взяли в плен китайца и делали с ним поистине ужасные вещи. Может быть, моё сознание и не хотело знать все эти подробности, но душа стремилась поглотить эту открытость и ответить тем же, даже если моя ситуация и была намного проще. — Нам приказали выведать у него бесполезную информацию. Поверь, на тот момент лучше было просто убить его и не марать свои руки, ведь эта информация бы ничего нам не дала, но приказ есть приказ. Слышать такие слова из уст всегда доброй и честолюбивой Эммы было тяжело, но я понимала, что там, где она была, прежними не возвращаются. Иногда и вовсе не возвращаются. — Двое стали бить его прикладами, а я же впала в ступор. Меня воротило от того, что они делали. Но старший подтолкнул меня и сказал, что я буду следующая, если не присоединюсь к ним. Это была нормальная практика, ведь чтобы ты стрелял без угрызения совести, тебе нужно было открыть в себе ту звериную сущность, которая требовала всё больше и больше крови. Я затаила дыхание, боясь её последующих слов. — До сих пор помню, как удары отдавали мне импульсом в плечи, помню его залитое кровью лицо, выбитые зубы и мольбу о пощаде. — Эмма... — она будто вынырнула из под толщи воспоминаний и удивлённо посмотрела на меня. — Не опускайся туда, я же вижу, тебе трудно. — Ты должна знать, что я за человек, — она сжала кулаки до побелевших костяшек. — Должна знать, с кем будешь делить свою жизнь. Я предпочла истерзать человека, лишь бы не быть на его месте, понимаешь? Позор! Она резко встала, опираясь на перила. Серое пальто упало на деревянные доски. Мне подумалось, что она снова входит в это состояние агрессии, но она.. заплакала. Молча и без всхлипов, слёзы текли по её щекам, пока она старалась не моргать, смотря вдаль. Я встала и осторожно обняла её сзади, сцепляя руки на животе, становясь на цыпочки и кладя голову на её плечо. — Я бы предпочла, чтобы ты истерзала человека, но не была на его месте, — совершенно искренне призналась я. — Это делает меня плохим человеком? — Делает, — она грустно улыбнулась и я почувствовала как расслабилось её напряжённое тело. — Ты и так рассказала мне многое, после чего любой нормальный человек отвернулся бы от тебя, но я не такая, — шептала я. — Я ненормальная в своей любви к тебе. Я разрушила жизнь твоего брата, заставила тебя поступиться своими принципами и знаешь, мне кажется, что именно из-за меня ты стала тем, кто ты есть сейчас. Так отчего же мне не принять тебя, Эмма? Если ты страдаешь от своих поступков на фронте, то я бы никогда не жалела о них. И знаешь почему? Измени что-то в этой истории, не убив тех парнишек или же не истерзав того китайца, где гарантии, что ты бы вернулась ко мне? Не делает ли меня это более худшим человеком, чем ты считаешь себя? Этой речью и я призналась в том, что вижу в себе лишь недостатки, ведь я говорила правду. Если бы она не убила тех мальчиков, то, возможно, погибла бы сама, так отчего же мне желать, чтобы всё было по-другому? Только одно я не могла понять: всегда ли я была такой жестокой или же любовь и желание защитить Эмму сделало меня такой. — Достойны друг друга, — ответила она, сжимая мои руки и стараясь ближе прижаться ко мне спиной. — Как-то раз я уже исповедалась тебе, — начала я, вспоминая как сидела у её ног, словно преданный пёс. — Я хочу лишь дополнить всё то сказанное тем, что мне никогда не было жаль. Чтобы я ни делала. Если бы это означало, что я буду с тобой, то я бы делала это снова и снова. Меня не пугает, кем ты стала. Я хочу тебя настоящую, которая стоит тут рядом со мной и открывает мне тёмные стороны своей души. — Тогда решено, — с трудом она повернулась, ведь я не могла отлипнуть от её тела, а ещё этот протез, к которому она всё ещё привыкала, мешался. — Только пообещай больше не сомневаться в моей верности тебе. — Не давай мне повода, — я сказала это игриво, но она была настроена серьёзно. — Я люблю лишь тебя и никакие целомудренные девушки меня никогда не привлекали. — Ты хочешь сказать, что я не была такой изначально? Ты ведь заинтересовалась мной когда-то! — Изабель... — Я разучилась хорошо шутить и это лишь твоя вина, любовь моя.