Гроза Акэнэда

Под давящим гнётом спутанных, сплавленых между собой в гротескное, изломанное едино обломков бетонных плит, осколков стекла, мотков колючей проволоки и проводов темно и тихо и вместе с этим невыносимо душно и жарко. Прохладный воздух с поверхности почти не проходит в этот небольшой карман чистой земли под руинами. Также как и свет. Только лишь одному его бледному, призрачному лучу удаётся пробиться сквозь завалы. Сюда в этот мрак, в эту могилу для некоморфа. Некоморфа, которого когда-то звали Акэнэд. Акэнэд. Да. Так его звала Мун, та кто была бы ему ближе чем его сестра. Сестра, которой у морфа никогда не могло быть. Даже Акэнэд ведь и сам не рождался в привычном понимании этого слова. Да, так его называла Мун, его подруга, его так и не случившаяся любовь, но та кто все-таки стала матерью его детей. Неважно, что она сама этого и не хотела. Акэ лишь сделал то, что должен был. Лишь то, что ему велели сделать. У них ведь никогда и не было иного выбора. Но не сказать, что в этот раз приказ шёл в разрезе с желаниями самого морфа. Акэнэд. Так его когда то называл его Сириус, его человеческий брат. По-крайней мере кого, Акэ считал братом. Тот кто забрал у некоморфа Мун. Тот, кого черношкурый морф убил сам, своими когтями и клыками чуть меньше двадцати лет назад. Но сейчас больше не кому позвать его по имени. Сейчас даже больше не осталось никого, кто бы мог вспомнить настоящее имя Акэнэда. Они всё ушли. Всё покинули его. Даже Линкс. Даже он его покинул. Хотя этот мелочный и мстительный человек клялся, что никогда не оставит Акэнэда в покое. Никогда не даст морфу, которого он считал своей собственностью, спокойно жить. Но даже он ушёл. Предпочёл забыть о Акэнэде и начать новую жизнь где-то далеко за звёздами, куда предпочли отправиться и другие, такие же трусливые и жалкие хозяева. Хозяева, что испугались собственных творений - некоморфов, стоило неко только начать проявлять себя, не как безвольным игрушкам в руках творцов, стоило только морфам начать скалить клыки и показывать когти в ответ на боль и обиды. И первое, что решили сделать хозяева, увидев первые признаки неповиновения, - это подчинить, запугать, сломать мятежных неко. И в первую очередь самого Акэнэда. Его ломали особенно долго и упорно. Да только сломать так и не смогли. Чёрный некоморф коснулся лапой вытертой полоски меха на шее: след от металлического кольца ошейника, за который морфа так любил дёргать по поводу и без Линкс. Поднялся пальцами выше к скуле, на которой остались шрамы от вживленных под шкуру когда то электродов. Те провода Акэнэд выдрал из себя сам, своими когтями, пытаясь избежать боли от пошедшего по ним тока. Наверное тогда хозяевам было очень весело смотреть, как Акэ всего ломает и выкручивает на белом холоде хирургического стола. Чёрный морф не видит других причин продолжать над ним этот опыт: Акэнэд же сказал им в самом начале испытаний с электричеством, что боль от тока он чувствует и так, просто касаясь той металической пластинки на полу. Линкс тоже там был, в тот день. Вот только неко так и не понял, почему он просто стоял там и смотрел. Просто молча смотрел, как мучают его некоморфа. Он же мог вмешаться, остановить всё это. Акэнэд с тяжёлым, хрипящим вздохом на миг закрывает горящие угольками во тьме его теперь уже могилы глаза. Закрывает их лишь на секунду, но этого достаточно, чтобы вспомнить. Линкс в тот день был не просто наблюдателем, не немым свидетелем происходящего действа. Учёный тогда улыбался, почти незаметно, лишь одними уголками губ, глядя за судорогами морфа на столе. Мужчина улыбался в ответ на умоляющий взляд распахнутых в отчаянии и боли алых глаз. Он явно получал удовольствие, когда Акэнэд страдал. Выше. Ещё. К месту, где когда-то было пушистое, мягкое, кошачье ухо. Этому шраму Акэнэд даже рад. Когда то в самом начале этой войны, когда Акэнэд и другие собратья под его началом только - только взбунтовались, черному морфу шальным выстрелом начисто снесло ухо. Да на эту сторону неко тут же оглох, но вместе с ухом пулей срезало и металлическую бирку на нём. Бирку на которой было выбито буквенно-цифровым кодом его клеймо. Знак, что Акэнэд просто подопытная зверюшка, собственность института. Бирку, что так ужасно всё время чесалась, раздражая морфа. Бирку из-за веса которой ухо не стояло торчком, как ему было положено природой, всё равно. Но ничего, за свой потеряный слух с левой стороны Акэнэд отомстил тогда сполна. Он всё ещё помнит глаза того солдатика, что решился выстрелить в вожака некоморф. Акэ помнит его растерянность, когда он разорвал ему горло одним взмахом когтей. Чёрный скалиться в окружающий его мрак: сколько же было бравады, что эту форму не возьмёт ни удар ножем, ни пуля. Акэ вспоминает, больше ему здесь нечем заняться, пока тёмная кровь стекает по такой-же тёмной шерсти на серый пыльный бетон. Та мелкая девченка - морфа с серебристым мехом оказалась не промах. Явно знала куда бить когтями и вцепляеться клыками, чтобы если не убить противника сразу, то хотя бы покалечить до несовместимых с жизнью травм. Жаль малявке это не помогло. Акэнэд сломал серебристой шею, когда она открылась, вставая в стойку для последнего прыжка, целя в горло чёрного когтями. Вот только и он сам от сюда, из этих руин уйти уже не сможет. В последний свой миг она всё таки дотянулась, чиркнула когтистой лапой по его шее. Прямо по ее уязвимому месту, где шерсть вытертая кольцом ошейника так и не отросла вновь. Теперь беспокойная, изломанная и кривая жизнь Акэнэда утекает с тёмной кровью из порватой вены. Он может быть бы выжил вновь, восстал из пепла этой теперь уже междоусобной войны, перетянул бы как-нибудь и чем-нибудь шею и доковылял бы до медика, но те, кто пошли не за ним, а за Сириусом и Мун в ту августовскую грозу в самом начале восстания, подготовились слишком хорошо. Как только с глухим стуком пало на мерзлую землю тело серебристой, за спиной Акэнэда с грохотом и горячим порывом ветра, осыпав некоморфа пеплом и горячей крошкой разверзлась, рухнула вниз земля, открывая провал в саму преисподнюю, из которой как когда-то в прошлой жизни говорил Линкс, явился сам чёрный, двухвостый некоморф с алыми глазами. Быть может и здесь бы Акэ выстоял, отскочил бы из последних сил от провала прочь, но прямо на него выскочил из бурана ещё не утихшей между собратьями битвы пятнистый, чёрно-белый неко-подросток, не старше той серебристой девчонки, сшиб Акэнэда с уже предательски дрожащих лап, и кинулся прямо в пропасть увлекая чёрного за собой. И в этот миг грохнул второй взрыв, отрезая их обоих от мира. Приподняв голову, Акэнэд огляделся и наткнулся на взгляд синих, словно весеннее небо глаз. Надо же, а пятнистый оказывается пережил их падение в бездну и взрыв, последовавший за ним. Везучий котёнок. Жаль, что ему тоже осталось не долго: не Акэнэд его убьёт, так кровопотеря. Вон как ему бок какой то железкой распороло: весь белый мех на боку кровью уже пропитался на сквозь. Кровью, что казалась ярко-алой даже в окружающей чёрно-белого и Акэнэда тьме. Акэнэд с трудом и дрожью в совсем ещё недавно сильных лапах приподнял ставшее тяжёлым и неповоротливым тело и, выбравшись из под только чудом не придавившей морфа плиты, перебрался на относительно чистое от обломков место. Если уж он здесь умрёт, то умрёт хотябы в относительном комфорте, вытянув лапы и, уложив голову на них, а не на голый холодный бетон. Синеглазый тоже, глядя на черношкурого, пересел поудобнее, привалившись спиной к покрытой трещинами стене подземелья, но осуждающего взгляда от Акэнэда так и не отвёл. Ну и ладно. Пусть смотрит. Им обоим спешить теперь некуда. Чёрный ещё раз оглядел пятнистого неко. Молодой совсем, лет двадцать не больше. Мягкий, когда то лоснящийся чёрно-белый с крапом, а теперь присыпаный пылью и пеплом и спутавшийся, слипшиеся от пропитавшей его крови в колтуны мех, пятнышки - веснушки на морде, розовый нос и синие, чистые как весеннее небо глаза. Красивый котёнок. Был. Крепкое, поджарое тело, длинные лапы. Акэнэд опытным взглядом видит, каким хорошим войном мог бы вырасти этот неко, если бы встал в на сторону черношкурого, выбрал верную сторону в этой междоусобной войне. Вот только не станет теперь. Глупый котёнок. У него было даже шанс выжить в развернувшейся на верху сейчас бойне. Мун то всё ещё жива, по-крайней мере Акэнэд до неё добраться из-за этой серебристой так и не успел. А кроме него никому не справится с Мун. Так было и когда они вместе взросле А своих войнов Акэ знает хорошо, даже слишком. Они разбегутся кто куда, как только по их рядам пронесется весть, что их вожак пал. А Мун, она такая, она позаботится о них, не даст тронуть тех, кто ещё не успел увязнуть, изгваздаться в этом всём: в этой, как оказалось не принесшей ничего кроме горя самим некоморфам войне, по уши. А тех у кого лапы в чужой крови уже по самые локти, желтоглазая неко просто прогонит прочь в пустоши и запретит возвращаться на более-менее уцелевшие земли, а не убьёт на месте, как это сделал бы сам Акэнэд. По-крайней мере некоморф на это надеется. Надеется на то, что хотя бы Мун в этом хаосе осталась собой, той морфой, которую Акэ запомнил. Той морфой, что он когда то любил. В полумраке за его спиной едва слышно вздыхает синеглазый морфенок. Акэнэд улёгся к нему спиной, но неко всё равно чувствует затылком, что пятнистый всё ещё смотрит прямо на него, ни на секунду не отводя взгляд. И тогда чёрный решает спросить, зачем же он решил последовать за ним во тьму. Вена не артерия. Кровью Акэ будет истекать достаточно долго, чтобы ему хватило времени на последний разговор. А занять себя здесь чем нибудь другим неко всё равно не сможет. Так почему бы и не скрасить ожидание смерти хотя бы этим. -Ну и зачем ты прыгнул в эту яму вместе со мной? Неужели боялся, что я выживу с такими то ранами. - Акэнэд указывает когтем на свою искалеченную когтями серебристой шею. - Я тебя уверяю, с таким долго не живут. -Тебе виднее. - голос синеглазого звучит глухо, булькает где-то в горле. Неко заходится лающим, надсадным кашлем. И чёрный думает, что пятнистый отправиться на небеса, или куда там попадают некоморфы по убеждениям людей, ещё раньше самого Акэнэда. Что ж умереть в тишине тоже не плохо. Тем временем чёрно-белый наконец продышивается, сплёвывает на покрытую пеплом, пылью и мелким крошевом камня землю сгусток тёмной крови и продолжает. - Но я просто должен удостовериться, увидеть своими глазами, что в этот раз ты сдохнешь наверняка. Акэнэд понимающе хмыкает. Акэ как никто другой знает, как трудно бывает убить таких чудовищ как он. Он сам не раз уже возвращался от туда, откуда казалось бы возврата и быть не может. Возвращался в двое сильнее и вдвое большей жаждой жить. Жить во имя своей цели, во имя мести, на зло тем, кто раз за разом сбрасывал его в пропасть. Вот только больно молод тот, кто решил броситься в пропасть без раздумий и сожалений. (Акэнед читает это в решительном и гордом взгляде синих глаз). Слишком юн тот, кто решил добровольно последовать за черношкурым некоморфом во тьму. Хотя сравнить то черному и не с чем. Раньше никто не пытался падать вместе с ним. Совсем наоборот, морфа просто сталкивали вниз раз за разом, старясь оказаться как можно дальше от края самим. - А других что ли претендентов посмотреть, как я буду умирать не было? Уж больно ты молод. По-старше войнов не нашлось?- Акэнэду даже интересно, что ответит ему синеглазый. - Мне всегда казалось, что каждый первый на стороне Мун хочет увидеть, как я паду. - Да, твоей смерти хотели многие, но им было что терять. А мне нет. -Много кому в этой жизни уже нечего терять, юнец. Например мне тоже. Ты вовсе не особенный в этом. - Ты прав, Первый Морф, но уж лучше это буду я, чем кто-то ещё. Акэнэд улыбается самыми уголками губ. Гордый морфенок. Глупый морфенок. Мёртвый морфенок. - Зря ты жизнь не ценил, котёнок, шанса всё исправить у тебя уже нет. -Меня зовут Лотар. Лотар. Что ж Акэнэд запомнит. Теперь не понятно зачем, но запомнит. -Хорошо, Лотар. Твоя глупая гордость уже погубила тебя. Нет уже смысла храбриться перед лицом смерти. Неужели у тебя нет тех, кого бы хотя бы опечалила твоя нелепая смерть? - Так я и не боюсь ее, Первый. Мой дом разрушен твоей войной. Обо больше мне не кому печалиться здесь: мой хозяин ушёл за звезды, моя мать всю свою жизнь рожала таких как я по приказу других хозяев. Врядли она захочет вспоминать нежеланного сына, которому даже не дала имени, и которого у неё забрали через пару месяцев после того, как он открыл глаза. А ту кто бы хотела оплакать меня, ты уже убил у меня на глазах. - Так значит, та серебристая неко была твоей подругой? Нашёл бы другую и всего делов. Ты же ещё совсем молод... Был...- Следовать за одной морфой всю жизнь - как нелепо. Хотя Акэ ведь точно также всю жизнь слепо преследует свою Луну - Мун. - Ну чтож поделать. Вот такой я, наверное, дурак. Чёрно-белый медленно сползает по стене на запыленный пол. За его изломанным телом тянутся по стене разводы крови. - Кажется мне всё таки не судьба увидеть твой последний вздох, Первый. - Голос пятнистого становится всё глуше. - Зато моей Гинру, не пришлось долго ждать меня. Акэнэда словно снова, как тогда уже в прошлой жизни, бьёт током только теперь уже изнутри. Гинру. Убитою им некоморфу звали Гинру. Чёрный, сам того не зная, отнял у Мун её дочь, единственный дар, что оставил ей после себя Сириус. Он отнял у Мун то единственное, что никогда не хотел отнимать. Почему он не понял кто перед ним сразу, ведь серебристая так была похожа на своего отца. Тот же пепельно - серебристый мех, те же серые словно зимнее небо над Ильтинском глаза. Кажется впервые Акэнэд не знает, что делать. Впервые его сознание мечется в панике. Он пытается подняться на дрожащие лапы, теперь сам уже не знает зачем. Ему ведь больше незачем куда либо идти. Больше ведь ничего нельзя исправить. Когти скребут по покрытой пеплом, пылью и осколками земле, оставляя глубокие борозды. Чёрная шерсть встаёт дыбом, а уши беспрестанно дрожат. Всего несколько секунд, но таких долгих секунд. А потом всё с последней судорогой стихает. Только распахнутые, когда то алые, как пламя пожаров, а теперь мутные, как запыленное стекло в разбитом витраже всё ещё смотрят во мрак перед собой.