Гроза Акэнэда

Хати, как мама? Она снова с утра ушла в сад и ничего не поела? - Светло серебристо - серая почти белая маленькая некоморфочка тормошила брата за рукав. - Хати?А рыжий задумчиво смотрит в окно. Он не знает что ему делать: отвести Гинру к их матери, и тогда в золотистых глазах Мун быть может не на долго, на краткие мгновения, но вновь вспыхнет живой и тёплый свет, который навсегда угас в то мгновение, когда неко поняла, что её пара Сириус уже никогда не вернётся. Вспыхнет и погаснет опять. И кажеться Хати, что их с Гинру маме с каждым разом становится всё хуже и хуже, после встречь с младшей дочерью. Дочерью, что так похожа на своего отца, что стала вечным напоминанием о нем, вечным символом тоски по тому, кто отдал свою жизнь, чтобы его дочь и жена, и даже Хати, его братья и сестры продолжали жить.Или оставить всё как есть? Не ранить Мун ещё больше. Но Гинру ещё совсем маленькая. Ей нужна её мама. Да и самому Хати она нужна, даже больше чем он может себе представить. Как бы он не старался быть сильным перед старшими братьями и сёстрами, не старался на пределе своих сил ради младшей сестры.Поэтому Хати просто смотрит в сад за окном, куда с самого рассвета ушла их мать и ждёт. Он сам не знает, чего он хочет дождаться. Быть может знака небес? И тогда он сможет найти правильный ответ.***Мун снова здесь. Она снова пришла в их с Сириусом сад. Сад, который они когда-то вместе сажали и за которым также вместе ухаживали. Сад, который они вместе когда то так любили.Здесь снова весна, и цветут бело-розовыми хлопьями облаков яблони, и пахнет свежим ветром с реки, молодой травой и тёплыми лучами солнца.Вот только Мун этого не видит. Не видит уже давно, с того дня как Сириус ушёл, сгинул в пламени пожара, который разжёг своей ненавистью тот, кого желтоглазая морфа считала ближе, чем братом. Сириус погиб в его когтях. Когтях того, кого морфа считала семьёй и кого до сих пор не может заставить себя ненавидеть.Мун не может ненавидеть Акэнеда. Не после того, что они вместе прошли. Не после общей боли, что когда то связала всех их троих в едино: её, Сириуса и Акэнэда.Но не может Мун и простить.Её мир рухнул, разбился на милионы осколков. И каждая их грань острее скальпеля, острее когтей собратьев некоморф режет, что-то в глубине души, рвёт на невесомые, полутстлевшие нити что-то очень тонкое, что-то очень важное под потускневшим, свалявшимся чёрным мехом уставшего, сломавшегося где-то глубоко внутри тела Мун.Она так давно, так сильно устала. Ей бы полежать здесь под этой раскидистой яблоней немного, а лучше всего закрыть глаза и заснуть. Всего на пару часов, дней, недель, а лучше навсегда.И тогда может окажется, что всё это ей лишь приснилось. Не было никакого восстания собратьев. Не было Исхода. Собратьев никто не бросил в одиночестве на этой земле, и они открывая двери в свои дома, видят не запустение и холод выстуженных сквозняками комнат, а всех тех, кого некоморфы когда то любили.И Сириус на самом деле не умер. Это Мун просто снова уснула у него на плече, когда они отдыхали в школьном саду. Им снова по шестнадцать. И Сириус вновь нежно обнимает её, говоря, что всё, что Мун видела - это просто кошмар, дурной сон, которому никогда не сбытся.Весенний день солнечный и яркий, его цвета смешиваются, переливаются и сияют, словно стекла в витраже в погожее утро.А для Мун всё прожитые дни одинаково серы и невыносимо тоскливы, будто она смотрит на мир сквозь мутное, запыленное оконное стекло давно покинутого дома.Когда некоморфа сегодня вновь с рассветом уходила в сад, она видела на столе тарелку, её любимую тарелку с голубой вязью рисунка незабудкок на дне. Мун даже не рассмотрела, что в ней. Да и морфе всё равно, что там было. Она уже давно даже толком не ощущает вкуса. Всё блюда для неё после того, как Сириус оставил её, на вкус словно пыль. Мун иногда даже не помнит по несколько дней, ела ли она что-то или нет. Да и честно говоря большую часть времени морфе есть и не хочется.Некоморфы перестают есть, когда тоскуют, когда теряют надежду, когда для них меркнет её последний свет.А для Мун не осталось больше ничего: того, кто был для неё светом, у неё отняли. А во след за её угасшим светом из сердца морфы ушла и надежда. Ей осталась только боль и тоска, по тому кто больше никогда не переступит порог когда то их общего дома. Чей голос больше никогда не позовёт её по имени. Тепло чьих рук она больше никогда не ощутит на своих плечах и в солнечное тепло чьих объятий больше никогда не окунется.Чёрная некоморфа в чьих необыкновенно ярких и сияющих золотых глазах когда то застыл янтарём сам солнечный свет, теперь они поблекли, потускнели, потеряли своё сияние и их оттенок больше напоминает бледное отражение лучей солнца в печальном свете Луны, забирается в тесную нору под корнями одной из яблонь, сворачивается клубком и утыкается головой в влажное и шершавое переплетение корней. По её щекам катятся серебристые капли слез, впитываются, теряются в мягком мехе.Мун бессильно и бессмысленно скребет когтями по холодной земле и узловатым корням, ломая те. Сначала едва слышно, сдавлено скулит, сжимая собственное горло, кусая губы в кровь, сдерживает рвущиеся наружу рыдания, но так и может взять своё тело под контроль, заставить себя успокоиться. И через мгновение морфа уже воет в голос. Надрывно и страшно, будто волчица над разорённым, растоптанным логовом.Дайте. Дайте же Мун уйти наконец. Дайте отправиться к своему погибшему мужу, к своей паре, к своему другу. Просто дайте ей ещё хоть раз его увидеть: его улыбку, его серые словно зимнее небо над Ильинском глаза. Почувствовать тепло его ладоней.И в голове бьётся набатом вопросы, на которые нельзя получить ответы: почему всё вышло именно так? За что так с ними: с ней и Сириусом? Почему должен был умереть именно он?Но и желать смерти кому бы то ни было ещё Мун не может. Даже Акэнэду.И всё же некоморфа не может уйти в след за Сириусом. Ей приходится жить. Ей нужно жить, хотя бы ради дочери от любимого, Гинру, и других детей.***А над садом разносится колокольчиком звонкий детский смех, и над самой линией горизонта вдруг вспыхивает яркая серебристая искра.