Сияние внутри

Арсения он замечает сразу. Ну, тогда он ещё не знает, что его зовут Арсений, просто видит красивого парня, сидящего рядом с Серёжей, и внезапно чувствует давно забытое щекотное любопытство в районе живота — то самое, способность к которому, как он думал, у него давно атрофировалась за ненадобностью. Ему уже столько лет никто не нравился даже мимолётно, в моменте концентрированного восхищения, что он привык и смирился, почти не чувствуя сожалений по этому поводу А тут — раз, и голубые глаза ловят его взгляд, держат, не позволяя отвернуться — замечай меня, отмечай меня — и искорка тепла, мгновенно пройдя сквозь внутренний лабиринт, добирается до сердца и распускается там белым цветком. Антон улыбается, и незнакомец тоже ему улыбается, а после отворачивается, потому что его зовёт девушка с другой стороны стола, но Антону не грустно — ему хорошо. Он делает ещё один глоток из своей бутылки и шагает к дивану. — Привет, Шаст. — Серёжа жмёт ему руку, потом кивает на голубоглазого: — Это Сенька. — Очень приятно, — признаётся Антон чужому профилю, и тот поворачивается, бросает испепеляющий взгляд на Серёжу и тут же подмигивает Антону. — Арсений. — Антон. — Я знаю. Его рука тонет в Антоновой, но он не обманывается — сила в ней ощущается нешуточная. По загривку ползут мурашки от контакта кожи к коже, и хочется опустить веки, но он смотрит в глаза Арсения, взгляд которого направлен на него, словно свет прожектора, пока того снова не окликают, и на этот раз секундное сожаление всё же колет под рёбрами. Кажется, он может привыкнуть к вниманию Арсения слишком быстро, и это должно беспокоить, но бегущее по венам волнение не ощущается неприятным, а лишь подогревает интерес. Ему кажется, что рукопожатие продлилось чуть дольше, чем нужно, ещё и это загадочное «я знаю» звенит в ушах, заглушая играющую в комнате музыку, и Антон застывает на месте, не зная, что делать, потому что как чувствовать романтический интерес он вспомнил, а как его проявлять — нет, но Серёжа, хмыкнув, тянет его за край худи, заставляя сесть на диван, и втягивает в обсуждение своей новой машины. Антон благодарно включается в разговор, а сам то и дело посматривает на Арсения. Наблюдать за ним оказывается очень увлекательно, хотя и несколько сбивает с толку, ведь сигналы от него исходят самые противоречивые. Он высоко смеётся, прикрывая рот ладонью с накрашенными серебристым лаком ногтями, но пьёт крепкое пиво как воду, не закусывая и не хмелея. Со знанием дела обсуждает выставку импрессионистов — и тут же шутит про хуи. Изящно закидывает ногу на ногу, демонстрируя носок с гусем в розовом боди, но побеждает в армрестлинге всех качков, которые к нему подходят. Судя по комментариям, это у них тут частое развлечение, и, видимо, Арсений — бессменный чемпион, что не может не удивлять и не восхищать, но и добавляет ещё больше вопросов. Антон, если честно, обескуражен. Он никогда не обладал тем, что называют безошибочным гей-радаром, а глядя на Арсения он лишается даже остатков банальной интуиции. Кажется, что Арсений слишком хорош для человечества в целом, и все люди просто должны нервно курить в сторонке, пока за его сердце бьются представители каких-нибудь внеземных цивилизаций, обладающие суперспособностями и внешностью богов или богинь. Возникшая в голове картинка кажется очень правильной: Арсений, сидящий на величественном троне, и толпы почитателей-воздыхателей вокруг, ловящие каждый взмах его ресниц, запоминающие движение бровей и осыпающие дарами и комплиментами, чтобы он смилостивился и улыбнулся. На него и здесь, в этой пропахшей дымом от одноразок и алкоголем светлой комнате, в которой все как будто бы заняты своими делами, оборачивается каждый второй, и одна часть Антона это одобряет и понимает, потому что невозможно не тянуться к солнцу, если ты жил во тьме, а другая эгоистично хочет спрятать Арсения в свой кармашек и сберечь у сердца. А потом Арсений поднимается на ноги, обнимая какого-то парня и поворачиваясь к Антону спиной, и оказывается, что обычная чёрная оверсайз толстовка сзади выглядит совсем не так, как спереди. Вместо плотной ткани — блестящая сетка со стразами, которая переливается, словно драгоценные камни, а спина под ней — прямая, сильная, однозначно мужская, но с почти по-девичьи узкой и чётко очерченной талией. Антон роняет челюсть, честь и достоинство, пока пялится на это великолепное, ужасное и абсолютно точно противозаконное явление. Даже когда Арсений вновь поворачивается к нему лицом, Антон продолжает видеть подсвеченные сиянием изгибы, и жаркий шар в районе солнечного сплетения катится вниз и заливает его раскалённой лавой, заставляя член в узких джинсах заинтересованно приподняться. Это второй звоночек предупреждающей сигнализации — приходя на эту вечеринку, Шастун совсем не ожидал встретить кого-то, способного взволновать одновременно и душу, и тело, но ему очень нравится чувствовать себя по-настоящему живым и увлечённым кем-то настолько волшебным. — Шаст! — раздаётся нетерпеливый голос Серёжи откуда-то сбоку. — А? Серёжа начинает что-то говорить, но подошедший ближе Арсений его перебивает: — Сергунь, не мешай человеку наслаждаться прекрасным. А сам — светится, очевидно польщённый чужим безраздельным вниманием, и Антону хочется упасть перед ним на колени и поклоняться, как божеству, независимо от того, способен ли он хотя бы в теории заинтересовать восхитительного Арсения в ответ. — Это ты-то — прекрасный? — ворчит Серёжа. — Это он, — хрипит Антон, заслужив порцию звонкого смеха, на этот раз не заглушённого ладонью. Тут же хочется сказать Арсению, чтобы больше никогда не смел его прятать, и, кажется, что-то такое Антон всем собой и транслирует, потому что выражение лица Арсения становится мягче и почему-то беззащитнее, и сердце Антона к такому совсем не готово. Серёжа что-то бормочет про голубей, но Антон его не слушает и замечает, что он встаёт и уходит, лишь потому, что на его место плавно опускается Арсений. Вблизи его глаза кажутся ослепительно яркими, а ресницы — нарисованными, и пахнет от него смесью карамели и кедра, и Антон внезапно понимает, что он весь такой наверняка и есть — сотканный из противоречий, сочетающий несовместимые грани, и это нужно не разбирать на составляющие, а принимать целиком. Антон, кажется, готов. Арсений, не таясь рассматривающий его лицо, наверняка замечает и порозовевшие уши, и пересохшие губы, но интересуется вроде бы искренне, когда спрашивает: — Нравится то, что ты видишь? — Очень, — признаётся Антон. Как будто у кого-нибудь мог бы быть другой ответ. — Чем докажешь? Антону требуется секунда, чтобы распознать в вопросе не только любопытство и веселье, но и вызов — осознанный, замешанный на том же, от чего глаза Арсения лукаво щурятся, а пальцы то и дело заводят тёмные пряди за уши. Он не беспокоится, он знает, что безумно, невероятно хорош, но, может быть, он тоже ищет что-то особенное. Антон залпом допивает уже выдохшееся пиво и ставит пустую бутылку на пол, надеясь, что никто об неё не споткнётся. Потом встаёт с дивана, приглашающе протягивает Арсению руку, за которую тот без раздумий хватается, и тянет его за собой. Он без вопросов идёт за ним, пока Антон пробирается сквозь веселящиеся тела, поднимается по лестнице на второй этаж и ищет свободную спальню. Такая обнаруживается с третьей попытки — удачной — и Антон ждёт, когда Арсений войдёт, а после запирает дверь на замок, чтобы им не помешали. Вопросительно поднимает брови, проверяя, не против ли Арсений, но тот лишь безмятежно улыбается, и очень сильно хочется его поцеловать, но Антон замирает практически у порога, словно растеряв всю смелость, с которой вёл сюда понравившегося ему человека, хотя дело совсем не в этом. Глаза Арсения — потемневшие и будто голые: Антон видит в них так много всего, отзывающегося внутри, что сделать шаг навстречу к нему — это словно найти себя, и Антон, конечно, всегда был романтиком, но никогда не чувствовал такой близости с кем-то, просто стоя с ним рядом. Арсений почему-то не торопит его и ни о чём не спрашивает, лишь вздыхает заполошно, когда Антон преодолевает крохотное расстояние между ними и, поддавшись порыву, ласково касается его носа своим. Так не делают с теми, с кем познакомился буквально час назад и кого привёл в пустую спальню с вполне конкретными намерениями, но Антон не может иначе. Не с Арсением. У того дрожат ресницы, когда он прижимается щекой в искренней жажде контакта, а пальцы находят пальцы Антона и сплетаются с ними в обещании, которое невозможно выразить словами, но можно прочувствовать и дальше шагнуть уже вместе. В первый раз губы встречаются робко — и третий звоночек не заставляет себя долго ждать. Теперь это точно конечная, Антон больше никуда и никогда не поедет. Он успевает подумать привычное и безыскусное: «Блять», а потом Арсений целует его жарче — и остаются только ощущения. Тонких губ, влажного рта, проворного языка, мягких волос, обнимающих за шею рук и чуть покалывающей щетины на нежных щеках. Антон целует, целует, целует отзывчивые губы, ловит тяжёлое дыхание, которое одно на двоих, словно они очень долго бежали сюда с разных концов Земли, и в каком-то смысле так оно и есть. Кто-то из них двоих даже стонет, а потом Арсений ойкает, и Антон, разорвав затянувшийся поцелуй, понимает, что умудрился на автопилоте преодолеть половину комнаты и впечатать его в широкий подоконник высокого окна. Руки тут же, извиняясь, ползут на спину, но встречают уже почти забытую сетку — и Антона замыкает повторно. Он отстраняется, разворачивает Арсения спиной к себе и опускается на колени. Сетка под губами колется, но талия под жадными пальцами, забравшимися под ткань, ощущается как сокровище. Антон ласкает горячую кожу на боках, спускается к животу, бегло его оглаживает и возвращается к спине. Потом аккуратно, чтобы ненароком не поцарапать, тянет толстовку вверх и тут же замечает выбитый на пояснице знак бесконечности. Антон касается его губами, словно делая запрос во вселенную, пока руки задирают ткань выше, обнажая родинки и отчётливо выпирающие лопатки. Язык ведёт линию вдоль позвоночника — кожа солоноватая на вкус, гладкая и приятная, и Антон лижет её, словно дорвавшийся до источника путник, и даже не удивляется тому, что ему этого хочется. С Арсением, кажется, он готов просто импровизировать и искренне наслаждаться процессом, не тратя время на сомнения. Вернувшись поцелуями к пояснице, Антон касается кончиками пальцев широкой резинки штанов. — Можно? — Да, — выдыхает Арсений. Антон собирается быстро стянуть с него свободные спортивки, но замирает, когда из-под них показывается край кружевных трусов. — Блять. — Нравится? — Пиздец. Ты откуда такой… — Из твоих фантазий. Очень похоже на правду, поэтому Антон не спорит. Да ему и некогда — он стаскивает штаны дальше, обнажая обтянутые кружевом ягодицы, сильные бёдра, острые коленки и узкие щиколотки. Арсений по очереди поднимает ноги, помогая стянуть с себя ненужную одежду и обувь, а после прогибается, выметая из головы Антона все связные мысли. Остаётся только желание — чистое, мощное, и он ему охотно поддаётся. Руки сжимают упругие половинки, мнут их сначала через тонкую ткань, а после, стянув бельё ниже, касаются голой кожи, мгновенно покрывшейся мурашками. Арсений чувствительный — это почему-то очень удивляет, но ещё больше — радует, ведь можно подарить ему как можно больше удовольствия. Антон разводит ягодицы Арсения и лижет между ними, ни секунды не сомневаясь. В награду получает тихий удивлённый вздох, словно Арсений не ожидал такого поворота, но его тело говорит громче и откровеннее: оно послушно гнётся, повинуясь рукам, откликается на каждое движение языка, расслабляется в ответ и позволяет проникнуть внутрь. Поддаваясь настойчивой ласке, Арсений постепенно стонет громче, просит о чём-то жалобно, а после начинает толкаться навстречу, вынуждая Антона оторваться от вылизывания и, несильно цапнув зубами ягодицу, попросить: — Стой спокойно, пожалуйста. Край подоконника угрожающе скрипит под его хваткой, но Арсений послушно замирает. Антон отгоняет размышления о том, что именно так на него подействовало, и снова ныряет языком между уже мокрых от его слюны ягодиц. Теперь Арсений не двигается и не мешает, зато тональность и громкость звуков, которые он издаёт, начинает неумолимо повышаться. У Антона в какой-то момент устаёт язык, отвыкший от подобной практики, но он лишь старается сильнее, потому что ему очень нужно узнать, каков Арсений, когда абсолютно свободен. Когда он срывается во всхлипы и вновь начинает двигать бёдрами навстречу, очевидно, не способный уже это контролировать, Антон встаёт на ноги и вплотную прижимается к его спине и ягодицам. Руки ныряют под толстовку спереди, одна остаётся на вздрагивающем животе, а вторая ползёт ниже и находит твёрдый и очень мокрый член. Сжимает его бережно, но настойчиво, проводит вверх-вниз пару раз, обводит головку, и по тому, как он дёргается, Антон понимает — сейчас. Арсений вскрикивает, когда кончает, и откидывает голову Антону на плечо. Шастун внимательно смотрит, как сперма выстреливает вверх и заливает несчастный подоконник потёками, а после Арсений поворачивает голову и находит его губы, впиваясь кусачим поцелуем и наверняка чувствуя свой вкус на языке. Антон держит и обнимает его, помогая отойти от оргазма, соединяет губы в трепетных поцелуях, а после Арсений выпрямляется и отодвигается, заставляя тут же затосковать по его теплу. Быстро избавляется от висящих на щиколотках трусов, стягивает через голову толстовку, оставаясь полностью обнажённым, и опускается на колени. Антон сухо сглатывает, наблюдая, как длинные пальцы возятся с его ширинкой, потом спускают джинсы вместе с трусами на бёдра, освобождая тяжело качнувшийся и истосковавшийся по ласке член, и стонет, когда Арсений накрывает его ртом, потому что его совершенно точно не хватит надолго. Глаза закатываются от наслаждения, но он упорно их открывает, чтобы видеть тёмную макушку у своего паха, сильную линию спины и знак бесконечности на влажной коже, который словно делится с ним самым важным на свете секретом. Пальцы зарываются в мягкие волосы, благодарно перебирая пряди, пока Арсений сжимает щёки и облизывает головку, а потом за них же осторожно и оттягивают его прочь, когда Антон оказывается на грани. Арсений отстраняется, но взамен протягивает руку, обхватывает член, направляет его на собственную грудь и в два движения доводит до разрядки. Антон заворожённо смотрит, как сперма стекает по торчащему соску, а после Арсений опять тянет в рот головку, и Антона простреливает невыносимо острой судорогой удовольствия. Он сползает на пол, к Арсению, путаясь неверными ногами в спущенных джинсах, и тут же мягко его целует. Тот льнёт к нему, нежный и ласковый, и Антону жаль, что они сейчас не у него дома, потому что очень хочется Арсения уложить в кровать, завернуть в собственное пуховое одеяло и уснуть с ним в обнимку, а утром накормить завтраком, отсосать прямо за столом и никогда больше не расставаться. Может, он опережает события, а эта ночь и вовсе окажется единственной, разделённой на двоих, но он всё равно спрашивает у прижавшегося к его груди Арсения, даже не переживая из-за того, что тот наверняка чувствует, как ускорилось его сердцебиение: — Поедем ко мне? Арсений поднимает голову, изучает его лицо и, придя к каким-то выводам, улыбается. Его волосы торчат в разные стороны, в глазах — слишком знакомое умиротворение, и Антон совсем неиронично собирается верить в знаки судьбы. — На чай? — На кино. — А концовка будет счастливой? — Обязательно. — Тогда поехали.