Концепция Нормальности

Родители Уилла разводятся. И Уилл сидит в подвале у Майка и плачет. В воздухе едва уловимо пахнет пылью и старым ковром. Где-то над ними стонут трубы — напоминание о том, что мир взрослых продолжает жить, даже когда их мир остановился. Майк не очень-то умеет утешать людей — у него не так много опыта. Ему всего одиннадцать. Но он полон решимости попробовать. К счастью, они одни, и рядом нет глупых взрослых, которые могли бы всё испортить. Дома есть только его старшая сестра, и он знает, что она их не побеспокоит — она слишком занята тем, что пишет в своём дурацком дневнике о какой-то дурацкой влюблённости в какого-то дурацкого парня. Лампа в углу тихо жужжит, отбрасывая на пол тёплый жёлтый круг света. Они сидят на диване. Майк повернут к Уиллу, который обхватил руками колени и раскачивается взад-вперёд. Они сидят так уже полчаса, и всё это время Уилл только всхлипывал и плакал. Майк не против так сидеть с ним, но от тяжёлой тишины у него сдавливает грудь. Он к этому не привык. Он хочет что-то сказать, но не знает, что именно. — Это всё моя вина, — внезапно шепчет Уилл. — Что? — Майк смотрит на него. — То, что мой отец уходит от нас. — Голос Уилла звучит тихо и несчастно. Несколько секунд Майк просто пытается осознать сказанное. — Это бред! — выпаливает он. — Они твои родители — они взрослые! Ты же ещё ребёнок, Уилл. Ты не можешь нести за это ответственность. — Ты не понимаешь, — бормочет Уилл, уткнувшись в колени и съеживаясь ещё сильнее. — Почему это не понимаю? — Потому что я чудовище! — выпаливает Уилл, резко поворачиваясь к Майку. Его большие глаза полны слёз, а обычно мягкое лицо искажено отчаянием. — Из-за меня они разводятся! — Что? — возмущённо кричит Майк в ответ. — Ты не чудовище, Уилл! Ты лучший человек на свете! — Нет, не лучший, — резко отвечает Уилл, отводя взгляд. Майк замечает, как дрожит его губа. — Ну конечно лучший, — настаивает Майк. Он делает глубокий вдох и поджимает губы. — Ты правда так думаешь? — шепчет Уилл, ещё крепче обнимая колени. — Да! — Майк хватает своего лучшего друга за колено, заставляя его посмотреть на него. Уилл оборачивается, по его щекам текут слёзы. — Уилл Байерс, — говорит Майк, переходя на голос Мастера подземелий, — ты идеален, и я ударю любого, кто скажет иначе. Ты умный и добрый, лучший друг на свете. И ты рисуешь самые крутые штуки. Наконец Уилл выдавливает из себя улыбку, хотя слёзы продолжают литься, как из неисправного крана. — Иногда мне кажется, что я совсем не нужен, — тихо признаётся он, ещё больше сбивая Майка с толку. — Не нужен кому? — Да никому. Что?! Это нелепо! — Это неправда! Ты нужен мне. — Майк кладёт руку себе на грудь. — И ты всегда будешь нужен мне, что бы кто ни говорил. Они все глупые. Глупые, если не видят, какой ты замечательный. Если Майк думал, что это успокоит Уилла, то он ошибался. Рыдания Уилла становятся ещё сильнее, слёзы текут ещё быстрее, всё его тело дрожит. Вот и всё. Майк решает, что с него хватит. Он обхватывает лицо Уилла руками и большими пальцами вытирает глупые слёзы с его глупо мягких щёк. Плевать на все эти правила о том, как быть «нормальным». Он никогда не будет нормальным, если просто будет сидеть и позволять своему лучшему другу страдать из-за того бардака, который устроили какие-то тупые взрослые. Все такие глупые, глупые, глупые! Я ненавижу их за то, что они причинили тебе боль, Уилл. Но я здесь. Я всегда с тобой. Майк хочет сказать это вслух, но слова застревают у него в горле. Поэтому он продолжает яростно вытирать слёзы Уилла, хотя их становится всё больше, как будто Уилл не хочет, чтобы Майк останавливался. И это нормально. Если это поможет Уиллу, Майк будет делать это до конца своих дней.

***

Уилл снова ночует у Майка. Игра давно закончилась, в подвале всё ещё пахнет пиццей, а листы с картами лежат разбросанными по полу. Они смеялись до боли в животе, до охрипших голосов. Когда стало совсем поздно, дом затих, и Майк заснул первым. Но через какое-то время он проснулся. И вот он лежит, моргает в темноте — пока не замечает слабое свечение фонарика под одеялом напротив. Уилл сидит, сгорбившись над альбомом для рисования — карандаш тихо шуршит, губы едва шевелятся, будто он что-то себе бормочет. Майк не двигается. Просто лежит и смотрит. Есть что-то в том, как у Уилла хмурится лоб, а потом разглаживается, когда он находит правильную линию. Майк чувствует странное тянущее ощущение внутри — острое, незнакомое, словно кто-то слишком сильно дёрнул за тонкую ниточку. Ничего страшного, Майк. Просто усталость. Просто гордость за то, как хорошо Уилл рисует. Но глаза он не закрывает. Ему хочется запомнить лицо Уилла, слабо освещённое тусклым лучом фонарика — будто это маленькая тайна, которую видит только он. В конце концов Майк отворачивается и снова засыпает, унося с собой этот образ, навечно запечатанный в памяти — как что-то, что нужно беречь.

***

Лето. Улицы Хоукинса утопают в оранжевом свете. В воздухе пахнет скошенной травой и чьим-то барбекю неподалёку. Компания разъехалась ещё пару часов назад — Лукас и Дастин давно дома, — но Майк и Уилл всё ещё катаются. Только вдвоём. Шины тихо поют по асфальту. Город в этот час кажется пустым, будто принадлежит только им. Уилл едет чуть впереди, его рубашка развевается на ветру, волосы растрепаны, и Майку кажется, что он никогда не видел его таким — свободным. Уилл оборачивается, чтобы проверить, не отстаёт ли Майк, и в угасающем свете его улыбка вспыхивает, быстрая и яркая, как искра. Майк смеётся, сам не зная почему. Смех просто вырывается из него. И на секунду он чувствует, как в груди разрастается что-то слишком большое, чтобы это можно было как-то обозначить одним словом, но при этом что-то настолько простое, что почти больно: если бы жизнь всегда была такой — два велосипеда, вечернее солнце, смех Уилла, — Майку бы больше ничего не понадобилось. В этот раз мысль немного пугает его. Он отмахивается, делает вид, что это просто он — двенадцатилетний, счастливый, беззаботный. Но всё же, когда он сильнее нажимает на педали, чтобы догнать Уилла, улыбка на его лице становится слишком широкой, чтобы быть естественной.

***

В доме Уилеров непривычно тихо. Карен позволила мальчишкам закрыться в комнате Майка и даже не стала звать их ужинать. Наверное, решила, что им нужно побыть одним. Но Майка тишина лишь угнетает. Прошёл уже час с тех пор, как Лукас и Дастин ушли домой, оставив его одного наедине с мыслями. Он сидит на ковре, скрестив ноги. Шторы задернуты, лампа выключена. Единственный свет — красные цифры будильника. Недописанная партия D&D всё ещё валяется на полу. Майк тянется к одному из кубиков и сжимает его в кулаке — так сильно, что острые грани впиваются в кожу. Он давит ещё сильнее, словно надеясь, что боль станет достаточно сильной, чтобы заглушить весь этот нереальный кошмар. Уилл не может быть мёртв. Просто не может. Эта мысль снова и снова врезается в голову каждый раз, когда по телевизору говорят тело найдено в карьере, каждый раз, когда мама стучит в дверь, принося ещё один стакан воды. Слова ударяют в грудь, как тяжёлый молот. Он представляет лицо Уилла в чёрном пластиковом мешке. Его тут же тошнит. Нет. Это не он. Он бы знал, если бы Уилл умер. С самого первого дня, когда они встретились на качелях, между ними всегда была невидимая связь. Такая связь не рвётся просто так. Пол за дверью тихо скрипит. Дверь приоткрывается. — Майк? — голос Нэнси осторожный, почти нежный. — Хочешь чего-нибудь? Мама сделала какао. — Я в порядке, — бормочет он. В горле так пересохло, что слова даются с трудом. Она медлит. — Я знаю, вы были близки. Если хочешь поговорить… — Я сказал, что в порядке! — резко огрызается он — куда резче, чем хотел. И сразу же об этом жалеет. Нэнси тихо вздыхает, заходит, ставит кружку на стол. — Я оставлю здесь, — тихо говорит она. Потом она секунду колеблется, как будто хочет сказать что-то ещё, но уходит. Комната снова погружается в тишину. Майк закрывает лицо руками. Ему хочется плакать, но слёзы не идут, будто тело отказывается признать то, что повторяют взрослые. В тишине он думает о подвале, о том, что Эл сейчас прячется там, наверное свернувшись в клубок на диване. Она бы не поняла, увидев его в таком состоянии. Или… может, поняла бы лучше всех. Мысль только сильнее стягивает узел у него в груди. Кубик выскальзывает из его кулака и катится по ковру, натыкаясь на книгу, прежде чем остановиться. Выпадает двадцать. Критический успех. Майк смотрит на него, сердце бьётся глухо и тяжело. — Видишь? — шепчет он сиплым голосом в темноту. — Значит, ты где-то там. Я выбросил двадцать. Ты жив. Он повторяет это как мантру, его голос срывается, а руки дрожат, потому что он наконец-то позволил себе дышать. Где-то в глубине души он подозревает, что это не просто отрицание. Это инстинкт. Тот самый инстинкт, который никогда его не подводил, когда дело касалось Уилла. Потому что потерять Уилла — невообразимо. Ни сейчас, да и вообще никогда.

***

Гостиная Байерсов гудит, как улей. Джойс хлопочет над Уиллом, подавая ему чашку чая, который он, скорее всего, не станет пить. Джонатан тенью бродит вокруг, готовый подхватить одеяло, если оно соскользнёт с плеч Уилла. Хоппер стоит в углу и что-то периодически говорит Джойс. Рождественские гирлянды, которые Джойс отказывается снимать, всё ещё слабо мерцают, словно насмехаясь над темнотой, из которой они только что выбрались. Но для Майка весь мир сжался до двух невозможных истин. Уилл. Живой. Прямо здесь, на диване — бледный, похудевший, но живой. Закутанный в одеяло, будто только что играл призрака на Хэллоуин. Он встречается с Майком взглядом, улыбается — едва, устало, но улыбается. И Майку кажется, что грудь сейчас разорвёт от облегчения. Он уже готовил себя к жизни в мире без Уилла, и вдруг этот кошмар закончился. Каждый вдох — как глоток сладкого воздуха. Каждый взгляд на друга — будто Майка вытащили из-под воды после того как он долго тонул. И одновременно — Пустота. Там, где должна быть Эл. Где она должна сидеть на ковре, поджав ноги, с широко раскрытыми глазами, впитывая каждый звук, каждое лицо. Должна пить слишком горячий какао, стеснительно улыбаться Уиллу, задавать вопросы про гирлянды и «Эгго». Вместо этого — пустота. Просто тишина там, где должен был звучать её голос. Просто воздух там, где её рука должна была держать его. У Майка перехватывает горло. Кажется, тело хочет и смеяться, и плакать одновременно, но ничего не выходит. Он снова и снова прокручивает последние секунды: как глаза Эл цепляются за него — испуганные, но смелые, будто она пытается сказать то, чего не может произнести. Кровь у неё на губе. И потом — её нет. Просто нет. Желудок у Майка скручивается так сильно, что он сгибается, упираясь кулаками в колени. Как так вообще возможно? Как мир может вернуть ему Уилла — и тут же отнять Эл? — Майк? Голос Уилла хриплый, сбитый, но ровный. Майк резко поднимает голову. Уилл смотрит на него — его бледное лицо рассечено тревогой. — Ты в порядке? Майк быстро моргает и натягивает улыбку. Слишком широкую. Слишком резкую. — Да. Конечно. Ты же здесь. Это всё, что важно. Уилл смотрит долго, внимательно, будто не верит ни одному слову. Но потом всё-таки кивает. Однако его взгляд задерживается на лице Майка, и тот чувствует знакомое тянущее ощущение в груди — то самое, которое он испытывал миллион раз, то самое, которое означает, что Уилл может видеть его насквозь, если захочет. Майк откидывается на спинку дивана, и шум в комнате сливается в монотонный гул. Он смотрит на ковёр, и его сердце разрывается от противоречивых чувств, так, что становится больно дышать. Улыбка Уилла — хрупкая, но настоящая — разрывает Майку грудь радостью. Но поверх этой радости лежит пустая, звенящая боль — та, где раньше было лицо Эл, её голос, её смех. Он хочет кричать, что это нечестно, что нельзя спасти и разрушить его в одну и ту же ночь. Но он молчит. Потому что Уилл здесь. И, может быть, потерять Эл — это цена, которую он должен был заплатить. Впервые в жизни Майк Уилер понимает: радость и горе могут жить в одном дыхании. Что иногда, получая всё, чего хотел, чувствуешь, будто потерял всё, что тебе нужно.

***

Это происходит быстро, в той отвратительной манере, с которой школьные коридоры без предупреждения становятся жестокими. Двое парней постарше загоняют Уилла в угол у шкафчиков. Майк отстаёт от них всего на несколько шагов, но этого достаточно, чтобы расслышать слова — фея, зомби, урод — произнесённые с мерзким смешком. Уилл опускает глаза, его плечи ссутуливаются, и по какой-то причине от этого зрелища внутри Майка что-то обрывается. Все мысли покидают его. — Заткнитесь! — выкрикивает он. Голос срывается от ярости, громче, чем он хотел. Майк толкает одного из них так сильно, что тот врезается в шкафчики с металлическим звоном. Смех мгновенно гаснет — сменяется удивлением, а затем злостью. Один из парней поднимает кулак. Майк знает, что он меньше, что, скорее всего, получит по лицу. Ему всё равно. В теле гудит электричество, и единственная мысль — только попробуй его тронуть, только попробуй. Прежде чем дело заходит дальше, раздаётся голос учителя. Хулиганы отступают, пробормотав угрозы себе под нос, но Майк всё ещё тяжело дышит, кулаки сжаты. Костяшки болят от того, с какой силой он вцепился в металлический шкафчик, но он этого даже не замечает. Зато замечает Уилл. Он смотрит на Майка широко раскрытыми глазами, словно не знает, что сказать. Губы приоткрываются, потом закрываются, он быстро отводит взгляд, и его щёки розовеют. Майк внезапно чувствует, как горит его собственное лицо. Чувствует тяжесть того, что он сделал. Он резко выпаливает: — Они идиоты, Уилл. Не слушай их. — Голос всё ещё хриплый, но уже тише. Уилл едва заметно кивает. Почти шёпотом: — Спасибо, Майк. И на этом всё должно бы закончиться. Но не заканчивается. Потому что поздно ночью, лежа в постели с открытыми глазами, Майк снова и снова прокручивает сцену. Эту ярость, это жжение в груди, как будто он просто взорвётся, если кто-то ещё хоть раз причинит боль Уиллу. Я никогда не чувствовал ничего подобного к кому-то другому. Но что с этим делать — он не знает. Поэтому просто закапывает эту мысль поглубже. Как и все остальные.

***

Первый ноябрьский уик-энд — воздух уже колючий, но всё ещё тёплый настолько, чтобы дети ездили без курток. Все четверо мчатся по Мэйпл-стрит, велосипеды подпрыгивают на трещинах в асфальте, голоса разлетаются по чистому вечернему воздуху. Дастин безостановочно тараторит про новую идею для кампании, Лукас перекидывается с ним саркастическими репликами, а Майк крутит педали рядом с Уиллом, слушая их… но на самом деле не слушая. Он то и дело косится в сторону Уилла: челка падает тому на глаза, и Уилл каждые пару секунд заправляет её обратно. И вот, как раз перед поворотом на Элм-стрит, цепь на велосипеде Уилла со звоном срывается. Педали вылетают из-под ног, и он слишком поздно тормозит, почти заваливаясь набок. — Уилл! — Майк уже на земле, раньше, чем Уилл успевает выровнять велосипед. Тот падает в траву с громким лязгом. — Всё нормально, просто цепь, — бормочет Уилл, смущённо опускаясь на колени у колеса. Уши у него уже красные. Но Майк отталкивает его руки. — Дай я. — Голос выходит резче, чем он планировал. — Серьёзно, не трогай, испачкаешься в масле. Лукас закатывает глаза. — Это просто цепь, чувак. — Да, и я её починю, — огрызается Майк, даже не глядя. Он уже на корточках, ловко натягивая жирные звенья обратно на шестерёнку. Ладони моментально становятся чёрными от масла, но ему плевать. Цепь встаёт на место с металлическим щелчком, Майк проверяет педаль на вращение. — Готово, — поднимает он голову, довольный собой. — Как новая. Уилл смотрит на него чуть растерянно, но потом уголки губ поднимаются — та самая робкая улыбка, ради которой Майк готов, кажется, на всё. — Спасибо, — тихо говорит Уилл. — Не нужно было… Майк пожимает плечами, чувствуя, как вспыхивают уши. — Ещё как нужно. А вдруг бы ты упал? Руку сломал или… не знаю. — Ты драматизируешь, Уилер, — громко стонет Дастин. Но Майк его не слышит. Он вытирает грязные ладони о джинсы, оставляя тёмные разводы, и придерживает Уиллу велосипед за руль, пока тот забирается обратно. — Видишь? Как новый, — повторяет Майк, тише, только для Уилла. На секунду мир сужается до этого клочка травы, до цепи, до мальчишки, который смотрит на него так, словно Майк — герой. И Майк вдруг с каким-то странным толчком в груди понимает: он хочет быть этим героем. Только для Уилла. Не для Лукаса. Не для Дастина. Только для него. — Наперегонки до карьера! — вопит Дастин и срывается с места. Лукас несётся следом. Уилл смотрит на Майка. — Мы…. Едем? Майк широко улыбается, сердце бьётся быстрее. — Конечно. Уделаем этих придурков. И когда они одновременно отталкиваются ногами и мчат вперёд, плечо к плечу, Майк думает — этот момент он не променял бы ни на что на свете.

***

Пятничный вечер — тот самый, который пахнет попкорном и газировкой. Мальчишки сидят, сгрудившись вокруг кухонного стола Лукаса, а посреди раскинута настолка Sorry! Дастин громко спорит о правилах, Лукас закатывает глаза, а Майк пытается не улыбаться, потому что ровно этого он и ожидал. Уилл сидит напротив, тихий, подпирая щёку кулаком, терпеливо дожидаясь, пока шум уляжется. Лампа над столом придаёт его волосам мягко-золотистый оттенок, и Майк замечает это — рассеянно, невольно, и мгновенно пугается. — Дастин, ты не можешь двигаться назад так далеко, — раздражённо говорит Лукас. — Могу! Это по правилам! Честно. Спроси у Майка. Майк моргает, выдернутый из момента созерцания Уилла. — Эм… не знаю, чувак. Может быть? — Бесполезно, — стонет Дастин, откидываясь на спинку стула. — Ладно, сделаем как хочет Лукас. Но если бы мы играли по настоящим правилам, я бы уже выигрывал. — Ты бы просто сжульничал, — парирует Лукас, и спор вспыхивает снова. Уилл едва улыбается — мягко, с удовольствием — и у Майка в груди что-то странно сжимается. Он наклоняется вперёд: — Эй. Не слушай их. Ты точно выиграешь в этом раунде. Уилл удивлённо поднимает глаза, будто мысль о победе ему и в голову не приходила. — Я? Но я же позади всех. — Ага, но ты хитрый, — шепчет Майк заговорщически. — Всегда ждёшь до последнего, а потом— бах! — он делает резкий взмах пальцами, как фокусник. — И победа. Уилл тихо смеётся, пряча улыбку. — Не думаю, что это правда. — Правда, — настаивает Майк, улыбаясь шире. — У тебя есть… терпение. В отличие от нас всех. Дастин просто спорит, Лукас строит из себя босса, а я… — он запинается, внезапно смутившись, — я просто люблю играть. Уилл наклоняет голову. — А я тогда кто? — Ты тот, из-за кого весело играть во что угодно. — Вылетает прежде, чем Майк успевает подумать. Уилл моргает. Щёки у него розовеют, и он опускает взгляд на карты — будто не знает, как на это реагировать. Уши Майка горят. Серьёзно, я это вслух сказал? Почему я никогда не могу вовремя закрыть рот? Он лихорадочно пытается исправиться: — В смысле… ты тот, от кого потом башка не болит. Это… круто. — Понятно, — тихо отвечает Уилл. И в его глазах есть что-то, что Майк не может распознать. Игра продолжается: Дастин громко охает каждый раз, когда его снова отправляют на старт, Лукас ликует, когда сбивает чью-то фишку с доски. Но Майк продолжает украдкой поглядывать на Уилла, наблюдая за тем, как его улыбка то появляется, то исчезает в течение вечера. Позже, когда игра упакована и все сидят на полу с банками газировки, Майк ловит себя на мысли: дело не в том, что Лукас и Дастин — не его друзья. Они — лучшие, каких только можно пожелать. Но Уилл… другой. Смех Уилла делает комнату светлее. Тихая улыбка Уилла смягчает даже самые громкие споры. И Майк с тоской, которую он не может объяснить, думает, что если бы кто-то попросил его выбрать одного человека, с которым он хотел бы сидеть за этим столом вечно, он бы уже знал, кого выбрать.