Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Кабинет после урока зельеварения опустел. Альба осталась одна, оттирая с котла стойкие пятна от взрывоопасной смеси, которую она всё же усмирила. Руки дрожали от перенапряжения. В ушах всё ещё стоял гулкий стук собственного сердца, которое в разгар эксперимента колотилось, как бешеное.       «Седьмое свойство паутинника гласит… Нет, восьмое. Чёрт. В каком томе «Продвинутой алхимии» это было?»       Мысли метались, как испуганные птицы, цепляясь за обрывки знаний. Пропасть. Это слово стало её ночным кошмаром. Пропасть между ней и всеми, кто учился здесь с одиннадцати лет. Они могли позволить себе лениво вести конспекты, списывать домашку, устраивать бестолковые шалости. Для них магия была родным языком. Для неё — сложнейшим иностранным, который нужно было выучить за год, чтобы тебя не сочли немой.       Она вышла в коридор, прижимая к груди стопку тетрадей, и увидела их. Группу девочек из разных факультетов. Они стояли у высокого витражного окна, перебрасываясь конфетами «Берти Боттс». Они выглядели расслабленными и непринужденно смеялись. Одна из них, Клэр, с мелодичным смехом ловила летящую конфету ртом. Они говорили о планах на выходные в Хогсмиде, о новых мётлах и угадывали вкус конфет.       И в этот момент из-за поворота вышел Оминис. Он шёл с палочкой перед собой, сосредоточенный на своём маршруте.       — Ой, смотрите, это Гонт! — игриво сказала Клэр. — Эй, Оминис! Правда, что ты можешь услышать песни русалок?       Он остановился, слегка повернув голову в её сторону. На его лице появилось вежливое, отстранённое выражение.       — Между нами и озером — несколько этажей, каменные стены и толща воды. Так что нет. — сухо ответил он.       Девушки засмеялись. Клэр сделала шаг вперёд.       — А как насчёт звука… ну, не знаю… сердечного ритма? — в её голосе зазвучал лёгкий флирт. Она протянула ему конфету. — Попробуй угадать, какая на вкус. Держу пари, у тебя получится.       Оминис на секунду замер, его брови слегка приподнялись. Он не взял конфету, но улыбнулся с выражением лёгкой, усталой терпимости к этому глупому миру зрячих. Он что-то сказал в ответ, тихо, Альба не расслышала. Девушки снова рассмеялись. Он не отстранился и был вежлив. Почти… вовлечён.       Альба застыла, будто её облили ледяной водой. Внутри всё сжалось. Ревность была острой и ядовитой, но хуже было другое — чувство чудовищной несправедливости. Она часами сидела над книгами, доводя себя до мигреней и приступов паники. А они… они могли вот так просто. Смеяться. Флиртовать. Бросать конфеты. И привлекать его внимание такой ерундой. И он… реагировал.       Контроль снова дал трещину. Она почувствовала, как знакомое, липкое чувство паники подползает к горлу. Она резко развернулась и почти побежала к выходу из коридора, прижимая тетради к груди, как щит.       Вернувшись в пустую спальню, она долго сидела на кровати, глядя в стену. Дрожь в руках не проходила. Мысли крутились вокруг одного: «Я упускаю всё. Я зарываюсь в книги, а жизнь проходит мимо. И он… он даже не воспринимает меня как девушку. Только как… подругу».       И тогда, почти в отчаянии, её мысли обратились к тому чёрному кожаному корсету, купленному в Хогсмиде в импульсивном порыве. Она так и не решилась надеть его. Он лежал на дне сундука, как символ какой-то другой, невозможной жизни.       Это была глупая затея. Но это был единственный способ, который её измученный разум смог придумать, чтобы почувствовать себя другой Альбой, которая может вызвать у него интерес и… желание. Чтобы хотя бы на один вечер не думать о себе, как о чудовище.       Надевая корсет перед вечеринкой в крипте, она чувствовала лёгкое волнение и не верила своему отражению. Обтягивающая стройную фигуру драконья чешуя. Выразительная грудь благодаря вырезу и косточкам. Бледная кожа, тёмный макияж и уложенная в идеальную волну прядь. Теперь она видела опасную, сексуальную, чужеродную силу, которую так тщательно скрывала, что забыла о её существовании. И глядя на это отражение, она наконец поняла, чего хочет. Чтобы он почувствовал её. Любой ценой.