Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Каблуки отстукивали по каменному полу беспорядочную дробь. Альба бежала, прижимая к груди мантию. Пальцы впивались в ткань, пытаясь скрыть под ней расшнурованный корсет, холодные металлические застёжки которого бились о рёбра при каждом шаге.       Она нырнула в знакомый поворот, толкнула дверь в душевые для студентов. Пустота, стук капель, запах мыла и влажный кафель под босыми ногами — она скинула туфли ещё в коридоре. Дверь захлопнулась за ней с эхом, отозвавшимся в пустом пространстве. Только теперь она осознала, что очки остались там, в крипте. Мир вокруг расплылся в мягких, нечётких контурах. Без острых граней, которые всегда давали ей ощущение контроля. Теперь всё было как в дурном сне — размыто и страшно.       Спиной прислонилась к холодной кафельной стене. Она дышала, как загнанное животное. Руки дрожали, когда она наконец ослабила хватку на мантии. Ткань соскользнула на пол. Переведя дух, она оттолкнулась от стены и подошла к зеркалу над раковиной, провела ладонью по запотевшей поверхности, стирая влагу. Отражение было жалким. Растрёпанные волосы, размазанная по щеке и подбородку помада. Глаза — полные паники и чего-то дикого, казались чужими. Вырез корсета зиял, обнажая кожу, покрытую легкими розовыми отметинами — следами его губ, его зубов.       Стыд накатил тошнотворной волной. Он видел. Себастьян всё видел. Их развратные действия. Её позор. Но под этим стыдом, под этой паникой, что-то шевелилось. Тёплое, липкое, неудобное. Воспоминание об Оминисе. О том, как его руки, обычно такие сдержанные, так жадно исследовали её. Как губы находили самые чувствительные места. Как она сама… отвечала. Хотела.       Шнуровка разъехалась почти до талии, демонстрируя бледную кожу живота и груди. Она чувствовала, как холодный воздух касается обнажённых участков, и это заставляло её ёжиться.       «Сними это. Сними сейчас же».       Пальцы нашли шнурок. Она потянула, но узел где-то на спине затянулся намертво, перекрученный в пылу страсти… его руками. При мысли об этом внутри сжался тугой ком. Она извивалась, пытаясь дотянуться до спинки, ногти царапали кожу. Она рвала шнурки, шипела от бессилия, бормоча проклятия, но узел затягивался от её же панических движений. В отчаянии она рванула так сильно, что плечо заныло, а с губ сорвался сдавленный звук, не то рыдание, не то ругательство.       Наконец, с ещё одним резким движением, шнур ослаб. Она стянула корсет через голову, сбросила его на пол, где он упал с глухим шлепком. Отшвырнула его ногой, и он угодил под скамейку.       Снимая все остальное, она осматривала в отражении раскрасневшиеся следы на рёбрах, взгляд зацепился за тонкие линии старых шрамов, которые его пальцы… Нет. Не думать.       Она шагнула под ледяные струи душа, не давая себе времени привыкнуть. Альба стояла, задрав лицо к потокам воды, позволяя им смывать помаду, следы его поцелуев, призрачное тепло его рук.       Она провела руками по лицу, шее, потом ниже, обводя влажные контуры груди, повторяя движение его рук, будто пытаясь стереть и эти ощущения. Но кожа отозвалась постыдным наслаждением от её прикосновений. Она стиснула грудь, причиняя себе боль, но пальцы лишь повторяли его жадный захват, вгоняя воспоминание глубже, чем иглы ледяной воды.       И тогда, сквозь леденящий стыд и унижение, пробралось другое чувство — тёплое, влажное, пульсирующее где-то глубоко внутри. Воспоминание о том, как его губы скользили по её шее, как они прижимались телами и дышали в унисон, как всё внутри неё сжалось, когда он сорвал пряжку… Это было постыдно — испытывать возбуждение после такого провала. Но тело не слушалось. Кровь гудела в висках, а внизу живота настойчиво тянуло желание продолжить то, что было так грубо прервано.       Её руки замерли на животе. Дыхание перехватило. Это было неправильно. Грязно. После всего, что произошло. Но тело требовало завершения. Требовало хоть какого-то выхода для этого клубка стыда, возбуждения, ярости и тоски.       «Нет, — прошептала она, но рука уже легла между ног. — Нет, это неправильно».       Прикосновение собственных пальцев к ещё влажной, чувствительной коже заставило её вздрогнуть. Она прислонилась лбом к холодному кафелю, позволяя пальцам повторить путь, по которому шло её воображение, подменяя память на фантазию.       По телу прошлись отзвуки воспоминаний. Жар его кожи в месте их соприкосновения, дрожь, бежавшая по позвоночнику, когда его рот коснулся её груди. Пальцы скользнули выше, лаская чувствительную точку, которая всё ещё пульсировала смутным, настойчивым желанием. Прикосновение было лёгким, испытующим, а затем — более уверенным. Под рокот воды её дыхание стало неровным.       Она представила, что это его рука. Что это он всё ещё здесь, с ней, что дверь не открылась, что Себастьян не видел… Она вспомнила его длинные, бледные пальцы, которые только что исследовали её лицо с такой трепетной нежностью. Теперь, в её воображении, они касались там, где сейчас были её собственные пальцы, двигались с той же методичной, исследующей решимостью. Она постепенно ускоряла темп, пока не стало грубо, отчаянно, остро — ровно так, как было в конце, когда в его движениях появилась жадность.       Волна нарастала быстро, слишком быстро, подпитываясь стыдом и адреналином. Она подавила стон, прикусив губу, пока боль не смешалась с нарастающим удовольствием. В глазах потемнело. Спазм нахлынул, короткий и резкий, почти болезненный, оставив после лишь опустошение.       Она выключила воду, прислонилась к стене. Дрожь от холода теперь смешалась с короткими судорогами оргазма. Она стояла так некоторое время и пустота внутри начала заполняться чем-то тяжёлым и едким. Это была ненависть.       Её тошнило от своего тела — от этой порочной плоти, что так легко потеряло достоинство в угоду низменному удовольствию. Она ненавидела свои руки, только что ласкавшие её так, будто они принадлежали не ей, а той распутной твари, в которую она превратилась. Вода смыла с кожи следы его страсти, но не смыла ощущение собственной грязи. Оно въелось глубже, став частью крови.       «Какая же ты тварь, — прошипел в голове внутренний голос, искажённый до неузнаваемости. — Ты не умеешь чувствовать по-человечески. Ты только имитируешь и портишь всё, к чему прикасаешься».       Она медленно съехала по стене на пол, обхватив колени руками. Полотенце было далеко. Она сидела нагая, мокрая, дрожащая от холода и отвращения к себе.       Параноидальное мышление обострилось в минуту отчаяния. Чувства Себастьяна всегда были слишком очевидны, наверняка Оминис знал. Как лучший друг, он не мог не знать. Себастьян с его пылкими чувствами, одержимостью и склонностью к чёрной магии… Что он сделает с этой болью? Он не будет тихо страдать. Он превратит её в гнев. В месть. Получается, она стравила двух лучших друзей. Пробудила самое худшее, что в них таилось.       Мысленный образ Оминиса наполнял нежностью, которая тут же сдавливала горло удушающей виной. Он был единственным, кто вёл диалог с её истинным «я».       И что она сделала? Использовала его, как инструмент для самоутверждения, заставила стать соучастником падения. Он будет винить себя. За то, что поддался. За то, что предал друга. Она возложила на него этот груз, отняв у него и спокойствие, и честь. Затащила его в свою трясину, теперь он тоже был испачкан и наверняка презирает её.       Она прижалась головой к коленям. Длинные мокрые волосы свисали, как водоросли, закрывая её от мира. В горле встал ком, но слёз не было. Она была пуста. Выжжена. От дрожи смыкались зубы.       Она всё испортила. Безнадёжно и окончательно. С Оминисом теперь не будет, как прежде. Он не забудет того, что было между ними. С Себастьяном всё кончено. Это не та обида, которую можно загладить шуткой или совместной авантюрой.       Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Боль была острой, единственным честным ощущением в этом море гнили. Ей хотелось драть кожу когтями, как это делают звери. Хотелось кричать, но горло было сжато тисками молчания.       Завтра нельзя будет сделать вид, что ничего не было. Друзей у неё больше нет. Она за несколько минут разрушила единственное, что у неё было. И она останется одна. Снова. Как и должно быть для такой, как она. Останутся только стены Хогвартса, учебники, которые она всё равно не успеет одолеть, и эта вечная пустота внутри.       Вставая, она почувствовала, как под кожей, вдоль рёбер, будто шевельнулось что-то холодное и скользкое, будто потустороннее напоминание об Озере.       Может, оно всегда там было? Может, её человечность дала трещину, и наружу полезло то, что скрывалось годами?       Не глядя на отражение, накинула мантию. На полпути к двери она замерла. Взгляд против воли потянулся к корсету под скамейкой. Он лежал, как сброшенная кожа, как версия себя, от которой следовало бы отказаться. Но она не смогла. Шагнула назад, подняла его. Драконья кожа, стянутая серебром, всё ещё была прекрасна в своей угрожающей эстетике. Он был испорчен, искажён её позором — но разве не это делало его теперь по-настоящему особенным? Не украшением для чужого взгляда, а символом её личного падения. Вещью, которую, возможно, стоит сохранить — как талисман, напоминающий о цене иллюзий. Глупая, наивная Альба, которая думала, что новая одежда изменит что-то внутри. Сунув корсет в глубокий карман мантии, она вышла в коридор. Где-то там, в глубине замка, были двое мальчиков, чью дружбу она разрушила. Обратной дороги не было.

***

      Альба пробралась по пустым коридорам в спальню Слизерина. Было поздно, все спали. На её кровати, аккуратно сложенные поверх одеяла, лежали две вещи, которых там не должно было быть. Конверт из плотного, желтоватого пергамента, запечатанный тёмно-зелёным воском с оттиском вороны. И небольшая шкатулка из чёрного дерева, украшенная перламутром.       Сердце Альбы упало. Она узнала этот герб. Это был фамильный знак Врановских. Отец никогда бы не пропустил это письмо. Но он был не в Хогвартсе, здесь его цензура была бессильна.       Дрожащими руками она сломала печать. Буквы были выведены изящным, старомодным почерком. Письмо пахло тиной, сушёными травами и ещё чем-то неуловимо родным.       «Доченька, моя ненаглядная русалочка,       Пишу тебе эти строки, зная, что наконец-то они достигнут твоих глаз без чужих, ревнивых решений. Как бьётся моё сердце, весточка о тебе долетает и до наших глухих мест — что ты в школе, среди своих, что дар твой расцвёл, хоть и запоздало. Как дерево, что пустило корни в каменистую почву, ты проросла сквозь тьму своих первых лет.       Я часто думаю о тебе у нашего старого озера. Вода в нём чёрная, как память о прошлом, но в его глубинах горит жизнь для таких, как мы. Ты чувствуешь его зов, Альба? Чувствуешь, как тянутся к тебе нити той судьбы, что мы с бабушкой начали для тебя, но не успели завершить? Ты не должна бояться этого. Страх — это лишь круги на воде. Но в глубине дремлет твоя природная суть.       Я знаю, отец думает, что в тебе — проклятие, уродство. Западные волшебники, с их правильными книгами и выхолощенной магией, никогда не поймут красоты древних путей. Ты — дитя двух миров, и в тебе живёт дух наших вод, звёзды нашего леса. Ты не чудовище среди людей, драгоценная моя. Ты — иная. И это дар.       В этой шкатулке — подарок для тебя. Там оберег, сплетённый моими руками и заговорённый заклинаниями бабушки. Черный жемчуг добыт со дна того самого озера. Он помнит тебя. Чешуя — от водяной твари, что охраняет наши владения. Ракушка — домик для твоего смятенного духа. Если ты когда-нибудь почувствуешь, что мир людей для тебя слишком тесен, жесток или слеп… если захочешь обрести свою истинную форму, завершить прерванное превращение — возьми его в руки. Сосредоточься. Он поможет тебе услышать голоса сестёр-русалок, наладить с ними связь. Он станет мостом между тем, кто ты есть, и тем, кем ты можешь стать.       Не спеши с ответом. Просто знай, что твоё иное естество не утрачено. Я оставила для тебя нить, что ведёт к нему. И моя любовь — как узор звёзд, неизменна, даже когда ты не смотришь наверх.       Жду. Всегда жду.       Твоя мама,       Марина Врановская.»       Альба не дышала, пока читала. По щекам текли слёзы — по этим редким, неслыханным словам «ненаглядная», «драгоценная». Потом все внутри замерло от ужаса. Каждое ласковое слово было обёрнуто в саван тьмы, каждое «русалочка» звучало как приговор. Это было не письмо, а петля, бережно протянутая из прошлого.       Она уронила пергамент, будто он обжёг пальцы. Её взгляд упал на шкатулку. Медленно, почти против воли, она открыла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежало ожерелье.       Оно было тяжёлым, холодным. Чёрный жемчуг, мерцающий перламутром, будто впитал в себя лунный свет, оправленный чешуёй и серебром, напоминающее извивающиеся водоросли. К нему была подвешена маленькая, изогнутая раковина. Вещь была одновременно прекрасной и отталкивающей.       Альба долго всматривалась. Ей показалось, где-то в глубине памяти что-то шевельнулось. Как эхо. Как зов. По спине побежали мурашки. Она наклонилась ближе к ракушке, внутри мелодично зазвучал едва уловимый шёпот, похожий на плеск воды в пещере. И странное, тягучее чувство, смесь тоски и обречённости, подступило к горлу.       Она захлопнула шкатулку с таким треском, что чуть не разбила её. Сердце колотилось, как птица в клетке. Она хотела швырнуть его, закричать, сбежать. Это было искушение — стать иной, уйти в глубину, где нет ни сложных чувств, ни предательства друзей, ни мучительной учебы.       Но она не бросила. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Бледное лицо без очков, мокрые волосы, глаза, полные страха и смятения. Мостик между мирами. Чудовище, чувствующее себя человеком. Человек, чувствующий себя чудовищем. Два мира — мир боли и страсти, который она создала, и мир тихой, всепоглощающей глубины из её кошмаров — сомкнулись вокруг, оставив её на распутье, более уязвимую и потерянную, чем когда-либо.       Альба спрятала шкатулку с письмом и порванным корсетом на дно сундука, под книги и одежду. Она легла в постель и уставилась в балдахин. Внутри всё было разбито, перепутано, окрашено в цвета стыда, отчаяния и этого странного зова, что манил её в глубину.       «Только тебе решать.» — шептали в голове слова голосом матери.       Но она не знала, что делать. Она только знала, что в подземной крипте остались её очки, конспекты и последние осколки той Альбы, которая пыталась всё контролировать. А кто выйдет из этой комнаты завтра утром — она не имела ни малейшего понятия.