Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Тишина в спальне Слизерина была давящей. Оминис лежал на спине, уставившись в темноту, которая для него ничем не отличалась от света. Но сегодня эта темнота была иной, наполненной образами.       Кожа горела в местах, где она прикасалась. Член налился тяжестью от мысли, как её корсет расходился под его пальцами. Воспоминание было настолько тактильным, что он сжал руку в кулак, будто удерживая призрак. Тело, обычно такое послушное, замкнутое в себе, вспоминало изгиб её талии под своей ладонью, каждый прерывистый вздох у своего уха. Желание было таким острым, что хотелось вернуться, найти её и продолжить. Эта мысль пугала его своей силой и примитивностью. Он всегда считал себя выше этого. Но он хотел её. Со всей ясностью, оставляя место лишь для осознания этого факта. Хотел ощутить её под собой, её резкие вдохи, её ногти, впивающиеся в его плечи. Эта мысль была сладка и от этого вдвойне отвратительна. Она сжигала изнутри, превращая вину в постыдное возбуждение.       И эти два чувства — вина и страсть — сталкивались внутри него, не смешиваясь, выжигая всё остальное. Он пытался отделить одно от другого. Пытался возненавидеть тот момент, стереть его из памяти.       «Что же я наделал?» — этот вопрос бился в висках навязчивым ритмом. Но за ним тут же вставал другой:       «А что, если бы он не вернулся?»       Оминис резко повернулся на бок. Он знал о чувствах Себастьяна. Выслушивал его любовные терзания, давал советы, был в курсе всего. Знал и всё равно позволил случиться этому поцелую. В тот момент все его принципы замолчали, заглушённые звоном сорванной пряжки и её дыханием. Он сделал тихий выбор в её пользу и против друга. Он предал Себастьяна не одним поступком, а десятком молчаливых «да», сказанных себе. Банально и подло.       Его комната была аквариумом, где его вина плавала кругами, ударяясь о стены. Оминис не мог спокойно лежать. Тяжёлое одеяло душило. Воздух в спальне казался спёртым, густым от чужих снов. Он слышал ровное дыхание других мальчишек и знал, что его собственное — прерывистое, неровное — выдаст его всем.       Он нащупал палочку, тихо поднялся и вышел в коридор. Ночной Хогвартс встретил его гулом тишины, нарушаемой лишь скрипом старых балок и шёпотом спящих портретов. Ориентируясь по внутренней карте, Оминис миновал лестницы, повороты, спуск до стеклянных ворот.       Влажный воздух оранжереи обволакивал коконом ароматов: сырой землей, пыльцой, тяжёлым ароматом ночных цветов, которые раскрывались в это время. Он замедлил шаг, палочкой выверяя путь, пальцы скользили по прохладным листьям папоротников. Он сел на каменную скамью, скрытой под ветвями плакучей ивы у пруда с жабами.       Здесь было лучше. Шум крови в ушах немного стих, растворяясь в шелесте листьев, журчании воды и стрекотом насекомых. Он вытянул руку, касаясь небольшого бархатистого листа. Перечная мята, — определил он мысленно. — Успокаивает нервы. Иронично.       В голове снова зазвучал её голос, сдавленный, страстный: «А если… если дать тебе данные?»       Данные. Он горько ухмыльнулся. Да, он получил данные. Текстуру её кожи. Форму её губ. Звук её стона. Он собрал их, как алхимик, и они вызвали реакцию, которую он не мог контролировать. Раньше всё было по-другому. Их дружба строилась на негласном договоре: он принимал её язвительность без обид, а она его слепоту — без жалости. Они обменивались словами и тишиной, как коллеги по несчастью, и ему этого было достаточно. Их союз казался надёжным и понятным.       Но когда это изменилось?       Возможно, в тот день в «Зонко», когда она вскрикнула от боли, столкнувшись с Себастьяном. Он почувствовал тогда не просто тревогу за подругу. Сейчас, на фоне событий, Оминис понимал: это была не дружеская забота, а тихая конкуренция. В тот день он шагнул вперёд, чтобы оттеснить на второй план Себастьяна, который причинил ей боль, присваивая себе право быть тем, кто обращается с ней бережнее.       «Что ты в ней нашёл, Себ? — мысленно обратился он к другу. — Что ты видел, чего я не мог?»       Раньше он думал, что Себастьян влюбился в её остроумие и силу. Теперь Оминис понимал, что, возможно, его друг уловил что-то более простое, недоступное для слепца: её красоту. Её хрупкую фигуру, длинные ноги, это холодное отчуждение. Себастьян видел заманчивый образ, и хотел её завоевать. В этом Оминис был почти уверен — он слишком хорошо его знал. Себастьян говорил о ней с жаром, в котором угадывалась ревность и желание сделать её своей.       Внезапный, едва уловимый шелест по земле заставил его замереть. Его тонкий слух уловил лёгкий, скользящий звук, не похожий на шорох листьев или капли воды. Целенаправленное, волнообразное движение. Он насторожился.       И тут раздался голос. Не человеческий. Низкий, полный шипящих согласных, которые складывались в слова на языке, известном ему с рождения.       «Сссс… Мальчиш-шка… Пахнет грехом и горем… и жас-сс-смином…»       Парселтанг. Язык змей. Язык его предков. Холодная волна страха пробежала по спине. Он не призывал её, не искал. Она приползла сама, привлечённая его смятением, как падальщик на запах крови.       «Уходи.» — выдохнул он на том же языке, чувствуя, как странно вибрирует гортань. — «Я не ищу бесед.»       «Но беседа сама наш-шла тебя. Когда разбивается сердце, его с-слышно даже под землёй.» — Змея, судя по шороху, была невелика. Она обвилась вокруг ножки скамьи неподалёку. Оминис не шевелился. — «Твои иллюзии пали, мальчик… Ты прикрывался моралью, но показал своё ис-сс-стинное лицо. Разве не так?»       «Нет! Это была… ошибка.» — пробормотал Оминис. Слова змеи били точно в цель, обнажая постыдную правду.       «Лжёшь… — довольно зашипела тварь. — Ты взял то, что хотел. Твой дед, ссс… обращал искуш-шение в мощь. В тебе проснулся зверь тёмного наследия. И теперь он скулит от с-стыда.»       «Я не такой, как он!» — чуть не выкрикнул он по-английски, но сдержался, сжав палочку так, что пальцы побелели.       «Ссс… А какой же? Ты предал того, кто тебе доверял… Ради своей слабос-сти… Прикасался к её коже с такой же жаднос-cтью, как твой дед к чужим жизням… Ты ничем не лучше.»       Оминис почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он молчал, затаив дыхание.       «Она пахнет тиной и с-страхом, эта девочка… — продолжила змея, в её голосе зазвучало любопытство. — Её яд проник в твои лёгкие. Он будет выжигать твои вены… и всплывать в каждом с-сне. Разве не ради этого ты украл её тихой поступью друга? Её с-страсть — твоя победа.»       «Заткнись! — вырвалось у Оминиса, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и отчаяние. — Это не победа! Это боль, которую я причинил. И другу, и… ей.»       Шорох усилился. Змея, судя по всему, развернулась и поползла прочь, в глубину оранжереи. Голос снова зазвучал, словно из пустоты.       «Лей свои с-слёзы, мальчик. Но признай: тебе понравилось быть тем, в ком течёт наша кровь. Ты стал взрос-слее за один вечер, чем за все годы в этой каменной колыбели.»       Шорох растворился в ночных звуках оранжереи, оставив после себя лишь давящую тишину и слова, въевшиеся в сознание глубже любого упрёка.       Оминис сидел, парализованный. Змея разобрала его душу по косточкам. Назвала его падение — взрослением. А тёмное наслаждение от власти… наследием. Она была права. Во всём. В нём действительно что-то проснулось в крипте. Он поступил как эгоист. Думал только о себе и той странной близости, которую нашёл в её объятиях.       Он ссутулился, уронив лицо в ладони. Вина, страсть, стыд, эйфория — всё сплелось в тугой, неразрывный узел. Он предал Себастьяна. Он, возможно, использовал уязвимость Альбы.       И хуже всего было то, что, разобрав этот клубок, он с ужасом понимал: его чувства к Альбе были настоящими. Они не родились сегодня. Они тихо зрели в нём всё это время, под слоем дружбы и рациональности. И сегодня они прорвались наружу.       «Что же мне теперь делать?» — беззвучно спросил он в ночную тьму.       Извиниться перед Себастьяном? Какие слова могут закрыть такую рану? «Прости, друг, я увлёкся твоей возлюбленной, но я больше не буду»? Это звучало как насмешка. Отдалиться от обоих? Уйти в тень и позволить им разбираться с последствиями? Трусость. Попытаться… поговорить с Альбой? О чём? О том, что он чувствует? Он и сам этого не понимал. Вожделение смешалось с нежностью, ответственность — с виной, а страх потерять её — со страхом причинить ещё больше боли Себастьяну.       Он запутался. Запутался в своих чувствах к девушке, которую считал подругой и внезапно захотел с непреодолимой силой. Запутался в своей преданности к другу. Запутался в самом себе — в этой новой, тёмной, страстной версии себя, которая испугала его больше всего. Он потерял внутреннюю опору. Все его принципы, его мораль, всё, что он считал правильным, было поставлено под сомнение одним порывом страсти.       Он не знал, как быть. Не знал, что сказать. Не знал, куда идти.       Он поднял лицо, вдыхая влажный воздух. Запах жасмина, призрачный и неуловимый, будто принесённый памятью, снова коснулся его. Альба. Ей сейчас ещё хуже. Она осталась одна, с тем же грузом стыда. И он бросил её. Сначала в крипте, когда позволил ей убежать, а теперь — здесь, утопая в своих страданиях.       Он не может исправить всё. Не может вернуть время. Но он может не допустить, чтобы это падение затянуло всех их в окончательную тьму. Себастьян может быть на опасном пути. Альба — на грани. А он… он всё ещё их друг. Даже после всего.       Оминис Гонт остался среди спящих растений, слепой мальчик в лабиринте собственных эмоций, не находящий выхода. Единственное, что он понимал, — необходимость принять свою вину. И жить с ней. Не пытаться забыть или оправдаться. А нести, как своё новое неизлечимое состояние.