Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Озеро встретило их сыростью и тишиной. Вода казалась застывшей — ни ветерка, ни ряби. Только лёд у берега, потрескавшийся и мутный. Туман стелился на берегу, скрывая противоположный берег, растворяя границы между землёй, водой и небом.       Холод вгрызался в разбитые костяшки и синяки, каждое движение напоминало о драке. Но Оминис готов терпеть любой дискомфорт ради неё. Только на этом жестоком морозе можно было побыть вдвоём, без чужого навязчивого внимания.       — Зачем ты согласилась? — спросил Оминис, когда молчание стало совсем невыносимым.       Альба не ответила сразу. Она замедлилась, но не остановилась.       — Не знаю, — сказала она наконец. Голос был глухим, безжизненным. — Наверное, чтобы не пересекаться с Себастьяном.       — Понимаю.       — Не понимаешь, — отрезала она, но без прежней стали. Скорее устало. — Ты думаешь, я просто боюсь его. А я… я не знаю, что мне делать. Он сказал, что любит меня. Но я не хочу прощать его за то, что он сделал… — она замолчала, от нечего делать пнула какой-то камень. — Я не готова. И не знаю, буду ли когда-нибудь.       Оминис промолчал. Спорить не хотелось — она была права по-своему.       — Я ведь действительно… поверила, что могу быть частью чего-то. — Продолжила Альба. Она оглянулась на горизонт. Сквозь белую пелену едва проступал призрачный силуэт Хогвартса. — Это твой мир. И я здесь чужая. Но у меня были вы. А теперь…       Она не договорила. Оминис слышал, как она сглатывает, как дыхание становится неровным.       — Теперь ты одна, — закончил он за неё.       — Теперь я одна, — эхом повторила Альба.       Она замолчала, и в тишине стало слышно, как дышит озеро — мерно, тяжело, как спящий зверь.       — Он мой друг, — тихо сказал Оминис. — Был. Я не хотел его терять.       — А я хотела? — Альба шагнула к нему, — Я вообще ничего не хотела. Это вы со своим ушибленным эго превратили всё в идиотские разборки. А я… я не желала причинять ему боль, — Она резко остановилась. — То есть, я знала, что он влюблён. — выдохнула она, сдаваясь — Но… ты мне нравился.       Оминис замер. То, что было в крипте — не порыв и не ошибка. Это был её выбор. Он по-прежнему предал друга. Но теперь понимал, что между ним и Себастьяном никогда не было равного старта. Она смотрела на них по-разному. И с этим Себастьяну предстояло смириться. Оминис, переведя дух, встал рядом.       — Ты не должна ничего решать сейчас, — их плечи соприкоснулись, но он не отнял руку. — И я не жду, что ты простишь его. Или меня. Но… мы не обязаны быть врагами.       — А кем мы обязаны быть? — спросила она, не отстраняясь.       Он не нашёл, что ответить. Друзьями? Парой? Незнакомцами? Ни одно из этих определений не подходило для их отношений. Но он не хотел, чтобы она уходила. И не знал, кем ему быть — тем, кто её догоняет, или тем, кто отпускает. Мысли путались, и ни одна не складывалась в ответ, который можно произнести вслух. В какой-то момент она сама сделала шаг и оказалась с ним лицом к лицу. Оминис почувствовал соприкосновение их мантий.       — Я не хочу быть одна, — призналась Альба, и голос её дрогнул. — В тот вечер я хотела тебя. Чтобы ты меня коснулся. Разве это так безнравственно? — спросила она, и в её голосе впервые за долгое время не было цинизма. Только очаровательная уязвимость, что она так тщательно прятала за шипами.       — Для меня — нет, — Оминис ответил мгновенно, без колебаний. Он вдруг выдохнул, и в голосе послышалось что-то похожее на облегчение. — Я уже начал думать, что мне просто показалось. Что я сам это придумал. А ты правда хотела. — Оминис почти неосознанно нашёл её пальцы. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Для меня это было… удивительно. Я был впервые не одинок. По-настоящему.       Она стояла так близко, что он чувствовал тепло сквозь одежду. Её рука всё ещё лежала в его ладони. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и неровно, заглушая даже шум собственных мыслей. И он вдруг понял, что боится отпустить.       — Оминис… — Она шагнула вперёд, где её дыхание смешивалось с его. Теперь она видела каждую ресницу, родинку у уголка его губ. Холод обжигал щёки, но внутри разгоралось желание. Слова кончились. Её губы уже касались его — робко, неуверенно, словно вспоминая. Оминис приоткрыл губы, впуская её язык. Её движения были нежными, и он не мог думать ни о чём. Руки сами собой спустились ей на талию, притягивая ближе. Она ответила тем же — осторожно, неумело, но с жадностью, которую не могла сдержать. Мир вокруг потерял все очертания. Запах лаванды и зимы смешался с жасмином.       Поцелуй стал глубже, настойчивее. Она приподнялась на цыпочки, обвила руками его шею, он чувствовал, как её пальцы слегка оттягивали волосы на затылке. Руки блуждали по её спине, по изгибам талии, сжимая ткань мантии, будто пытаясь понять её фигуру через одежду, дополняя старые воспоминания новыми деталями. Её напряжённое тело обмякло в его руках, растворившись в этом натиске. В этом поцелуе была вся тоска, все невысказанные чувства. Их доказательство, что эта связь, порождённая в позоре, реальна.       Оминис отстранился, слегка оттянув зубами её нижнюю губу. Дыхание спуталось, стало общим, горячим и влажным в морозном воздухе. Его руки стянули ткань с её плеч. Мантия сбилась на локтях, открывая воротник рубашки под вязаным кардиганом. Он нащупал первую пуговицу.       — Давай я, — шепнула она, накрыв его ладонь своей.       Он слышал, как она торопливо расстёгивала пуговицы, как ткань разошлась, открывая кожу. Он провёл ладонью по ключице. Нащупал холодный металл её ожерелья и скользнул дальше, к теплу её тела. Прижался губами к шее — жарко, влажно, почти болезненно, оставляя розовые отметины, которые тут же остывали на морозе. Провёл языком по тому месту, которое помнил ещё с того вечера, и она застонала от нахлынувшего спазма, вцепившись в его плечи.       Следующий поцелуй нашёл впадину между ключицами, затем спустился ниже, к ложбинке груди. Дрожащие пальцы нашли следующие пуговицы. Он оторвался от неё на мгновение, когда начал расстёгивать их — медленно, неуклюже. Пальцы не слушались. Он хотел её так сильно, что не мог сосредоточиться. Когда последняя пуговица поддалась, рубашка раскрылась полностью. Он провёл ладонью по её боку. Кожа была ледяной, но под его руками становилась горячей. У него перехватило дыхание от того, какая она мягкая и податливая. Он коснулся края её груди — и замер.       — Альба, — прошептал он, прижимаясь губами к её уху, и его горячее дыхание обожгло её кожу. — Ты… ты такая…       — Да… — голос сорвался на стон, когда он обхватил её грудь ладонью — осторожно, почти робко. Его большой палец провёл по соску, и она охнула, запрокинув голову. — Да, продолжай. — выдохнула она и прижала его ладонь к себе сильнее, направляя.       Но он уже не мог остановиться. Его пальцы мяли её грудь, оттягивали сосок, гладили, сжимали, и он вдруг понял, что сходит с ума от того, как она выгибается, как дышит, постанывает у его губ.       Её руки метнулись вниз, к его пояснице, залезли под свитер. Она скользнула ему под рубашку, коснулась кожи груди, провела по ключицам. Всё его тело напряглось в ответ, сердце билось быстро и громко. Она задержалась, изучая его торс на ощупь. Он был худым, но жилистым, под кожей чувствовались мышцы, напрягшиеся от каждого её прикосновения. Он издал сдавленный стон, когда она пригладила его, и это зажгло в ней новую волну желания.       Пальцы скользнули вниз по прессу, остановились на ремне. Он ощутил, как становится тяжелее дышать. Альба колебалась мгновение, но продолжила движение — до пуговицы его брюк и ниже, чувствуя через ткань, как он напряжён. Оминис замер, не в силах вдохнуть. Горячая волна прокатилась по всему телу. Он втянул воздух сквозь зубы, когда она сжала его сквозь штаны. Неловко, неумело — но он выгнулся ей навстречу.       — Скажи, если… — начала она, но не договорила — он перебил её, снова накрыв её губы своими. Грубо, почти отчаянно, потому что он не мог больше ждать, когда она продолжит.       Дрожащими пальцами расстегнула пряжку ремня. Прозвучал лёгкий звон металла. Она спустила ткань и проскользнула внутрь, обхватив его член — тёплый, гладкий. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, и он дёрнулся вперёд всем телом, прижимая её к себе ещё сильнее. Внутри всё сжалось от любопытства и возбуждения, что разливалось внизу живота. Она не знала, как правильно. Ладонь двигалась по-девичьи неуверенно, пробуя на ощупь.       — Альба… — его дыхание сбилось окончательно, когда она провела пальцем по влажной головке, размазывая влагу. Внутри пульсировало, нарастало. Ему было стыдно, но стыд тонул в этом всепоглощающем ощущении. — Осторожнее… я…       — Я знаю, — прошептала она и замедлила движение, почти лаская. — Я тоже… не хочу останавливаться.       Одной рукой он продолжал удерживать её за талию, другой скользнул по бедру, нащупал пуговицы брюк. От волнения не мог справиться с первой же. Он не стал возиться — рванул ткань и пуговицы поддались. Холодный воздух коснулся её кожи, но он тут же прижался к ней, согревая. Ладонь накрыла её оголённый живот, спустилась ниже. На этот раз он двигался увереннее, и она поняла, что он наконец перестал сомневаться.       Под тканью уже было горячо и влажно. Его пальцы скользили между складками, раздвигая их. Она не знала, чего ожидать, и на мгновение испугалась. Он медленно ввёл в неё палец. Чувство было таким непривычным, что она не понимала — больно ей или приятно. Оминис замер, ощущая, как она сжимается, как тесно и скользко внутри. Он начал движение — медленно, глубоко, входя в неё на всю длину.       — Оминис… — простонала она, и сжала его член чуть сильнее. — Ты… ты делаешь это так… — она не договорила. Громкий, неприличный стон сорвался с её губ, когда он ввел второй палец. Острая, неожиданная боль пронзила низ живота, но она не отстранилась. Сама ускорила движение, сжимала, ласкала. Он подстроился под темп, пальцы скользили внутри неё глубже, быстрее. Чувствовал, как она начинает привыкать и расслабляться. Она уже не сдерживала стоны. Они раздавались в тишине озера, и он подхватывал их ртом, заглушая поцелуями, больше похожими на укусы.       Тело стало непослушным, каждый толчок отзывался нарастающим напряжением. И в этот момент, когда всё внутри сжалось в ожидании падения — Оминис вдруг отстранился. Он сделал это резко, грубо. Холод заполнил пространство между ними, которое только что было наполнено жаром.       — Нет, — выдохнул он. Губы были распухшими, дыхание сбитым. — Это… это неправильно.       Альба стояла перед ним — растрёпанная, с расстёгнутой рубашкой, с пылавшей кожей от его прикосновений. Внутри всё ныло и требовало завершения. Только что они были единым целым. А теперь он отнял у неё то, что почти случилось.       — Что?.. — собственный голос показался чужим. Она непонимающе смотрела на него, сбитая с толку, и не знала, куда деть руки.       — Я не могу так с ним, — просто ответил Оминис. — Он мой друг. Я не хочу обманывать его снова. И он… он любит тебя, Альба.       — Но я не люблю его! — вырвалось из неё, почти зло. Ей вдруг стало стыдно, будто она стала героиней вульгарного романа.       — А меня? — спросил он прямо. — Ты любишь меня?       Она опешила. В горле встал ком. Вопрос застал врасплох, и она была совершенно не готова на него ответить. Чувства к нему были как большая смесь противоречивых бесконтрольных эмоций, которые пустились на самотёк. Альба не нашла, что ответить. Потому что внутренний голос всё время шептал, что она не создана для этого.       Оминис счёл её молчание как ответ. Этой заминки было достаточно, чтобы наконец подтвердить то, что он всегда знал. Она не уверена в своих чувствах. А он не был тем, кого выбирают. Он был тем, кто оказывается рядом, когда выбора нет.       — Я понял, — Оминис разочарованно выдохнул. Он поправил свою одежду — резкий, отстранённый жест. — Я не буду мешать. Выбирай его или себя. Но… не меня. Больше не меня. Прости.       — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Что ты сказал?       — Ты слышала, — Он скрестил руки, отвернулся. Его профиль был строг и непреклонен. — Я отступаю. Не буду… стоять между вами. Это лучшее, что я могу сделать. Для всех.       «Для всех». Как будто она была частью этой «всех». Он говорил о Себастьяне и их мужской солидарности, исключая её. Недавно она была готова узнать, что такое быть с кем-то по-настоящему. А он не спросил, что ей нужно. Он просто решил. Будто её чувства не имели значения. Недоумение сменилась яростью. Она начала застёгивать брюки, поправлять мантию.       — Нет, — выдохнула она, голос дрожал от подступающих слёз. — Нет, ты не можешь просто… решить за нас обоих! Ты не имеешь права!       Она сделала шаг, но оступилась и лёд у берега хрустнул под её каблуком. Попыталась вернуть равновесие, но вторая нога провалилась глубже, вода просочилась в ботинок.       — Я просто… я не знаю, как иначе. — Оминис развёл руками, игнорируя этот звук треска. — Это аморально по отношению к нему. И я не хочу быть тем Гонтом, которым меня всегда считали.       — А как же я? — теперь её голос дрожал от нарастающей паники. Она сделала ещё неровный шаг и прозвучал всплеск. Ледяная вода обняла её щиколотки, проникла сквозь ткань. — Ты думал о том, что я чувствую? Или тебе так проще? «О, я всего лишь жертва коварной соблазнительницы!» Это трусость, Оминис!       Ещё шаг. Вода достигла колен. Холод парализовал, но ей было всё равно.       — Ты ошибаешься! — Его голос наконец сорвался, в нём прорвалось отчаяние. Он всё ещё стоял на месте, кулаки сжались. — Ты говоришь так, будто у нас есть выбор! То, что ты хочешь — приведёт к последствиям. Я должен поступить правильно, разве ты не понимаешь?       Она погрузилась до бёдер. Ледяная вода пронзила тело до онемения, вызывая агонию — такую же, что творилась внутри.       — Я вижу, что ты боишься! — она повысила голос, эхо отразилось от застывшей поверхности озера. Вода была уже по пояс, давила на рёбра. Кожа посинела, зубы стучали от крупной дрожи. — Тебе проще сбежать, чем быть… быть со мной! И называешь это благородством!       Он хотел возразить, но не смог. Её слова обнажили правду, которая ему не нравилась. Растерявшись, он не нашёл, что ответить — вместо этого покачал головой, будто она сказала глупость. Оминис решил стоять на своем, веря, что поступает по-взрослому. Даже если на деле просто испуганный подросток, который не знает, как иначе.       — А ты? — Обратился он, обвиняя в ответ. — Что ты делаешь сейчас? Пытаешься утонуть в озере, чтобы доказать мне? Это шантаж, Альба.       Она замолчала. Глаза, полные слёз, распахнулись от ужаса. Словно впервые осознала, где стоит. Она не помнила, как добралась сюда. Ярость сменилась нарастающей паникой.       — Не подходи, — сказала она, хотя он и не собирался. — Я… я сейчас выйду.       Но она не двинулась. Вода обнимала её, как давно забытая, холодная мать. Слух уловил ласковый шёпот плеска воды.       Туман сгущался вокруг, скрывая берег, Оминиса. Его фигура растворилась в белой пелене, оставляя её одну. Она посмотрела на свои руки, погружённые в воду, и не узнавала их. Родное тело казалось чужим, не подчинялось воле. И привело её на верную гибель. Внутри всё окончательно сломалось, унося с собой последнюю надежду на спасение из этого кошмара. Теперь она понимала: она уже не уйдёт.       Альба стояла на скользком илистом дне, и тяжесть воды тянула вниз. Онемевшие пальцы нащупали на шее маленькую раковину оберега. Она сжала её в ладони. Ракушка отозвалась странным теплом. Тихий напев пульсировал в висках, и что-то в утробе подчинялось ему. Тот навязчивый шёпот в голове, который она прогоняла все эти недели, стал громче: «Твоё место здесь. В глубине.»       Альба медленно, будто в трансе, отвернулась от берега, и посмотрела на озеро. Её пустой взгляд был прикован к этой чёрной глади. В ней отражалось небо, но это отражение было обманчивым — оно вело вниз, в тишину. Туман над водой колыхнулся. Прямо перед ней, в паре метров, вздыбилась рябь. Не от ветра. От чего-то длинного, гибкого, мелькнувшего под поверхностью. Хвост. Сердце в груди сжалось от первобытного ужаса, но она не могла оторвать взгляд.       Вода перед ней заволновалась сильнее. И тогда она увидела. На дне, сквозь толщу воды, в зарослях тёмных водорослей, искажённое тенями и туманом, на неё смотрело лицо. Бледное, почти сияющее в подводном мраке. Длинные пряди волос, похожие на чёрный шёлк, колыхались вокруг. Бездонные, мёртвые глаза, что преследовали в кошмарах, затягивали в свою тьму.       Альба не могла пошевелиться. Паралич сковал тело и волю. Плавно, без единого всплеска, фигура из глубины приблизилась к ней. Протянула к ней бледные руки с перепонками между пальцев, коснулась её талии сквозь промокшую ткань. Прикосновение было холодным, как сама смерть, но обманчиво ласковым. Пальцы скользнули по спине, заключая в объятия, сжимая плоть с властной, но скрытой силой. Другая ладонь легла у её груди прямо над сердцем, чувствуя его бешеный ритм. Альба вздрогнула, из губ вырвался слабый стон.       Русалка притянула её ближе. Пальцы сомкнулись на шее, потянулись к подбородку. Их лица оказались совсем близко. Острые ногти впились в щёки, заставляя смотреть в эти пустые глазницы. В них была тоска и странная нежность.       «Оставь боль, — она улыбнулась, обнажая ряд мелких, острых зубов. — Вернись к нам. В наш омут».       Слова прозвучали внутри головы. Её мелодичный голос обещал забвение, абсолютный покой. Забрать огонь стыда, выжечь память о его губах. Увести туда, где нет этой боли.       Альба будто сама потянулась к ней. Ноги оторвались от илистого дна. Вода сомкнулась над её плечами, поглотила собранные в хвост волосы. На секунду её голова ещё светлела под поверхностью, а потом… она исчезла. Не было всплеска, не было борьбы.       Давление обняло её со всех сторон, заглушив все смятенные чувства. Холод, сначала обжигающий, стал странно комфортным. Он проникал внутрь, замораживая бьющееся в истерике сердце. Веки сами начали смыкаться. В последней вспышке сознания ей показалось, что это и есть та самая любовь, которую она так искала.       Оминис стоял на берегу, сжав палочку до белых костяшек. Он слышал их последний обмен репликами, замешательство в её голосе, плеск воды. Потом… тишина.       Сначала он подумал, что она просто замерла, пытаясь взять себя в руки. Он ждал звук шагов, выходящих из воды, тяжёлого дыхания. Прошло десять секунд. Двадцать.       Тишина была неправильной. В ней не было даже природных звуков. Будто сама вода затаила дыхание. От нарастающего беспокойства внутри все сковало. Она долго не возвращается.       — Альба!       Ответа не было. Только эхо его собственного голоса бесцельно раздалось над водой.       Паника, ударила в виски. Он бросился вперёд, встал у кромки воды, прислушиваясь к тому месту, откуда доносился её голос. Он не знал, как далеко она зашла. Не знал глубины.       — Альба, ответь! — его голос сорвался.       Тишина.       Он заметил, как воздух стал гуще, влажнее, в нём зазвучал неслышимый для зрячих низкий гул, от которого поднималась волна страха. Он ощущал его кожей, как приближение грозы. Ногами почувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию в воде. Что-то неестественное и сильное перемещалось там, в глубине. И запах… запах изменился. К привычной сырости примешались гниющие водоросли и тошнотворный запах мертвечины, что поднялась со дна.       Что-то забрало её.       Оминис рванул в озеро. Вода жгла ледяными иглами, но он не чувствовал ничего, кроме паники. Он двигался вперед, руками разгребая воду, пытаясь найти её среди скользких водорослей. Одежда тяжелела, тянула на дно. Он кричал её имя, уже не надеясь на ответ.       Оминис вскинул палочку над головой.       — Revelio! — Заклинание охватило пространство, обнажая то, что скрывалось за пеленой. Аура в глубине озера была чужеродной, не принадлежащей этому миру и отдалённо напоминала ему холод призраков Хогвартса. Он понял, с чем имеет дело. Это не местная озёрная тварь. А нечто потустороннее, что не должно быть здесь. Оно нарушало законы природы так же, как сама тьма, из которой явилось.       — Accio! — Крикнул Оминис, направляя палочку в воду. Световой всполох схватился за капюшон Альбы, но существо крепко удерживало её.       — Relashio! — Заклинание утонуло в глубине, взметнув фонтан брызг, но хватка не ослабла. Оминис понял. Обычная магия тут бесполезна.       Альба уходила всё глубже. Он замер на мгновение, закрыв глаза. И тогда он вспомнил обрывки знаний, услышанных в детстве от старших родственников. У Гонтов были свои способы против нежити.       Оминис не думал о последствиях. О том, что тёмная магия оставит след на его душе. Он думал только о ней.       Он поднял палочку, прицелился в узел сгустившейся тьмы перед собой и произнёс заклинание, которое клялся никогда не использовать:       — Moriuntur in profundis-s… — прошипел он на парселтанге, и его голос был низким, полным резонирующей силы, от которой вибрировало пространство. — … s-s et lux-s eorum non revertetur!       Волна мертвенно-зелёного света разлетелась кругами, разбивая тонкий лёд у берега. Туман разорвало. Вода вокруг закипела, пробиваясь сквозь защиту нечисти.       И из глубины донёсся резкий, пронзительный визг, похожий на скрежет металла. Свет погас так же резко, как вспыхнул. Магическое давление ослабло. Узел тьмы распустился. И в следующий миг — тишина. Обычная, без гула и вибрации. Озеро снова стало просто озером. А вода — просто ледяной, мутной водой.       Желудок скрутило, к горлу подкатила тошнота. Сквозь эту дурноту пробивалась странная эйфория от тёмной силы. Это чувство было неправильным, отвратительным. Оминис стиснул зубы, прогоняя наваждение.       Недалеко он услышал всплеск. Бульканье, потом кашель, потом хриплое, рваное дыхание.       — Альба!       Не раздумывая, Оминис бросился на звук. Его руки наткнулись на безвольное тело. Он обхватил Альбу вокруг талии и вытянул на поверхность с рывком, на который, казалось, не было сил. Она была тяжёлой от мокрой мантии и тянула их на дно. Оминис отчаянно грёб в сторону, где ноги касались скользкого дна, ища путь к берегу.       Спотыкаясь, почти падая, выволок её на берег. И рухнул рядом, задыхаясь, трясясь от холода и ужаса.       Альба зашлась в кашле, содрогаясь всем телом. Изо рта текла вода. Оминис прижал её к себе — просто чтобы убедиться, что она здесь, что он не опоздал.       — Ты жива, — прошептал он устало, и эти слова прозвучали как молитва.       Альба не отвечала. Она только дышала, прижимаясь к нему. Кожа была ледяной. Вода стекала с её ресниц, как слезы. Но грудь слабо вздымалась.       — Ом… — она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.       — Не говори. Просто дыши.       Его руки растирали её замёрзшие пальцы, пытаясь хоть как-то согреть. И вдруг он замер. Между пальцами выступали склизкие складки, будто она отрастила перепонки. Её кожа была другой. Гладкой, но с едва ощутимой, неестественной текстурой, которая не походила на человеческую. Словно под слоем кожи проступала чешуя — мелкая, плотная, как у рыбы.       Сердце пропустило удар. Он попытался убедить себя, что это просто грязь. Что ему показалось.       Он медленно потянул руку выше, нащупал воротник её рубашки и случайно наткнулся на оберег. Изначально он не обратил на него внимания, когда целовал её шею. Пальцы коснулись ракушки — и он вздрогнул. Энергия совпадала. Только что он чувствовал нечто подобное от той твари. Та же чужая, потусторонняя природа, от которого стынет кровь.       Ему вспомнился шёпот змеи в оранжерее: «Она пахнет тиной и с-страхом, эта девочка…». Теперь он догадывался, что это значит. И это его пугало. Бессознательное погружение в озеро, обсессивная любовь Себастьяна, эта чешуя и ракушка — всё это складывалось в образ, в который он боялся поверить. Оминис задвинул эти мысли подальше.       Он нащупал застёжку. Одно движение — и цепочка разомкнулась. Он сунул оберег в карман своей мантии, чувствуя, как холодное прикосновение раковины обжигает ладонь.       — Это не должно быть на тебе, — сказал он тихо, но твёрдо.       Альба слабо вздохнула, её рука дёрнулась, будто ища пропажу, но тут же бессильно упала.       — Ш-ш-ш, — его тёплое дыхание коснулось её лица. Оминис прижал её крепче, пытаясь согреть. Гладил по мокрым волосам, и говорил прямо, но голос дрожал. — Я не знаю, что она тебе нашептала. Но это ложь. Все их слова — это ложь. Ты не уйдёшь к ним, — прошептал он, скорее себе, чем ей. — Не позволю.       Туман понемногу рассеивался, открывая чёрную гладь озера — спокойную, пустую, будто ничего и не было.       Он глубоко вздохнул, собрав остатки сил. Осторожно поднял её на руки и прижал к своей груди. Она была безвольная, как кукла.       — Держись, — тихо сказал он. — Просто держись.       И понёс её к замку. Через мощённый двор, по пустынным коридорам с редкими прохожими.       В больничном крыле мадам Чиррей вскрикнула при виде них — мокрых, замёрзших, с синяками от ушибов. Оминис, не выпуская Альбу из рук, только покачал головой на её вопросы.       — Озеро, — коротко бросил он. — Она упала. Я вытащил.       Его тон не оставлял места для обсуждений. Он помог уложить Альбу на ближайшую койку. Мадам Чиррей, ворча, накинула на неё одеяло и начала готовить зелье. Другая целительница занялась Оминисом, и только когда его на минуту оставили в покое, он отошёл к стене и медленно съехал на пол. Он сидел, уткнувшись головой в колени, слушая, как мадам Чиррей возится вокруг койки, как Альба тихо ворочится от жара.       Между ними лежало признание, скреплённое тёмной магией и оборванное почти смертью. Они были влюблены. Но эта любовь была похожа на ядовитое растение, проросшее сквозь трещину в могильной плите. Они не могли быть вместе. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что реальность не оставляет им выбора.