Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Холод в этот декабрьский день был особенно злым. Без снега и ветра — лишь пробирающая до костей колючая стужа. Прозрачный туман бродил по территории, окутывал башни, скрывал горизонт и делал знакомые тропинки чужими. Сквозь эту пелену едва пробивались огни замка — призрачные, размытые, словно весь мир выцвел и потерял очертания.       Лестницы, ведущие к мощёному двору, были вырублены между башнями. По бокам застыли статуи оленей, покрытые инеем, а на площадках темнели лавочки, на которых никто не сидел в такой холод. Себастьян примостился на верхней ступеньке, вытянув ноги, и смотрел на свои костяшки — разбитые, распухшие, с запёкшейся кровью. Губа тоже саднила, он то и дело слизывал медный привкус, злясь всё больше.       Выходной день тянулся липко и бессмысленно. Обычно в субботу они с Оминисом навещали Анну в Фелдкрофте. Он даже придумывал, как познакомит сестру с Альбой — чтобы Анна увидела, что он не один в поиске лекарства, что у них есть кто-то ещё. Теперь эти планы рассыпались, как и всё остальное.       Он не нашёл рецепт. Месяцы ушли впустую. И сейчас он сидит здесь, вместо того чтобы быть рядом с Анной. Вина жгла изнутри сильнее разбитых костяшек. Он сжал кулак, и боль приятно отозвалась. Хоть что-то настоящее.       Драка с тем гриффиндорцем была быстрой и беспричинной. Тот что-то обсуждал с друзьями, громко рассмеялся, и Себастьяну показалось, что смеются над ним. Внутри и так всё кипело, он врезал, даже не подумав. Их не успели разнять — какой-то недалёкий идиот применил на них «Depulso» и обоих отбросило в разные стороны.       Теперь у него болели суставы, во рту был привкус крови, а в душе — тяжёлое чувство полной, беспросветной никчёмности.       История, которую Клэр Эшворт разнесла по школе, потеряла скандальный привкус «кто с кем спит» и превратилась в драму с любовным треугольником, предательством и угрозами. По рассказам, Гонт «совсем с катушек слетел из-за этой Берг» и готов стереть в порошок любого, кто к ней приблизится. Теперь Альбу старались обходить стороной — за ней маячила тень поклонника.       Со временем на смену сплетням пришло равнодушие. Но для Себастьяна всё обернулось иначе. Его выставили жалким брошенным мальчиком — в дополнение к образу сироты. Объектом унизительного сочувствия. «Бедный Саллоу, у него совсем никого не осталось». Эта жалость злила его больше, чем открытая ненависть.       Он провёл языком по рассечённой губе и поморщился.       — Чёрт бы вас всех побрал, — прошептал он в пустоту, и пар вырвался изо рта белым облачком.       Он уже собирался уходить, когда краем глаза заметил внизу мощёного двора какое-то движение. Сквозь ватную пелену проступал фонтан с нефритовой статуей окками, изогнувшейся в вечном прыжке. На бортике сидел Оминис, лицом к Чёрному озеру — всё равно что в пустоту.       Себастьян нахмурился. Месяц они избегали друг друга. Всё это время он прокручивал в голове их отношения — от первых совместных обедов до того вечера в крипте. И каждый раз внутри поднималась волна гнева, тоски и стыда. Но сейчас, глядя на одинокую фигуру в тумане, он вдруг понял: он не мог больше молчать и делать вид, что Оминис для него пустое место. И не мог позволить себе отступить, даже если война уже проиграна.       И это разозлило Себастьяна ещё сильнее. Он хотел, чтобы тот заплатил за предательство, у которого даже нет оправдания.       — Чёрт, — прошептал он и, не дожидаясь, пока передумает, встал.       Колени затекли, костяшки саднили, губа ныла. Он чувствовал себя разбитым, нелепым и злым. Но именно это толкало его вперёд, вниз по лестнице, к бывшему лучшему другу. Он шёл быстро. Каждый вдох резал лёгкие — словно внутрь насыпали битого стекла. Но внутри горело сильнее любого мороза.       — Гонт, — окликнул он, не дойдя пары шагов.       Оминис сидел неподвижно, его светлые волосы казались почти серебряными в свете зимнего дня. Палочка лежала рядом на камне. Он едва повернул голову, будто знал, что Себастьян придёт. И в его спокойствии было что-то такое, отчего сильнее сжались кулаки.       — Саллоу, — голос Оминиса звучал ровно, без тени прежней теплоты. — Давно не слышал тебя.       Себастьян шагнул ближе. Вокруг ни души — только их присутствие нарушало безмолвную завесу.       — Давно, — ответил он и понял, что не знает, с чего начать. Обвинять? Требовать ответов? Или просто врезать, как тому гриффиндорцу? — Надо поговорить. Серьёзно.       Оминис замер. Себастьян стоял, нависая над ним. Напряжённое молчание затянулось. Каждый не знал, чего ожидать от другого.       — Ну? — первым не выдержал Себастьян, голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Скажи что-нибудь. Скажи, что это была ошибка. Облегчи мне душу, Гонт.       Оминис молчал. Себастьян уже собрался повторить, когда тот тихо выдохнул:       — Не могу.       — Почему? — Себастьян шагнул ближе. Невозмутимость Оминиса раздражала, и ненависть начинала прорываться наружу. — Потому что Мистер Безупречность не делает ошибок? Или потому что ты просто… трус?       Последнее слово эхом отразилось от каменных стен. Задело Оминиса где-то глубоко, но он не дал Себастьяну то, чего он хотел. Внешне он был изящен, но мысли метались, не давая сформулировать лучший ответ для честного диалога. Он много раз представлял, как будет извиняться. Но реальность не идеальна, и что-то не давало ему уступить.       — Не знаю, — Оминис качнул головой, игнорируя провокацию. — Я… не знаю, что было правильно. До сих пор.       Себастьян опешил. Он ожидал чего угодно, но не этого жалкого оправдания собственной низости. Внутри всё закипело.       — Отлично. Просто замечательно. — Себастьян зло рассмеялся. — Ты испортил всё к чёртовой матери, а сам «не знаешь»? Признай, что ты просто воспользовался моментом. Что тебе было плевать на меня!       Оминис напрягся, пальцы сжались на мантии. Его обвинения обнажили рану, которую он нёс с того вечера. Прежняя боль взяла верх. Он понимал, что делает ошибку, проявляя уязвимость. Но иначе не сможет дальше так жить.       — Я понимаю, почему ты так думаешь, — искренне сказал Оминис. — Потому что я тоже всё потерял…       — Не тебе жаловаться! — перебил Себастьян. Голос сорвался, стал выше, почти жалким. — Ты получил, что хотел. А я…       — «Что хотел»? — Оминис поднял голову, и в его невидящих глазах мелькнуло что-то острое, но тут же погасло. — Я не хотел. Это… случилось. И я не могу… не могу заставить себя жалеть об этом. Но это не значит, что я не…       Он замолк, не закончив. Эмоции вышли из-под контроля. Он понял, что сказал лишнее и сознался в том, что скрывал от самого себя. Он не жалел, потому что она значила для него больше, чем он готов признать.       — Не жалеешь? — переспросил Себастьян, и в груди разлилась ярость быстрее, чем он понял смысл сказанного. Он резко шагнул вперед и ткнул Оминиса в плечо, тот от неожиданности поднялся. — Ты сидел и слушал, как я страдаю, да? — ещё толчок, сильнее. — А сам ждал своего часа!       — Я не…       — Не ври! — Себастьян толкнул его в третий раз, заставляя отступить от фонтана. — Ты знал, как я к ней отношусь. Знал, что я… что она мне… — он запнулся, затем рявкнул: — И всё равно полез!       Оминис молчал, стиснув зубы. Его терпение трещало, но он не сопротивлялся, давая ему вволю выговориться. Сердце кровоточило, но он пытался выдержать эти оскорбления.       — И ты… ты, — толчок, — ты лапал её! Целовал! — ещё толчок, и ещё. Себастьян уже не контролировал силу. — Решил, что слепому парню тоже надо что-то перепасть, раз уж она сама напрашивается?       Последняя фраза достигла цели, уязвила гордость до самого основания. Себастьян перешёл черту. И в груди вскипело то, что он пытался подавить всё это время.       — Не смей, — прошипел он, и в голосе зазвучало что-то низкое, опасное. — Не смей так о ней.       — А что? Правда слух режет? — Себастьян оскалился, но не успел договорить. Оминис резко подался вперёд и толкнул его в грудь — так, что Себастьян едва удержал равновесие.       — Ты думаешь, ты лучше? — голос Оминиса сорвался на хрип. Он больше не мог сдерживать правду, которую умалчивал ради мнимого примирения. — Это ты распустил слухи. Ты подумал, каково ей будет? Нет, тебе было плевать.       — Да как ты…       Оминис снова толкнул его, жёстче. — Ты отодвинул меня задолго до того. Думаешь, я не понимал, зачем ты со мной возишься? Ты меня использовал, как проходной билет в библиотеку предков!       — Не смей…       — Заткнись! — крикнул Оминис и в третий раз толкнул Себастьяна так, что тот чуть не споткнулся о бортик фонтана. — Она выбрала. И меня бесит, что ты не можешь этого принять!       Себастьян выпрямился, в глазах вспыхнуло бешенство.       — Выбрала? — рявкнул он и бросился на Оминиса с кулаками.       Он врезал ему в грудь, сбивая с ног. Оба рухнули на брусчатку. Себастьян сверху, замахнулся — раз, другой. Оминис прикрывал лицо, уворачивался, но пропустил удар в скулу.       — Это тебе за Альбу, — прорычал Себастьян, занося кулак снова.       Оминис почувствовал движение — перехватил руку, вывернул и ударил локтем в ответ. Себастьян охнул, хватаясь за висок.       — А это — за травлю над ней, — прошипел Оминис, поднимаясь на ноги.       Себастьян вскочил следом. Они сходятся снова — короткие, грязные удары, без заклинаний, без правил, не замечая ничего вокруг. Они не услышали быстрых, лёгких шагов.       — Protego! — прозвучал резкий, отточенный голос.       Между ними вспыхнул невидимый щит, волной отбросив обоих в стороны. Себастьян откатился к фонтану, Оминис упал на спину. Альба стояла над ними, тяжело дыша, палочка направлена то на одного, то на другого.       — Вы… оба… — голос её дрожал от ярости. — Вы что, рехнулись? — Она смотрела на них попеременно, прожигая насквозь. — Вам нужны зрители для этого цирка? Могу сбегать, созвать всю школу.       Себастьян, потирая бок, поднялся на ноги. Его ярость, направленная на Оминиса, нашла новый фокус. На ту, с которой всё началось.       — Ты, — зарычал он, вытирая кровь с разбитой губы. — Все из-за тебя!       Она даже не вздрогнула. Только сжала палочку сильнее.       — Прекрати, Себастьян. Ты не в себе.       — Не в себе? — он горько рассмеялся. — О да, я не в себе. С тех пор как ты появилась, я всё время не в себе!       До этого момента он избегал её, пытался выкинуть из головы, убеждал себя, что она не стоит его страданий — но каждое её появление врезалось в память, как раскалённое клеймо. И теперь всё, что он копил месяц — всё это рвалось наружу. Ему хотелось уничтожить её, заставить увидеть, как он горит и разрушается, пока она сияет где-то вдали. Он сделал шаг к ней. Глаза горели, голос срывался — уже не злость, а что-то отчаянное. Альба смерила его ледяным взглядом, но он не остановился.       — Ты пришла — и всё пошло прахом. Мои мозги, мои нервы. Мои чёртовы планы! — он зарылся пальцами в лохматые кудри, как обезумевший. — Я ради тебя на всё был готов. Всё время о тебе думал. А ты… ты плевать хотела на мои чувства!       Он шагнул ещё ближе. Оминис, игнорируя боль, поднялся, готовый вмешаться, если потребуется. Но он затих, прислушиваясь к словам Себастьяна.       — И знаешь что? — Себастьян вдруг выдохнул. — Я всё равно хочу, чтобы ты была рядом. Потому что я… — он запнулся, и слова вырвались сами собой. — Потому что я люблю тебя!       Он выпалил это. В его налитых кровью глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Себастьян сам был в замешательстве, почему он это сказал. Он должен был ненавидеть её. Потому что она стала его одержимостью, его навязчивой идеей. Он чувствовал себя заколдованным — будто она впустила в него яд, от которого нет противоядия. И он ненавидел её только за то, что она не чувствовала того же.       — Ты даже не представляешь, что у меня в голове творится, когда я вижу вас вместе. Я хочу… — он запнулся, сжал челюсть. — Не важно. Забудь.       Он замолчал, тяжело дыша. Выложил всё. И теперь его догорающее сопротивление сменилось бессилием. Потому что ничего уже не исправить.       Альба слушала, не двигаясь. Её строгое выражение не дрогнуло. Но в глазах проскользнул блеск печали. Это было несправедливо. Она не просила этой любви. Но его признание отозвалось в ней чем-то болезненным — может быть, потому что она знала, каково это — влюбиться и пожалеть об этом. Она открыла рот, чтобы сказать что-то холодное и резкое. Но слова застряли в горле.       Себастьян не стал ждать её ответа. Он резко развернулся, чувствуя стыд за эту сцену и отвращение к собственным чувствам. Он быстро направился вверх по лестнице. Туман сомкнулся за ним через несколько шагов. Стук каблуков ещё раздавался эхом, но вскоре затих. Осталось только молчание.       Альба глядела в белую пелену, где растворился силуэт Себастьяна. Палочка медленно опустилась вдоль тела. Руки дрожали — от холода и напряжения. И от того, что она только что услышала.       Оминис не торопился приближаться. Его сковала боль от ушибов. Он осторожно нащупал на бортике фонтана свою палочку. Удивительно, что за время драки с ней ничего не случилось. Он сжал её в пальцах, ощущение возвращало ему чувство опоры в невидимой реальности. Шум в голове успокоился, разделился на мысли и память. Слова Себастьяна всё ещё звенели в ушах: «Потому что я люблю тебя!». Оминис начал кое-что понимать: Себастьян не был ему соперником, он был другом. Тем самым мальчишкой, который бесстрашно защищал его от нападок старшекурсников, помогал ориентироваться в замке и смеялся так заразительно, что Оминис не мог не улыбаться в ответ.       Он повернул голову к Альбе. Чувствовал её присутствие. И пусть она значила многое для него, но внутри шевельнулось что-то, чему он ещё не дал имени. Не решение и не вывод. Просто… сомнение.       — Ты в порядке? — спросил он тихо.       Альба вздрогнула, будто забыла, что он здесь. Окинула его взглядом. Весь помятый, взъерошенный. На скуле уже наливался синяк. В последнюю их встречу она сказала ему что-то грубое и жестокое. Думала, так будет проще, если оттолкнёт его. Но сейчас, когда он рядом, внутри что-то кольнуло. Она отвернулась, будто это не имело значения.       — А как ты думаешь? — ответила она сухо, без доли сочувствия к его состоянию.       Оминис благоразумно молчал. Он знал, что любой ответ будет неуместен. Вместо этого решил не мешать ей приходить в себя. И старался не думать о том, как скучал по её голосу, даже когда она язвила.       — Он… Он сказал, что любит меня. После всего. — начала Альба и запнулась. — После того, как сделал из меня… — она не договорила, махнула рукой. Сама не понимала, почему вдруг заговорила об этом.       — Может, он прав, — тихо, едва слышно сказал Оминис. Альба резко повернулась к нему.       — Что?       Он не ответил сразу. Ветер шевельнул туман, и фигура Альбы стала ещё более размытой, почти призрачной. Оминис сделал шаг вперёд, осторожно, чтобы не спугнуть.       — Холодно, — ответил он. — До костей пробирает.       Она горько хмыкнула.       — Тогда пойдём внутрь. — Альба отвернулась и уже готова была пойти, лишь бы спрятаться от него и не чувствовать эту глухую боль.       Оминис позвал прежде, чем она сделает шаг:       — Может, пройдёмся?       Это было не предложение, почти не вопрос. Просто два слова, в которых уместилось всё: и желание быть рядом, и страх снова получить отказ, и надежда, что она не уйдёт.       Альба долго не отвечала, и Оминис уже решил — она уйдёт. Но потом услышал, как она выдохнула.       — Ладно, — сказала Альба, почти с облегчением. Будто в тайне ждала этого. — Только недолго.       Она двинулась вперёд, не глядя, идёт ли он за ней. Оминис шагнул следом, держа палочку чуть впереди. Между ними было расстояние — несколько шагов, которые никто не торопился сокращать. Туман расступался перед ними и смыкался за спинами, стирая следы.