Обезьянка в тюрьме

***

      Москва. Февраль. 2014-й. Тишина в квартире была густой, вязкой, будто её тоже привезли с берега чёрного моря, из опустевшего после Игр олимпийского города. Не тишина покоя, а тишина после провала. После позора. «Проиграть чехам! Позорище!» — эхом отдавался в висках хриплый голос отца. Илья не стал спорить. Он лишь бормотал в трубку: «Да, отец. Извини, отец». А в ответ гремело: «Извинись перед Россией!» Он лежал на диване, уставившись в потолок. Тело, выдрессированное годами тренировок на пределе, теперь ощущалось чужим, тяжеленным грузом. Не тело атлета, а тело предателя, подведшего страну, семью, себя. За окном медленно падал мокрый снег, слипаясь в грязные хлопья на подоконнике. Россия. Его Россия. Та самая, что гордилась им, пока он забивал шайбы. И та самая, что сожрала бы его с потрохами, узнай она правду. Правду о нём. О них. Рука сама потянулась к пульту. Нужен был любой звук, любой фон, чтобы заглушить этот вой внутри. Мелькнули кадры новостей с показным патриотизмом, реклама, бессмысленный сериал. Он листал дальше. И вдруг — знакомый ритм, чёрно-белое видео, две девочки в школьной форме. «Никому никто не виноват…» — пронеслось из динамиков. Музыкальное телевидение. Муз-ТВ. Играла t.A.T.u. Сначала он хотел переключить. Эта песня, эта группа — они же про… Нет, они про протест, про вызов, про то, на что у него никогда не хватит духа. Но рука замерла. Он откинулся на подушки, позволив знакомой мелодии и горьким, искажённым словам накрыть себя с головой. «Каждой луже по своей луне…» Луна. Он вспомнил другую луну. Сочи. Олимпийскую деревню. Запах моря и хвои. И Шейна. Шейна, который искал его взглядом, пытался пробиться сквозь ледяную стену, которую Илья возвёл вокруг себя в отчаянной попытке защитить их обоих. Шейн с его открытым, наивным канадским лицом, не до конца понимающим, какая тюрьма из предрассудков, закона и «традиционных ценностей» окружает Илью здесь, дома. Для Шейна трудность — это сказать семье. Для Ильи трудность — это остаться в живых и на свободе. Отец однажды, после рюмки, говорил о «тех, кто предаёт скрепы»: «Таких надо не сажать, Ильюша. Сажать — геморрой. Их надо просто найти и побить. Чтобы другим неповадно было. Народ поймёт». Он говорил это без злобы, констатируя факт, как о погоде. Илья тогда промолчал. Но с тех пор он видел эти потенциальные лица в каждой толпе, в каждом лифте — тех, кто «поймёт» и «побьёт». «Только больше нет координат. На которых ты найдёшься мне…» Координаты. Они были. Тот самый номер в телефоне, сохранённый под глупым женским именем. Переписки, тайных встреч, смеха, украденного у всего мира. Каждая смс-ка была как глоток чистого воздуха. А теперь… теперь воздух выходил, и он снова задыхался. В своей собственной квартире. В своей собственной стране. «Я уже не там, а ты не здесь. Разминулись глупо облака…» Да. Он был не там. Его душа, его настоящая жизнь — она была там, за океаном, в раздевалке «Бостона», в дешёвых мотелях между играми, в редкие часы, когда он мог быть просто Ильёй, а не Розановым, русской хоккейной машиной. А Шейн… Шейн был не здесь. Он никогда не сможет быть здесь. Для него Россия — это экзотика, сложность, временные неудобства. Для Ильи — это клетка. Пожизненный приговор. Опять в памяти всплыло, как после проигранного матча, Шейн искал его глазами в смешанной зоне. Илья видел этот взгляд — обеспокоенный, вопрошающий. Он тогда отвернулся, сделал каменное лицо для камер. А внутри всё кричало. Он хотел, чтобы Шейн обнял его, просто обнял, не говоря ни слова, принял бы на себя хоть на секунду этот груз. Но это невозможно. Здесь, в России, мужчины не обнимают друг друга так, отчаянно. Здесь похлопывают по плечу, жмут руку. Всё остальное — слабость, порок. Песня набирала обороты, била в самое нутро припевом: «Моя весёлая, моя смешная боль…» Весёлая боль. Это было про них. Про эту абсурдную, невозможную, порочную связь. Соперники на льду, яростно сталкивающиеся на каждом матче под вспышками камер. И те же самые люди — тайно, в поту и стонах, признаваясь в самом сокровенном на языке прикосновений. Это было смешно. Это было больно. Как ножом по живому. «Я — обезьянка ноль. Ты — обезьянка ноль». Обезьянка. Марионетка. Так он и чувствовал себя. Марионеткой в руках отца, требующего побед и «нормальности». Марионеткой системы, которая терпит его, пока он приносит славу. Марионеткой собственного страха. И Шейн, с его идеальной жизнью, поддерживающей семьёй, — разве он не такая же обезьянка? Запертая в клетке ожиданий лиги, фанатов, спонсоров? Две обезьянки в золотых клетках, тычущиеся пальцами сквозь прутья. «Честных психов можно не лечить. Не отпустит ни тебе, ни мне…» Он и есть честный псих. Псих, который любит человека, которого по всем законам его среды должен презирать. Враг. Канадец. Мужчина. Отец называл таких на кухне ёмким, ругательным словом. Илья тогда вжимал голову в плечи, будто слова были плетью. А самому Илье приходилось тосковать по жизни, которую никогда не сможет иметь. И нет ему лечения. Никакие деньги, слава, шум трибун не заглушат эту тишину одиночества здесь, в четырёх стенах. «С этой грусти нам не соскочить. Обезьянки будут жить в тюрьме…» Тюрьма. Это не преувеличение. Он помнил лица тех ребят из ЛГБТ-активистов, которых задерживали у здания думы. Помнил леденящий ужас в их глазах. Его отец имел связи в силовых структурах. Один звонок — и Шейн, приехавший к нему, может стать заложником. Его могут задержать, устроить скандал на международном уровне. «Канадский хоккеист задержан в компании российского спорстмена по подозрению в…» Илья видел эти заголовки внутренним взором. Они сводили с ума. Он не может подвергнуть Шейна даже миллиметру этого риска. «Всем — любовь, а обезьянкам — грусть…» В глазах заструилось тепло, предательское жжение. Слёзы. Он резко зажмурился, втянув воздух носом с характерным шумом. Нет. Парням в России нельзя плакать. Особенно таким, как он. Особенно сыну полковника. Слёзы — это слабость. А слабость здесь вырывают с корнем. Он сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Сжал кулаки, пока ногти не впились в ладони. Боль от физического усилия была понятной, знакомой, она заглушала другую, внутреннюю. Песня уходила в финал, повторяя, как заклинание, как приговор: «Моя весёлая, моя смешная боль… Я — обезьянка ноль. Ты — обезьянка ноль…» Последний аккорд отзвучал. В квартире снова повисла та же давящая тишина, но теперь она была наполнена отзвуками правды, которую он так яростно запихивал в самый тёмный угол души. Он открыл глаза. Потолок был в норме, немного расплывчатый. Он медленно сел, взгляд упал на смартфон, лежащий на столе. Тот самый телефон. Нужно было сделать выбор. Продолжать этот самообман? Украдкой переписываться, встречаться раз в полгода, жить от одной тайной встречи до другой, с каждым годом всё больше рискуя? И ради чего? Чтобы в итоге всё равно рухнуть и раздавить того, кого любишь? Нет. Так нельзя. «Перестану ему писать, — проговорил он вслух, голос был сиплым, чужим. — Это к ничему хорошему не приведёт. Только хуже будет. Для него.» Он представил, как Шейн будет ждать сообщений. Сначала день, потом неделю, потом месяц. Сначала будет писать сам, сердиться, потом беспокоиться, потом… смирится. Шейн живет в мире, где можно двигаться дальше. У него есть друзья, семья, которая его примет, даже если будет тяжело. Он оправится. Это будет как ампутация — болезненно, но не смертельно. А продолжение их связи — это гангрена, которая отравит жизнь им обоим. Он поднялся, подошёл к окну. Снег не прекращался. Москва тонула в белом. Красиво. Смертельно. Он выдохнул, и из его груди вырвался не звук, а нечто вроде стонущего шепота. В нём была вся накопленная за годы усталость от двойной жизни, весь страх, вся безысходность. Он не будет писать. Не сегодня, не завтра, не через месяц. Даст этому… этому между ними умереть от голода и невостребованности. Полгода. Да, примерно полгода их переписки затихнут после крупных турниров или ссор. Этого будет достаточно. Шейн поймёт. Он умный. Он должен отступить. Илья Розанов отвернулся от окна, от снега, от города, который был ему и домом, и тюрьмой. Он погасил телевизор. Песни умолкли. В комнате остался только гул холодильника и тиканье часов. Наступала тишина. Долгая, невыносимая.