Хозяин и раб

***

Ветры, стонущие в разрушенных залах Дол-Гулдура, были его единственным подобием дыхания. Саурон, лишённый тела, но не воли, был тенью, вцепившейся в холодные камни древней крепости. Сила его медленно просачивалась обратно в мир, словно яд, капля за каплей наполняющий чашу. Он уже смог соткать себе подобие облика — высокий, изящный силуэт, закутанный в мрак, известный смертным как Некромант. Его глаза горели холодным огнём в полупризрачной дымке, но он всё ещё был слеп, его взор не проникал сквозь плотную завесу мира. Он был жаждущим шёпотом, эхом былого величия, рыщущим призрачной рукой во тьме в поисках своего утраченного средоточия силы. В поисках Кольца. И однажды, в одно тусклое утро у реки, он его почувствовал. Это не было вспышкой света или звуком трубы. Скорее, внезапная, пронзительная нота в безмолвной симфонии его существования. Где-то далеко, на юге, крошечная, ничтожная воля коснулась его творения. В тот же миг всё его внимание, вся мощь его развоплощённого духа, устремилось к этому слабому огоньку. И он увидел. Он увидел речное дно, ил и скользкую гальку. Увидел две пары ног, подрагивающих в холодной воде. Увидел вспышку чистого золота в руке одного полурослика и вспышку чистой алчности в глазах другого. Увидел короткую, яростную борьбу, удушающий захват пальцев на шее, булькающий предсмертный хрип. Он увидел, как Смеагол, дрожащий от ужаса и восторга, надел Кольцо на палец. Мир для Смеагола исчез, сменившись серым, безмолвным сумраком. Всё стало плоским и неживым. И в этой пустоте он был не один. Он почувствовал взгляд — тяжёлый, проницательный. Ужас ледяной змеёй скользнул по его спине. Он убил своего друга Деагола. Он вор. Он убийца. Сейчас его настигнет кара! Но вместо кары пришёл шёпот. И нежный, манящий образ. Из серой мглы соткалась она — прекрасная хоббитянка с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, как два летних озерца. Она улыбалась ему так ласково, так понимающе, словно знала все его тайны и не осуждала ни за одну из них. «Тшшш... не бойся, мой хороший», — прошелестел её голос прямо у него в голове, тёплый и успокаивающий. «Оно наше. Наше по праву. Ты ведь видел, как он смотрел на него? Он хотел забрать его у нас. Он был жадным. Ты просто защищал нашу прелесть». Смеагол, захлёбываясь слезами и соплями, вцепился в эту мысль, как утопающий в соломинку. Не он виноват. Это Деагол. Да, Деагол! «Верно, мой умница», — продолжал шёпот Золотинки, как он тут же прозвал её в своём сердце. «А теперь слушай меня. Они не поймут. Твоя бабушка, все эти крикливые родственники... они захотят отнять нашу прелесть. Мы должны быть хитрыми. Никому ни слова. Скажи им, что Деагол поскользнулся. Что река унесла его. Плачь, будь несчастным. Они поверят. А мы будем вместе. Только ты и я. И наша прелесть». В Дол-Гулдуре тёмная фигура Некроманта беззвучно смеялась. Этот смех не сотрясал стены, он был холодной рябью в самой ткани бытия. Какое жалкое, податливое существо! Какая восхитительная игрушка! Забавляться с этим хоббитом было куда интереснее, чем просто ждать. Это была разминка для его оттачивания мастерства манипуляции. Смеагол вернулся в деревню и сделал всё, как велела его прекрасная Золотинка. Он рыдал, рассказывая о несчастном случае, и его сердце разрывалось от горя и лжи. Но стоило ему остаться одному и надеть Кольцо, как она снова была рядом, утешала его, гладила по волосам в видениях и шептала, шептала, шептала... «Твоя кузина украла у тебя пирог? Подсыпь ей в молоко соль, моя прелесть. Пусть помучается. Она не любит нас». «Старик Уиллоуби косо на тебя посмотрел? Ночью прокрадись к его саду и вырви все его драгоценные помидоры. Он завидует нашему сокровищу». «Они шепчутся за твоей спиной? Они называют тебя вором? Они ненавидят нас, всех нас... но я люблю тебя. Я твоя единственная прелесть. Мы отомстим им всем». День за днём, гадость за гадостью, Смеагол превращался в изгоя. Его взгляд стал затравленным и злым, спина согнулась, а из горла вместо слов всё чаще вырывались странные булькающие звуки, похожие на кашель и шипение. Он воровал рыбу и разорял гнёзда, прячась в темноте. Его семья, во главе с властной бабушкой, отвернулась от него. Его изгнали из норы. И в тот день, когда он, одинокий и всеми проклятый, уползал прочь из родных мест, сжимая в кулаке золотое кольцо, он не чувствовал отчаяния. Он чувствовал лишь жгучую, тёмную радость. Потому что теперь у него не осталось никого, кроме неё. Его Прелести. «Мы свободны, Голлум», — прошептал нежный голос в его голове, впервые назвав его новым именем. «Теперь мы пойдём, куда захотим. И мы всегда будем вместе... Голлум...» А в далёкой тёмной башне Некромант ощущал, как его марионетка, окончательно сломленная и порабощённая, уходит вглубь диких земель. И тень его власти, напитанная этой маленькой, но такой концентрированной порцией зла и отчаяния, стала чуточку плотнее и сильнее.

***

Годы потекли, как мутная вода в весеннем ручье, смывая с существа, некогда бывшего Смеаголом, последние остатки его хоббитской сути. Он ушёл в дикие земли, ведомый шёпотом своей Золотинки, своей Прелести. Солнце, которое он когда-то любил, теперь жгло его бледную, истончившуюся кожу, и он проклинал его. «Оно хочет увидеть нас, моя прелесть», — пел нежный голос в его сознании, когда он прятался под корнями старого дерева, жмурясь от дневного света. «Оно завидует нашему сокровищу. Оно хочет выставить его на всеобщее обозрение, чтобы другие могли его пожелать! Злое, яркое, мерзкое солнце! Мы должны спрятаться от него, голлум, голлум!» Странный гортанный звук, родившийся в глубине его горла от одиночества и отчаяния, стал его вторым именем. Он перестал говорить связно, изъясняясь лишь обрывками фраз и этим жутким кашляющим клокотанием. Его тело изменилось. Ноги и руки вытянулись, стали жилистыми и сильными, идеально приспособленными для лазания по скалам. Кожа побледнела до синевы, а огромные глаза, привыкшие к сумраку, светились в темноте фосфорическим блеском. Он научился ловить рыбу голыми руками, вырывая её прямо из ледяных горных потоков и разрывая зубами ещё трепещущую плоть. А в Дол-Гулдуре Некромант с тёмным удовлетворением наблюдал. Его призрачная форма становилась плотнее, тень густела. Страдания и злоба его маленькой марионетки были для него изысканным нектаром, питающим его. Голлум стал его глазами и ушами в мире. Когда мимо проносился отряд лесных эльфов, Саурон сквозь туман сознания Голлума чувствовал их свет, их древнюю чистоту, и его наполняла лютая ненависть. «Прячься, моя прелесть! Прячься!» — визжал в голове Голлума испуганный голос Золотинки. «Мерзкие, светлые эльфы! Они чувствуют нас! Они хотят отнять нашу прелесть! Ненавидим их! Ненавидим!» И Голлум, дрожа от страха и ярости, вжимался в скальную расщелину, пока эльфы не проходили. Он не понимал, почему так их ненавидит, но его Золотинка была зла на них, а значит, они были врагами. Однажды, спасаясь от внезапной метели, Голлум наткнулся на тёмный, зловонный провал в склоне горы. Это был один из входов в бесчисленные туннели, пронизывающие Туманные горы, — царство гоблинов. Сначала он испугался, но шёпот Кольца был настойчив и сладок. «Там темно, моя прелесть... Там глубоко и тихо... Никакого мерзкого солнца, никаких противных эльфов. Там есть еда, глупые, слабые гоблины... Мы сможем жить там вечно. Мы будем в безопасности. Только ты и я. Пойдём, голлум... пойдём вниз». Он шагнул во тьму. Годы, проведённые в сырых, холодных пещерах, превратили его в хищника-одиночку. Он жил на маленьком скалистом островке посреди огромного подземного озера, питаясь слепой рыбой, которую ловил из своей лодочки, и редкими гоблинами, что неосторожно отбивались от своих отрядов. Он был призраком этих пещер, кошмаром, о котором гоблины шептались у своих костров. Саурон был в восторге. Его игрушка нашла себе идеальное логово. Он получил надёжный, скрытый от всех глаз пост наблюдения в самом сердце гор. Иногда он развлекался, заставляя Голлума терроризировать гоблинов, создавая хаос, просто ради удовольствия наблюдать за их страхом. Иногда он заставлял Голлума сидеть в тишине часами, неделями, вслушиваясь в биение сердца горы, в эхо далёких событий. Сознание Голлума стало тёмным зеркалом, в котором Саурон мог видеть отражения мира, не рискуя быть замеченным. А Голлум был почти счастлив. Он забыл имя Смеагол. Он забыл лица родных, забыл солнечный свет и вкус хлеба. В его мире существовали только холодный камень, скользкая рыба, редкая охота и она — его Прелесть. Он часами сидел на своём островке, полируя Кольцо и разговаривая с ним. — Она наша, да, наша прелесть? Они хотели отнять её у нас, но мы умные, голлум! Мы спрятали её. Никто её не найдёт. И из золотого ободка ему отвечал нежный, любящий голос: «Никто, мой хороший. Только мы. Навсегда». И пока этот жалкий, искалеченный разум убаюкивал себя иллюзией любви и обладания, настоящий хозяин Кольца, Тёмный Властелин Саурон, медленно, но верно собирал свою мощь, плетя паутину тьмы по всему Средиземью, и его первым, самым верным, хоть и не знающим об этом, слугой был несчастный Голлум.

***

Потеря Кольца разорвала душу Голлума на куски. Он метался по своим туннелям, выкрикивая в темноту проклятия, царапая стены до крови, вгрызаясь зубами в камень. Он помнил это проклятое состязание в загадках с толстопузым хоббитом, помнил, как тот сбежал, сделавшись невидимым. Вор! Вор! Багинс! Мы возненавидим его навечно! Но ещё больше, чем гнева, в нём поселился ужас. Потому что впервые за долгие годы голос его Прелести умолк. Полностью. В его голове воцарилась пустая, звенящая тишина, которая была хуже любых криков. Он остался один. По-настоящему один. Голлум выполз на поверхность, гонимый безумным отчаянием. Он должен был найти Багинса. Он должен был вернуть свою Прелесть. Годы он крался по Средиземью, следуя слухам, выпытывая информацию у редких путников, которых ловил в темноте. Он дошёл до Мордора, влекомый смутным инстинктом, тёмным зовом, который всегда жил в глубине Кольца. И там его схватили. Орки Барад-Дура взяли его у самых Чёрных Врат. Он сражался, кусался, царапался, но их было слишком много. Его заковали в цепи и поволокли в Тёмную Башню. Голлум вопил и рыдал всю дорогу, но в глубине его искалеченного сознания шевелилось странное, болезненное предчувствие. Он зовёт. Истинный Хозяин зовёт его на ответ.

***

Зал для допросов в Барад-Дуре был лишён пыточных орудий — они здесь не требовались. Голый камень, пропитанный страданиями тысяч, холод, от которого ломило кости, и Присутствие, давящее на разум, как жернов. Когда орки швырнули Голлума на пол и отступили, он поднял глаза — и закричал. Перед ним стоял Он. Это был не призрачный образ, не туманная тень из сумрака Кольца. Это была плоть. Воплощённая, ужасающая реальность. Саурон не обрёл прежнего великолепия Майрона или лика Аннатара, обманщика эльфов, — но то, что он собрал из тьмы и злобы, было не менее притягательным в своей мрачной мощи. Высокий, облачённый в чёрные доспехи, украшенные рунами пламени. Лицо его было изваянием из мрамора и гнева: резкие, жёсткие черты, безжалостные губы, холодные глаза, в которых плясали язычки мёртвого огня. Красота его была красотой обнажённого клинка, совершенной, безжалостной, смертоносной. От него исходила аура такой власти, что Голлум почувствовал, как его жалкое существо готово распасться на атомы под этим взглядом. И вдруг всё стало ясно. Он вспомнил. Не умом — умом он ничего не понимал — но каждой клеткой своего искорёженного тела. Вот истинный хозяин. — Г-господин... — прохрипел Голлум, распластываясь на камне. — Простите... простите нас, господин... мы не хотели... прелесть... она... — Молчать. Голос Саурона не был громким. Он был абсолютным. Он отменял возможность любого другого звука. Голлум захлебнулся и замер. Тёмный Властелин медленно обошёл вокруг своего пленника, словно хищник, изучающий добычу. Его шаги не издавали звука, но Голлум чувствовал каждый из них вибрацией в в каждом своём клочке плоти. — Жалкое существо, — произнёс Саурон с холодным презрением, но в глубине его голоса звучало... любопытство. — Столетия ты служил мне, сам того не зная. Ты был моими глазами. Моей забавой. И единственное, единственное, что я требовал от тебя — хранить Кольцо. — Его голос стал тише, опаснее. — И ты потерял его. — Нет! Нет! — завопил Голлум, извиваясь. — Его украли у нас! Вор! Мерзкий Багинс! Мы не виноваты! Саурон склонился, и его лицо оказалось в дюйме от лица Голлума. Его взгляд пронзил, вскрыл, вывернул наизнанку. Голлум почувствовал, как чужая воля, мощная и беспощадная, вламывается в его разум, роется в обрывках воспоминаний, выворачивает каждый закоулок. — Покажи мне, — прошипел Тёмный Властелин. И Голлум не смог сопротивляться. Перед его внутренним взором, как в кошмаре, пронеслась сцена у подземного озера. Толстый хоббит с кудрявыми волосами и испуганными глазами. Загадки. Проигрыш. Погоня. И Кольцо, его Прелесть, на чужом пальце. Саурон выпрямился. На мгновение в зале повисла мёртвая тишина. Затем из его горла вырвался звук — не крик, но нечто похожее на раскат грома глубоко под землёй. Стены Барад-Дура дрогнули. Голлум съёжился, обмочившись от ужаса. — Хоббит, — произнёс Саурон, и в его голосе звучало чёрное торжество и ярость одновременно. — Хоббит. Багинс из Шира. — Он повернулся к Голлуму, и на его губах змеилась страшная усмешка. — Ты послужишь мне ещё раз, жалкий червь. Ты расскажешь мне всё, что знаешь о нём. Каждое слово. Каждую мелочь. — Мы расскажем! Расскажем всё! — заверещал Голлум, кивая так отчаянно, что чуть не сломал себе шею. — Только... только верните нам нашу прелесть, господин! Она наша! Мы так долго... Саурон рассмеялся. Этот смех был как треск льда, ломающегося на озере в морозную ночь. — Твоя? — переспросил он с издевательской нежностью, и вдруг его голос изменился, стал мягким, обволакивающим, знакомым. Стал голосом Золотинки. — Неужели ты правда думал, что она принадлежит тебе, моя жалкая маленькая прелесть? Голлум застыл, его огромные глаза расширились до невозможности. Из его горла вырвался стон — жалкий, надломленный звук осознания абсолютного предательства. Саурон снова заговорил своим обычным голосом, жёстким и холодным: — Ты был временным хранителем. Не более. И ты провалил эту задачу. — Он взмахнул рукой, и орки ринулись вперёд, хватая Голлума. — Заприте его в камерах. Когда Голлума уволокли, его жалобный вой эхом разносился по коридорам: — Предали нас! Обманули! Господин... прелесть... она любила нас... она... Саурон остался один. Он подошёл к узкому окну, выходящему на запад, туда, где за горами и лесами лежал крошечный, ничтожный Шир. На его губах играла довольная улыбка.

***

Камера для допросов находилась глубоко в недрах Барад-Дура, там, где камень помнил ещё времена Первой Эпохи, где сама тьма казалась живой и голодной. Голлума приковали не к стене — Саурон был слишком искушён в подобных делах, чтобы использовать грубые методы там, где требовалась хирургическая точность. Его усадили на высокое каменное кресло, спинка которого была покрыта рунами. Цепи держали его запястья и лодыжки, но не настолько туго, чтобы причинять боль. Пока. Саурон вошёл один, без стражи. Ему она была не нужна. Он обошёл кресло, и руны вспыхнули тусклым красным светом. Голлум заскулил — это было не больно, но неправильно, словно что-то ледяное и чужое проникало под кожу, в плоть, в кости. — Мы начнём с простого, — произнёс Тёмный Властелин, усаживаясь напротив в собственное кресло. Он откинулся назад с почти царственной непринуждённостью, но его глаза не отпускали Голлума ни на мгновение. — Где находится Шир? — Ш-шир... далеко, — прохрипел Голлум, дёргаясь в путах. — За горами... за лесами... на западе... — Точнее. Саурон не повысил голоса, но что-то в этом слове заставило руны ярче вспыхнуть, и Голлум взвыл. Боли не было. Было хуже. Внезапное, всепоглощающее чувство пустоты, словно из него высасывали саму суть существования. Длилось это мгновение, но показалось вечностью. — Эриадор! — заверещал Голлум. — В Эриадоре! Между Брендивином и Дальними Холмами! Мы помним! Мы слышали, как странники говорили! Руны потускнели. Саурон кивнул, словно учитель, удовлетворённый ответом нерадивого ученика. — Хорошо. Видишь, как всё просто? — Он сделал паузу, затем наклонился вперёд. — Теперь расскажи мне о Багинсе. Всё, что ты знаешь. Голлум забормотал, слова лились из него потоком — сначала бессвязно, но Саурон обладал терпением гор. Он задавал уточняющие вопросы, направлял, исправлял. И постепенно картина складывалась. — Он был толстым... рыхлым... трусливым, — бормотал Голлум. — Но хитрым. Он обманул нас загадками. Последняя загадка была нечестной! "Что у меня в кармане?" — это не настоящая загадка! — Он путешествовал один? — Нет... нет... — Голлум замотал головой. — С гномами. Мы слышали их в туннелях раньше. Громкие, грубые. Они пели про гору. Про Эребор. Саурон замер. Его глаза сузились. — Эребор, — повторил он тихо. — Одинокая Гора. Торин Дубощит. — Пазл складывался. Экспедиция гномов, хоббит-взломщик, дракон... — Когда это было? Голлум попытался вспомнить, но время для него давно потеряло смысл. Саурон нетерпеливо сжал подлокотник кресла, и камень под его пальцами треснул. Он встал и приблизился к Голлуму, положив холодную ладонь ему на лоб. — Не сопротивляйся, — приказал он. Это было как изнасилование. Саурон, не церемонясь, вломился в жалкие остатки памяти Голлума, переворачивая их, как страницы книги. Голлум бился в конвульсиях, из его рта текла пена, глаза закатились. Но Тёмный Властелин был безжалостен. Он видел тёмное озеро, видел хоббита, спотыкающегося в темноте, видел блеск Кольца на его пальце... Но главное он видел сколько времени Голлум провёл после этого в поисках. Считал редкие встречи с существами, которые знали календарь. Высчитывал годы. Примерно шестьдесят лет. Шестьдесят лет назад Кольцо покинуло горы. Саурон отстранился. Голлум безвольно повис на цепях, хрипя и всхлипывая. Из его носа текла кровь. — Шестьдесят лет, — пробормотал Саурон, расхаживая по камере. — Хоббит носил его шестьдесят лет. Если он ещё жив... — Он резко обернулся к Голлуму. — Сколько живут хоббиты? — Сотню лет... может, больше, если живут спокойно... — простонал Голлум. — Багинс был молодым... нежным... неиспорченным... — Значит, он может быть жив. — В голосе Саурона зазвучало мрачное удовлетворение. — А если жив, то Кольцо всё ещё в Шире или рядом с ним. Он снова приблизился к Голлуму, на этот раз используя другой метод. Его голос стал мягче, почти ласковым — тем самым голосом Золотинки, который столько лет обманывал жалкое существо. — Скажи мне, моя маленькая прелесть, — проворковал он, поглаживая Голлума по влажной, липкой голове, — ты же хочешь вернуть Кольцо? Ты же ненавидишь Багинса за то, что он украл его у тебя? Голлум всхлипнул, кивая, прижимаясь к этой холодной, но такой знакомой ласке. — Ненавидим! Ненавидим его! Мы хотим нашу прелесть обратно! — Конечно, хочешь, — мурлыкал Саурон. — И я помогу тебе. Я найду Багинса. Я найду Кольцо. Но ты должен помочь мне. — Он отстранился, его голос вновь стал жёстким. — Опиши мне Шир. Каждую деталь, которую ты знаешь. Как живут хоббиты? Где их города? Есть ли у них защитники? И Голлум, надломленный, растерзанный, но цепляющийся за тонкую надежду вновь обрести свою Прелесть, рассказывал. Рассказывал о мирной земле холмов и нор, о толстых, беспечных полуросликах, которые не знают войны и не держат стражи. О Бильбо Багинсе из Хоббитона, под Холмом. Саурон слушал, и его улыбка становилась всё шире и ужаснее. Когда допрос закончился, Голлума унесли обратно в камеру. Он был нужен ещё — как свидетель, как ищейка, как последнее звено в цепи. Саурон же вернулся в свою башню и принялся отдавать приказы. Назгулы полетят в Шир. Девять его слуг, облачённых в ужас и тьму, отправятся на поиски маленького Кольца в маленькой мирной стране. А когда они найдут его...

***

Голлума не бросили гнить в камере. Саурон понимал ценность этого жалкого существа — он был живой нитью, связывающей прошлое и настоящее Кольца, компасом, который чувствовал его притяжение даже через расстояния. И потому Тёмный Властелин держал его близко, в специально отведённой келье в верхних ярусах Барад-Дура — не тюрьме, но и не свободе. Келья представляла собой круглое помещение без окон, освещаемое тусклым красноватым светом от руны на потолке. Там было корыто с водой, в котором плавала слепая, бледная рыба — достаточно, чтобы Голлум не умер от голода. Но главным в этой комнате было огромное чёрное зеркало на стене — гладкая обсидиановая поверхность, в которой отражалась не комната, а тьма, живая и пульсирующая. Через это зеркало Саурон мог наблюдать за Голлумом в любой момент. И через него же он приходил для своих "бесед".

***

Первая беседа. Шестая ночь после начала охоты. Голлум сидел, сжавшись в углу, когда зеркало вдруг вспыхнуло. Из его глубин материализовалась фигура Саурона — не полностью, но достаточно реально, чтобы его присутствие давило на жалкое существо всей своей мощью. — Приблизься, — приказал Тёмный Властелин. Голлум, дрожа, подполз к зеркалу. Саурон смотрел на него сверху вниз, его лицо было непроницаемой маской. — Мои слуги достигли Шира. Они ищут. Но земля эта обширнее, чем я думал, а хоббиты... прячут своих. — Его глаза сузились. — Багинс. У него были друзья? Родственники? — Н-не знаем, — заскулил Голлум. — Мы видели его только один раз... в темноте... под горой... — Думай. Саурон протянул руку, и хотя она была лишь проекцией, Голлум почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его виски. Давление в голове, пульсирующее, невыносимое. — Что он говорил? Какие слова? Вспоминай! Голлум взвыл, царапая себе лицо, но память, растревоженная этой чудовищной волей, начала выдавать обрывки. Загадки... диалог... — Он... он говорил о солнце! О яйцах! О времени! — И вдруг, словно молния: — Он упомянул бочки! И эльфов! Лесные эльфы взяли их в плен, но они сбежали в бочках по реке! Саурон отстранился. На его губах появилась тонкая усмешка. — Лесное Королевство Трандуила. Значит, путь лежал через Лихолесье. — Он кивнул самому себе. — Эребор, Лихолесье, Шир. Тропа ясна. — Он снова посмотрел на Голлума. — Ты хорошо потрудился. Продолжай вспоминать. Когда видение растворилось, Голлум остался лежать на холодном камне, хватая ртом воздух. Но в его груди теплилось странное, извращённое чувство гордости. Господин похвалил нас. Мы помогли. Может, он вернёт нам нашу прелесть? Вторая беседа. Двенадцатая ночь. На этот раз Саурон явился в ярости. Зеркало едва не треснуло от силы его гнева, когда он материализовался, и Голлум в ужасе забился под корыто. — Они упустили его! — рявкнул Тёмный Властелин, и эхо его голоса билось о стены, заставляя камень дрожать. — Назгулы нашли Хоббитон, нашли нору Багинса — и она пуста! Он ушёл! Куда?! КУДА ОН МОГ ПОЙТИ?! Голлум съёжился, но инстинкт самосохранения заставил его соображать. — Х-хоббиты... они мирные, — забормотал он. — Они никуда не ходят далеко... Может, в соседние норы? К родне? Или... или... — Он зажмурился, пытаясь думать так, как думал бы его враг. — Может, он испугался? Может, почувствовал опасность? Саурон замер. Его ярость сменилась холодным вниманием. — Продолжай. — Может, он знает, что его ищут? — торопливо заговорил Голлум. Тёмный Властелин медленно кивнул. Это было разумно. — Если Багинс бежал, он не ушёл далеко. — Он склонился ближе к Голлуму. — Но ты знаешь дороги. Ты крался по Средиземью десятилетиями. Куда бы ты пошёл, если бы бежал из Шира на восток? Голлум задумался, его большие глаза бегали из стороны в сторону. — Есть старая дорога... из Шира в Пригорье. Там таверна. "Гарцующий Пони". Странники останавливаются там. Мы видели её однажды, давно... Мы не любим людей, но хоббит... он мог пойти туда. За советом. За помощью. Саурон выпрямился, довольный. — Пригорье. Да. Мои слуги направятся туда. — Он посмотрел на Голлума с чем-то похожим на одобрение. — Ты служишь мне лучше, чем многие, кто клялся в верности. Возможно, когда Кольцо вернётся, я позволю тебе... взглянуть на него. Последний раз. Голлум задрожал — не от страха, а от дикой, отчаянной надежды. — Наша прелесть... мы увидим её? — прошептал он. — Может быть, — равнодушно бросил Саурон и растворился.

***

Третья беседа. Двадцать третья ночь. Голлума разбудил холод. Не обычный холод камня, а пронизывающий, леденящий до костей. Он открыл глаза и закричал. Саурон стоял в его клетке. Физически. Его огромная фигура заполняла всё пространство, доспехи тускло поблёскивали в красном отблеске рун. Он впервые явился сюда во плоти, и это означало только одно: что-то изменилось. — Они потеряли его, — произнёс Тёмный Властелин тихо, но каждое слово было пропитано такой яростью, что Голлум почувствовал вкус крови во рту. — У Переправы. Девять моих лучших слуг были отброшены водами Бруинена и сломлены эльфийской магией. Кольцо ускользнуло в Ривенделл. Голлум сглотнул. Ривенделл. Твердыня Элронда. Место света и древней силы. Он сам никогда не осмеливался приблизиться туда. Саурон присел на корточки перед Голлумом, и их лица оказались на одном уровне. Властелин Мордора пристально изучал своё жалкое орудие. — Но есть и новость, — сказал он. — Багинс стар. Слишком стар. Кольцо перешло к другому хоббиту. Фродо. Фродо Багинс. — Он откинул голову. — Молодой. Неопытный. Глупый. Он отправился в Ривенделл с Кольцом... и вскоре отправится дальше. Я ВИДЕЛ ЕГО. Там будут решать, что делать с Кольцом. — Уничтожат? — ахнул Голлум. — Нет! Не нашу прелесть! Саурон усмехнулся. — Попытаются. Единственное место, где его можно уничтожить, это Роковая Гора. Ородруин. Самое сердце Мордора. — Его улыбка стала шире, обнажая острые зубы. — Они придут ко мне сами. Принесут Кольцо прямо в мои руки. Он встал и протянул руку. Голлум вздрогнул, но Саурон не ударил его. Вместо этого он положил ладонь на его голову — жест почти нежный. — Ты сослужил мне хорошую службу, Смеагол. — Имя, забытое веками, прозвучало странно в этой камере тьмы. — Когда они придут, ты встретишь их. Ты поможешь мне поймать этого Фродо. И тогда... — Его пальцы сжались, вцепляясь в череп Голлума. — ...тогда я решу, что с тобой делать. Можешь молить о смерти. Можешь молить о Кольце. Посмотрим, что будет щедрее. Он исчез, оставив Голлума трястись на полу, между ужасом и безумной надеждой. Их отношения продолжались. Охотник и гончая. Хозяин и раб. И где-то далеко, на западе, хранитель Кольца делал свой первый шаг на долгом пути — в Мордор, в самую пасть Тьмы. *** Месяцы тянулись в Барад-Дуре, превращаясь в странную, извращённую рутину. Голлум существовал в своей клетке, балансируя между страхом и болезненным ожиданием. Саурон приходил нерегулярно — иногда через зеркало, иногда физически, когда его гнев или любопытство требовали непосредственного присутствия. Но самым ужасным было то, что между ними установилась... связь. Нечто похожее на отношения хозяина и верного, хотя и жалкого, пса. Саурон осознал, что Голлум представляет собой уникальный инструмент, который нельзя просто использовать и выбросить. Он проникся странным интересом к этому существу, которое столетиями было продолжением его воли, сам того не зная. Четвёртая беседа. Два месяца спустя. В эту ночь Саурон пришёл спокойным. Он принёс с собой что-то, чего Голлум не ожидал — свет. Тусклый, но настоящий: хрустальная сфера, в которой плясали крошечные язычки пламени. Он поставил её на пол между собой и Голлумом, устроившись на низкой каменной скамье. — Смотри, — приказал он. Голлум, зачарованный, уставился в сферу. И увидел: Ривенделл, зал совета, девять фигур, стоящих в кругу — эльфы, люди, гном... и четыре маленьких хоббита. Один из них держал на ладони золотое кольцо. — Фродо Багинс, — произнёс Саурон, его голос был почти медитативным. — Племянник твоего Бильбо. Он взял на себя бремя. Он стал Хранителем. — Видение сменилось: девять спутников, идущих по заснеженным горам. — Братство Кольца. Они направляются на юг, чтобы уничтожить то, что по праву принадлежит мне. Голлум не мог оторвать глаз от крошечной фигурки хоббита. Даже на таком расстоянии, даже в видении, он чувствовал её. Свою Прелесть. Его дыхание участилось, руки судорожно сжались. — Моя... наша... она там... — Да, — подтвердил Саурон, наблюдая за реакцией Голлума. — Но они не просто идут в Мордор. Сначала они направятся в Лориэн. Затем через Андуин. Может быть, через Мертвые Болота. — Он помолчал. — Ты знаешь эти места? — Да... — прошипел Голлум, не отводя взгляда от сферы. — Мы знаем Болота. Мы прятались там. Мы знаем каждую топь, каждый гиблый путь... — Хорошо, — Саурон поднял сферу, и видение погасло. Голлум скулил от потери, тянулся к свету. Тёмный Властелин схватил его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Слушай внимательно. Когда придёт время, я освобожу тебя. Ты пойдёшь на охоту. Ты выследишь Хранителя. Но ты не убьёшь его. Ты не возьмёшь Кольцо силой. Ты будешь вести его. Сюда. В Мордор. Ко мне. — Нет! — вырвалось у Голлума. — Вести? Зачем вести? Мы можем взять её! Она наша! Саурон ударил его. Не сильно — достаточно, чтобы отбросить к стене, но не сломать. Голлум захныкал, прижимая руку к разбитой губе. — Оно МОЁ, — прорычал Тёмный Властелин, и на мгновение его форма словно вспыхнула, став больше, страшнее, окружённой языками тёмного пламени. — Если хочешь хотя бы прикоснуться к ней снова, ты будешь делать в точности то, что я скажу. Понял? — Да... да, господин, — всхлипнул Голлум, распластавшись на полу. — Мы будем слушаться... мы поведём хоббита... обещаем... Саурон медленно выдохнул, его форма вернулась к обычной. Он снова присел, на этот раз взяв Голлума за плечи и приподнимая его, почти заботливо. — Вот так-то лучше, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала та ужасная, соблазнительная мягкость. — Ты ведь хочешь увидеть её, правда? Хочешь быть рядом с ней? — Да... — прошептал Голлум, его большие глаза наполнились слезами. — Мы так скучали... так одиноко без неё... — Я знаю, — мурлыкал Саурон, его четырёхпалая ладонь поглаживала грязные, редкие волосёнки Голлума. — Я тоже скучаю. Три тысячи лет я был без него. Мы оба жертвы, Смеагол. Жертвы этих воров-полуросликов. Но скоро... скоро мы вернём то, что мне принадлежит. Голлум закивал, прижимаясь к этому холодному утешению, как ребёнок к матери. В его изломанном сознании господин и Прелесть слились воедино — оба недостижимые, оба властные, оба необходимые для существования. Пятая беседа. Неделя до освобождения. Саурон провёл с Голлумом почти весь день — готовил его, словно оружие перед боем. Они сидели на полу клетки, между ними лежала карта Средиземья, нарисованная светящимися рунами прямо на камне. — Они расстались, — объяснял Тёмный Властелин, указывая на точку у реки. — Братство разбито. Боромир мёртв, двое хоббитов захвачены моими урук-хаями. Но Фродо... — его чёрный коготь переместился к границе Эмин Муиль. — Фродо и садовник ушли одни. Они переплывут реку и пойдут прямо к Чёрным Вратам. Голлум склонился над картой, его ноздри раздувались, словно он мог учуять след даже в магическом изображении. — Чёрные Врата закрыты, — пробормотал он. — Охраняются. Они не пройдут там. — Именно, — кивнул Саурон. — И вот здесь ты понадобишься. Есть другой путь. Ты знаешь о нём? Голлум замер. Его глаза метнулись в сторону, что-то промелькнуло в них — страх, воспоминание. — Есть... тайная лестница. Кирит Унгол. Но там... там она живёт. — Шелоб, — Саурон усмехнулся. — Да, моя приятельница. Не бойся. Она не тронет тебя, если ты скажешь, что служишь мне. — Он наклонился ближе. — Вот что ты сделаешь. Позволишь хоббитам поймать тебя. Притворишься смиренным, сломленным. Предложишь показать им путь. И поведёшь через Кирит Унгол. Шелоб парализует Хранителя, заберёт Кольцо. Мои орки найдут его. Или... — его улыбка стала жестокой, — ...если повезёт, ты сам сможешь взять его с обездвиженного хоббита. Но ты немедленно принесёшь его мне. Поклянись. Голлум колебался. В его голове билась жалкая, отчаянная мысль: Когда мы увидим её, может, сможем сбежать? Может, спрячемся снова? Саурон словно прочитал эти мысли. Его рука легла на затылок Голлума, сжалась. — Если ты попытаешься сбежать с Кольцом, — прошипел он, — я найду тебя. Не за годы. Не за месяцы. За мгновения. И то, что я с тобой сделаю, растянется на века. Ты будешь молить о смерти так отчаянно, что твои крики пробудят жалость даже у камней. Но я не дам тебе умереть. Никогда. Понял? — Д-да, господин, — захныкал Голлум. — Мы поклянёмся! Мы принесём прелесть вам! Клянёмся на неё! — Хорошо, — Саурон отпустил его и встал. — Готовься. Через неделю ты выйдешь. Орки проводят тебя к границе Мёртвых Болот и отпустят. Дальше ты сам. Помни: я буду наблюдать. Всегда. Он ушёл, оставив Голлума наедине с картой и его мечущимися мыслями. Последняя ночь перед уходом. Саурон пришёл в последний раз — с подарком. Он протянул Голлуму небольшой свёрток. Внутри оказалась вяленая рыба — лучше той, которую он ел в неволе. — Ешь, — приказал Тёмный Властелин. — Тебе понадобятся силы. Голлум с жадностью набросился на еду, разрывая её зубами. Саурон смотрел на него почти с... интересом? — Знаешь, что ты для меня, Смеагол? — спросил он вдруг. Голлум поднял глаза, пережёвывая рыбу. — Ты — доказательство, — продолжал Саурон. — Доказательство того, что Кольцо делает именно то, для чего было создано. Ты был хоббитом однажды, правда? Простым, невинным существом. И посмотри, что из тебя получилось. — Он склонил голову. — Я создал тебя так же верно, как кузнец создаёт клинок. И я горжусь своей работой. Голлум застыл, кусок рыбы застрял в горле. Что-то в этих словах пробило даже его затуманенное сознание. Я создал тебя. Он был не жертвой несчастья. — Господин... — прохрипел он. — Тише, — Саурон положил ладонь ему на голову. — Ты сослужил мне великую службу, сам того не зная. И теперь сослужишь последнюю. Иди. Найди Хранителя. Приведи его ко мне. И, возможно, в конце, я позволю тебе умереть быстро. Это лучшее, на что ты можешь надеяться. Он исчез. А Голлум остался сидеть в пустой келье, держа в руках последние крошки рыбы, осознавая в первый раз за века, что он давно уже не принадлежит себе. На следующий рассвет его вывели из Барад-Дура. Орки довели его до границы Болот и отпустили, пиная напоследок. Голлум побрёл в сумерках, чувствуя на затылке незримый взгляд Саурона. Охота началась. Размышления Саурона, которые звенели в ушах Голлума колоколами и пугали хоббита пуще потери кольца. Был я Майроном — «прекрасным» в языке тех, кто слепо верил в светлую простоту. Но красота… о, как они все неправильно поняли её суть! Для Валар красота — это пение в садах Лориэна, танцы звёзд в небе, нежность, льющаяся сквозь ветви Тельпериона. Но что такое красота без крепкого, мощного тела? Без ценности времени, которое обретает вечность? Я видел, как Аулэ лепит горы, как Йаванна насаждает леса, как Манвэ роняет ветра над океанами — и в душе моей звучал вопрос: «Почему всё это так… хрупко?» Они создавали, как дети, играющие в песке у моря. Волны смывают их замки, и они смеются, будто это шутка. Но я хотел построить башню, что вонзится в само небо, камень за камнем, без единой трещины. Хотел, чтобы каждое дерево росло по узору, чтобы реки текли строго по чертежу, чтобы даже дуновение ветра подчинялось замыслу. Не ради власти — нет! Ради совершенства. Ради того, чтобы мир перестал быть скомканной рукописью и стал вечной поэмой. Аулэ, мой повелитель, учил меня ковать и лепить. Я боготворил его за это. Но однажды, глядя, как он, смеясь, даёт свободу своим гномам — существам, что сами решают, где копать руду, как ковать топоры, — я почувствовал… разочарование. «Почему ты не управляешь ими? — хотел спросить я. — Ведь ты создал их руки, ты вдохнул в их сердца жажду труда! Разве не твоя ответственность направлять их, чтобы труд их не пропал даром?». А он лишь гладил меня по голове, как ребёнка: «Свобода — высшая форма красоты, Майрон. Без неё ты вылепишь только статую, а не живое сердце». Глупость. Статуя вечна. Сердце же предаёт. Валар сидели в Валиноре, наблюдая, как Мелькор разрывает Арду в клочья, как земля вздрагивает от его ярости, как звёздные семена тонут в прахе. И что они делали? Кричали: «Остановись!», «Покайся!», «Вернись к нам!» — словно умоляя ребёнка, бросившего камень в окно. Но когда ребёнок бросает камень в основание горы — его надо уничтожить до того, как он поднимет руку. А они ждали. Ждали милосердия там, где нужна была железная рука. Особенно я ненавидел их снисходительность к слабости. Видел, как Ульмо плачет над гибелью первых эльфов, как Вайрэ ткёт их грусть в полотно эпох. Но слезы не построят крепость. Слёзы — это ржавчина на доспехах. Я хотел остановить боль раз и навсегда, заставив мир не ошибаться. А они говорили: «Боль учит». Как учитель, который позволяет ученику обжечься на огне десять раз, лишь бы тот «понял урок». Манвэ верил, что ветры найдут свой путь. Йаванна — что леса вырастут сами. Но я видел, как растения душат друг друга в борьбе за свет, как реки размывают плодородные земли, как звери разрывают плоть слабейших. Это не гармония — это адский танец без музыки. Им нужен был дирижёр, а не оркестр, играющий наугад. Мелькор был первым, кто увидел меня. Не как «доброго ученика Аулэ», не как «послушного Майрона». Он сказал: «Ты хочешь строить мир? Тогда перестань просить разрешения у тех, кто боится построить». Когда он шептал: «Зачем ваять игрушечные сады, если можно выковать саму реальность?», я понял — он понимает. Его сила не была разрушением. Она была… необходимой болью. Как хирург, отсекающий гниющую плоть, чтобы спасти тело. Валар называли его «бунтарём», но он был единственным, кто взял на себя грех стать лекарем вселенной. Я стоял тогда на черном берегу Унгаранхора и смотрел, как он сдирает с Арды кожу её отбракованных тварей, как ломает хребты гор, чтобы перековать их в бастионы. И знаешь, что я почувствовал? Облегчение. Наконец — руки, которые знают, как держать молот. Мелькор был тем, кто не боялся называть вещи своими именами. Он говорил: «Боль — очищает», «Свобода — иллюзия», «Любовь — слабость». В его глазах не было жалости — только холодный расчёт. И в этом была честность, какой не было у всех Валар вместе взятых. Я служил ему не из страха. Из благодарности. Он дал мне слово, которым я давно не мог назвать свою мечту: «Дисциплина». Не милосердие садовника, обрезающего ветки, а дисциплина кузнеца, чья киянка формирует сталь. Но иногда, в тишине башни Барад-Дур, я вспоминаю ту пору, когда был Майроном. И задаю себе вопрос: может, всё-таки я ошибся? Может, красота — не в безупречной башне, а в трещине, сквозь которую пробивается трава?.. Нет. Если бы я вернулся в прошлое — я выбрал бы то же самое. Потому что мир, где каждый может ошибиться, — это не мир. Это кошмар. А я… я всё ещё верю, что прав. Имя моё Совершенство, его никто кроме Эру не знает. И даже сейчас, когда Саурон — прозвище, которым меня клеймят, — я строю. Строю порядок. Даже если для этого придётся сжечь всё дотла.