you can hear it in the silence

1. Когда Уилл Байерс пропал, Майк Уилер впервые познал настоящий страх. Тот смутный детский страх — когда только учишься рулить велосипедом и боишься расшибить колени о землю, или когда воображаешь монстра в тенях под кроватью — ни в какое сравнение не шел с этим реальным, пробирающим до костей чувством, будто страх пожирает тебя заживо. Страх потери — уродливая штука, которая причиняет настолько сильную боль, сравнимую с потерей конечности. Мысль о том, что Уилл (Уилл, боже мой!) может исчезнуть навсегда, парализовала его. Уилла не будет рядом на выпускном, на проявлении вторичного пола, в их совместных кампаниях... Уилл Байерс не был для него просто мальчишкой, мимо которого проходят в школьном коридоре, подмечая лишь его застенчивость и странную походку. Для Майка он был просто Уиллом — самым близким человеком, которого он знал, кажется, лучше, чем самого себя. Своим самым первым другом ещё с детского сада. Майку становилось физически плохо при одной мысли о том, что он может его больше не увидеть. Именно поэтому он не мог выносить это всеобщее отсутствие спешки. Монотонный голос отца, говорящего о его друге так, будто это какая-то безликая трагедия из телевизора, а не человек, с которым они вместе делили ужин за этим самым столом. Шериф полиции с этой вечно и раздражающе торчащей изо рта сигаретой: «Мы делаем всё возможное». Майк знал, просто знал, что всё это дерьмо собачье. Потому что он сам мог бы помогать прямо сейчас. Он мог бы делать больше, мог бы прочесывать лес, выкрикивая его имя до тех пор, пока горло не начнет пылать огнем. Майк не был глуп. Он понимал, что их компания в школе, мягко говоря, не популярна. Он знал, как некоторые придурки ненавидят самого парня и его «партию». Но Уиллу приходилось хуже. Намного хуже. Майк понимал, что кто-то из тех кровожадных типов, о которых вещают в новостях, мог выследить младшего ребенка из семьи омег-изгоев. У него кровь закипала в жилах от подобных мыслей, но он знал, что это вполне может быть правдой. —— Поэтому, когда в лесу нашли испуганного, промокшего ребенка, который твердил о демогоргонах и злых дядьках ученых, Майк ни на секунду не усомнился. Даже когда Лукас упрекал их в безумии за доверие к той девчонке или за то, что они ввязываются в ужаснейшую опасность. В конце концов, что всё это значило по сравнению с кошмаров жизни без Уилла? Однажды ночью, после ссоры с Лукасом и Дастином, когда всё окончательно пошло наперекосяк, Майк лежал один в своей постели. Дыхание с трудом покидало легкие. В тихой комнате он чувствовал себя таким маленьким. Он вспомнил случай, который произошел некоторое время назад. Отец Уилла (тот «альфа-придурок», как называл его Дастин) сильно разругался с матерью Уилла. Старший брат Уилла, Джонатан, оказался омегой, что совсем не обрадовало их отца. Для него было невыносимо, что омега, на которой он женился, родила ему ребенка-омегу — и не кого-нибудь, а сына — и он решил наказать за это всю семью. Он был злее любого школьного хулигана, которых знал Майк. Он рвал на Уилле рубашки, швырял его из стороны в сторону, давал пощечины. Он орал на Уилла такое, о чем Майк и помыслить бы не решился. В тот день целью стала их мама. Майк не знал точно, что произошло, только то, что Джонатан встал между гневом матери и кулаком отца. В итоге он ходил с фингалом, который не сходил несколько недель. Это стало последней каплей. Вскоре после этого миссис Байерс подала на развод. Той ночью Уилл пришел к нему домой. Без предупреждения, без звонка матери. Он просто появился на пороге с рюкзаком за плечами и дрожащими от слез глазами. Майк видел печальный взгляд матери, пока та разговаривала по телефону с мамой Уилла, видел раздражение отца. Но он всё это проигнорировал. Он просто обнял Уилла изо всех сил, на которые были способны его маленькие руки. Когда мама отправила их в душ, он увидел на спине Уилла те несколько фиолетово-желтых синяков, которые тот так старательно пытался скрыть. Он смотрел, как Уилл одевается в свои старые обноски — выцветшие, с заплатками, которые, казалось, были старше их обоих. Майк не знал, что за чувство охватило его в тот день. Возможно, то же самое, что он чувствовал сейчас. То же отчаяние, то же бессилие, которое накрывало его с головой, когда он сталкивался с чем-то, что не мог исправить. Видеть, как Уилла ломают, пока он стоит рядом, бесполезный. Он не мог этого вынести. Майк схватил Уилла за запястье и потащил в свою заваленную вещами комнату. Он открыл несколько ящиков, роясь в куче одежды и безделушек, припрятанных там. И протянул Уиллу пару чистых пижам. — На, надень это. Уилл уставился на него: — Зачем? — Будет лучше, если ты наденешь что-то чистое. Уилл сжал край своей рубашки: — Моя мама только что ее постирала. Майк вздохнул: — Просто надень, ладно? Так будет лучше. — Почему? — Потому что я так сказал. Уилл вздохнул и направился в ванную. Хорошо. Майк продолжил рыться в ящике. Когда Уилл вернулся, на кровати Майка лежала стопка полусложенной одежды. — А это еще что? — спросил Уилл. Майк сам не понимал, почему вид Уилла в его пижаме принес ему такое облегчение. — Это тебе. Можешь оставить себе. Уилл выглядел удивленным: — Майк, я не могу их взять, они же твои. — Они мне уже малы, а тебе пригодятся, — Майк ухмыльнулся. — Тебе идет. Уилл вытянул куртку из стопки: — Ты уверен, что они тебе больше не нужны? — Эту куртку мама Майка купила ему всего две недели назад. — На сто процентов. Тогда Уилл поблагодарил его, одарив одной из своих застенчивых улыбок, и Майк почувствовал мгновенное облегчение. Облегчение — вот подходящее слово. Облегчение от того, что Уилл задремал в спальнике рядом с его кроватью, а тревога исчезла с его лица. Облегчение, когда полиция вытащила тело из карьера, и это оказался не он. Облегчение от того, что он почувствовал себя полезным в спасении друга. Облегчение, когда он увидел его лежащим на больничной койке — улыбающимся и дышащим. Живым. 2. Тревога не утихла даже после того, как всё закончилось и Уилла вырвали из лап тех тварей. Он стал другим. Масла в огонь подливало и то, что в середине учебного года у детей повально начались «проявления» — вторичный пол заявлял о себе, меняя поведение каждого. В памяти Майка всё смешалось: границы того, что раньше считалось нормальным, размылись. Но где-то глубоко внутри он понимал — с Уиллом что-то не так. Сам Майк оказался альфой. И сколько бы он ни изучал эту тему на мучительно неловких уроках в прошлом году, все знания словно испарились из головы в ту секунду, когда это случилось с ним самим. Честно говоря, он не понимал, в чем тут «привилегия». В его возрасте всё ограничивалось лишь так называемыми «призрачными» гонами или течками. От них только покалывало кожу, мучили головные боли, наступало обезвоживание, а сам Майк впадал в ярость без малейшего повода. Зато чувства обострились. Теперь он ощущал всё: уютные нотки маминого парфюма, нюансы запаха Нэнси, когда она была на взводе. Порой это буквально сбивало с ног, и Майку хотелось запереться в своей комнате на несколько дней. Но даже там он чувствовал запах, исходящий от собственных запястий и каждой клеточки своего тела. На следующий день после его проявления мама подошла к нему и мягко, вкрадчиво объяснила, как нужно «метить» запахом. Майк стоял с пунцовыми щеками. Казалось дикостью — тереться о другого человека, чтобы «обменяться ароматами» или как там это называлось. Но он не мог отрицать: это приносило странное удовольствие. Какая-то первобытная магия, вызывающая мгновенное привыкание. — Обмениваться запахами можно только с семьей и близкими друзьями, — наставляла мама. — Не делай этого с незнакомцами. — Как будто Майк когда-нибудь бы решился. — И будь осторожен с омегами. Они очень чувствительны к феромонам альф. Майк это знал. Вернее, скоро ему предстояло это усвоить на горьком опыте. Уилл проявился последним в их компании. Омега — никто и не удивился. Когда это случилось, он пропал на неделю. А когда вернулся, от него пахло совершенно другим человеком, а глаза были красными и опухшими. Он плакал. При виде него сердце Майка пропустило удар. Он не знал, что делать. То, что он и Лукас оба стали альфами, давало свои бонусы. Беты дважды думали, прежде чем лезть к ним, и решались на это, только если за спиной стояли какие-нибудь придурки-альфы постарше. Когда Майк научился скалиться новообразованными клыками, жизнь стала чуточку проще. Но те подонки любили охотиться. И идеальной добычей для них был Уилл Байерс. Когда Майк проявился как альфа, родители поздравили его. Даже на вечно скучающем лице отца промелькнула улыбка. А когда вернулся Уилл, Майк своими ушами слышал, как директор выражал ему «соболезнования». Майк был в замешательстве. Разве так можно? Как люди могут в один миг перечеркнуть всё, что знали о человеке, просто потому, что у него теперь другой запах и иной статус в документах? Но мир пел именно эту песню, и все вокруг пустились в пляс. Даже Уилл, который теперь вечно ходил с опущенной головой, будто кому-то вроде него было непозволительно даже голос повысить в присутствии альфы. Майка это бесило. Ему было плевать, кто альфа, омега или бета. Прежде всего они были людьми. И прежде чем стать омегой, Уилл был его другом. Поэтому он не мог просто стоять и смотреть на это. На то, как этот придурок Трой задирает Уилла у школьного шкафчика. — Вернулся из своей сказочной страны, Зомби-мальчик? Собираешься раздвинуть ноги перед Лох-несским чудовищем? — хохотнул Трой, толкая Уилла в плечо. Майк грубо отшвырнул его: — Отвали от него! — О, что, теперь ты телохранитель этого неудачника, лягушачья морда? — Трой потер плечо. — Мы — стая, идиот! Оставь его в покое! Уилл схватил Майка за рукав: — Майк, забей, пойдем. — Ага, вали и забери этого обратно туда, откуда он вылез! Зомби здесь не место! — выкрикнул Трой им в спину. Майк готов был сорваться с места и вцепиться ему в глотку, но Уилл удержал его. — Идем, Майк, просто давай уйдем. Они вышли на улицу. — Ну и кретины, — бросил Майк. Уилл лишь пожал плечами. Майк взглянул на него — Уилл словно съежился, вжал голову в плечи. Майк резко остановился. Уилл обернулся: — Ты чего? — Послушай, Уилл... можно мне... кое-что сделать? — Что именно? — Кое-что, о чем мама говорила. Это... — Майк огляделся. Рядом всё еще крутились люди. — Пойдем в другое место. — Он схватил Уилла за запястье и отвел за угол здания. — Майк, подожди! Убедившись, что они одни, Майк повернулся к нему. — Так что случилось? — спросил Уилл. Майк глубоко вдохнул, набираясь смелости: — Можно я оставлю на тебе свой запах? Уилл замер: — Ч-что? — Ну, помечу тебя. Ты же знаешь, как это делается? Щеки Уилла слегка порозовели. — Д-да, знаю. Но зачем тебе это? — Это ведь делают друзья, так? Чтобы показать, что вы из одной стаи. Если от тебя будет пахнуть мной, те придурки отвяжутся. Уиллу это показалось разумным. — Ладно, хорошо. — Он начал засучивать рукава, чтобы обнажить запястья, но Майк внезапно порывисто притянул его к себе и обнял. Уилл издал тихий сдавленный звук. Майк потерся щекой о голову Уилла, но этого казалось мало. Он осторожно потянул за воротник его куртки. — Можно? — прошептал он. Уилл замялся на долю секунды. — Да, — выдохнул он. Майк оттянул ворот куртки вместе с футболкой и наклонился, прижимаясь своей шеей к шее Уилла. В ту же секунду его словно прошибло током. Он услышал, как у Уилла перехватило дыхание. Ощущение было невероятным. Майк прижал запястье к пахучей железе на затылке Уилла. Тот издал тихий, жалобный звук и всем весом навалился на Майка. У Майка заложило уши, сердце гулко ухало в ребрах, пока их запахи смешивались в один. Уилл крепче вцепился в бока Майка, и тот почувствовал, как омега тоже начал тереться щекой о его шею. —— Когда Майк вернулся домой, мама ушла за продуктами с Холли, а Нэнси нигде не было видно. Отец наблюдал за ним из-за газеты. — Подойди сюда, Майкл, — позвал он. Майк подчинился. Тед смерил его долгим взглядом. — Ты с кем-то обменивался запахами? Красные щеки выдали бы Майка, даже если бы запах не был таким явным индикатором. — Только с друзьями, — буркнул он. Тед хмыкнул и покачал головой, возвращаясь к газете. — Я понимаю, что для тебя всё это в новинку, сын, но ты должен быть осторожен. Майк нахмурился: — О чем ты? — Ты — альфа. Альфы должны быть лидерами, сильными, желанными. — Майк не чувствовал себя ни тем, ни другим. — Омеги... они могут быть коварными, даже в таком юном возрасте. — Тед сделал паузу. — Не подпускай их слишком близко. Они хитрые, как лисы. В этот момент отец показался Майку просто невероятно глупым. Но он привык пропускать его замечания мимо ушей. — Когда придет время, ты найдешь себе... достойную пару, — вздохнул Тед. — Люди сейчас стали слишком ветреными, знаешь ли. Пытаются идти против природы. Всё устроено именно так по определенной причине, и так должно оставаться. Ты понимаешь меня, Майкл? Майк сглотнул: — Да. — Вот и хорошо, — сказал отец и снова уткнулся в чтение. Майк ушел к себе, окончательно запутавшись. Лишь спустя долгое время он узнал, что обмен запахами через шею — это то, что делают только истинные пары. 3. Майк ненавидел свои четырнадцать. Ненавидел чувствовать себя вечным неудачником, ненавидел ломку голоса, подгоняемую гормонами (их он тоже ненавидел). Майк ненавидел собственный запах. Ненавидел Хоппера, который смотрел на него как на досадную помеху, которую хотелось переломить пополам, словно сухую ветку. Он ненавидел подростковые драмы, хотя признавал, что участвовал в них чаще, чем хотелось бы. Он ненавидел быть самим собой. Но больше всего он ненавидел то, что Уилл, судя по всему, тоже его ненавидел. Майк последовал совету отца. Подсознательно — ведь он никогда бы не признался, что слушает наставления этого ограниченного, невежественного альфы. Как бы то ни было, он старался держаться подальше от проблем. Хотел поступать «правильно», как подобает. Но «правильно» уже давно не ощущалось таковым. Лукас начал ухаживать за той девчонкой, Макс. Сначала Майк чувствовал к ней лишь неприязнь — что-то в ней вызывало у него внутреннее альфье отторжение. Иногда она была до крайности грубой, а этот её вызывающий взгляд... Впрочем, Майк знал, что и сам не подарок. Но Лукас, казалось, полюбил её именно за это. Ради неё он превращался то в джентльмена, то в воина, то в страстного влюбленного. Он был для неё всем: защитником, напарником, источником проблем и их решением. Другом. Альфой. Лукас не отличался тонкостью в своих ухаживаниях. Он не отступал, когда Макс скалилась в ответ на его попытки проявить заботу, или когда она затаптывала маргаритки, которые он ей дарил, заявляя, что больше не хочет его видеть. Он просто... был рядом. И что-то в этом заставляло её раз за разом возвращаться к нему. Майк тоже хотел этого. Хотел этого опыта, хотел повзрослеть, оставить своё старое глупое «я» глубоко под землей. Он так этого жаждал, что когда Одиннадцать спустя столько времени вернулась в Хоукинс и однажды сама потянулась к нему для поцелуя — он позволил ей. Это казалось правильным шагом. Было вполне естественно не говорить «нет». Помогало и то, что у Одиннадцать не было выраженного вторичного пола. Технически, конечно, он был, но любые его следы были медикаментозно стерты и подавлены в лаборатории. Она не источала запаха, и шансы на её скорое «проявление» были ничтожно малы. По словам врачей, телу потребуются годы, чтобы вернуться в норму. Её не беспокоил запах Майка — она его почти не чувствовала. Её не пугали его вспышки гнева, странное поведение или неуверенность. Для неё всё было в новинку, и странность не причиняла боли, а лишь разжигала любопытство. Иногда Майку казалось, что она омега. Она затихала, когда он говорил, нежно держала его за руку и кормила его кусочками своих любимых вафель Eggo. В другие же моменты Майк думал, что она, возможно, альфа. Когда она подходила к нему с яростью во взгляде, рычала и требовала подчинения. Он видел в этом повадки Хоппера, но сам, как альфа, понимал суть: она утверждала своё господство над ним. В такие моменты Майк осознавал, что чары рассеялись, и время его «сахарных грез» подошло к логичному завершению. В конце концов, он не смог долго скрываться. Одиннадцать взломала его шифр. Она видела его насквозь — жалкого, потерянного мальчишку. Он сам уже не понимал, что творит. Всё стало пугающе реальным лишь тогда, когда Уилл выкрикнул это ему в лицо: «Ты всё разрушаешь!» Боже, а ведь он и правда разрушал, не так ли? Майк постоянно злился, он был переполнен ненавистью. Когда он успел перестать дорожить их играми и променял их на пустую болтовню о девчонках? Когда эти вещи вытеснили то, что было ему дороже всего в жизни? Когда всё перестало быть светлым и искренним? Просто таков ход вещей. Майку никогда не следовало кричать на него. Не следовало перекладывать это бремя на Уилла, вываливать на него всё то, что он сам о себе думал. Когда в следующие несколько дней он чувствовал, как тускнеет запах Уилла, когда он искал его в «Замке Байерсов» и нашел его после разрушенным... Майк чувствовал, как земля уходит из-п од ног, а ладони покрываются липким отвратительным потом. Он понял всё. Понял, когда был вынужден смотреть, как Уилл уезжает, забирая с собой частичку сердца Майка, которую уже никогда не вернуть. Понял, когда помогал ему паковать вещи, видя, как Уилл выбрасывает предметы, в которых было так много их общего. Понял, когда обнял его в последний раз, вдыхая нежный аромат его шеи и ничего не предпринимая в ответ. Майк просто стоял, дыша им, борясь с неистовым желанием прижаться своей железой к его. Он знал, что для него всё кончено, потому что не мог перестать смотреть на Уилла. На родинку у его губ, на эти прекрасные губы, на его теплые зеленые глаза и родинки на шее. На то, как двигались его ноги в джинсах, на тот шлейф аромата, который он оставлял после себя, когда бежал. Майк никогда не чувствовал ничего подобного к Оди. Он ни разу не посмотрел на неё так — прежде чем заглушить свой разум подростковым поцелуем. С ним явно было что-то не так. Наверное, он был какой-то неудачной аномалией. Он обидел Уилла, но не смог заставить себя извиниться сразу. Он игнорировал его, но при этом свирепо смотрел на любого альфу, кто пытался к нему прикоснуться. Он любил его, но вел себя так, будто это не так. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это — и осознал он это лишь тогда, когда потерял его. Байерсы уезжали налегке. Майк понимал, что любая лишняя вещь будет для них обузой, но ничего не мог с собой поделать. Он собрал несколько своих вещей и сложил их в подарочный пакет. Плюшевая игрушка, несколько фотографий, его любимые кубики для D&D, набор мелков, который он втайне стащил у Холли, и свитер, зарытый в глубине шкафа и забытый еще летом. Майк проспал в этом свитере всю ночь, стараясь не пропитать его потом, а затем долго-долго втирал его в свои пахучие железы. Теперь его шея была ярко-красной, но он счел результат достаточным. Любой, кто подойдет к свитеру хотя бы на расстояние вытянутой руки, поймет: это его вещь. Его запах. И теперь он отдаст его Уиллу. Майк решил, что лучше всего вручить подарок в день отъезда — так он избежит неловкости, если Уилл откажется, да и запах продержится дольше. Он прятал пакет за спиной, пока Уилл складывал одежду. Уилл мельком взглянул на него. — Что это? — спросил он. Майк сглотнул. — Да так, ерунда... — Он протянул ему пакет. — Просто кое-что на память о Хоукинсе. Чтобы ты нас не забывал в Калифорнии. Уилл с интересом заглянул внутрь. Достал мелки. Он улыбнулся, как ребенок, открывающий подарок на Рождество. Майк не смог сдержать ответной улыбки. Затем Уилл вытащил свитер и поднес его к лицу. Он глубоко вдохнул его запах, и его глаза округлились почти комично. Сердце Майка пропустило удар. О черт. — Можешь вернуть, если он тебе не нужен, — буркнул Майк, уже потянувшись, чтобы забрать свитер обратно. Уилл прижал его к груди. — Нет! Нет, я... — он отвел взгляд. — Я хочу его, спасибо. Просто... — его щеки залил прекрасный розовый румянец. — Я думал, тебе нравится этот свитер. — Нравится. — Тогда почему ты отдаешь его мне? Настала очередь Майка краснеть. — Просто подумал, что ты можешь заскучать по Хоукинсу, ну, понимаешь... Пусть это будет напоминанием, что ли. — Майк пожал плечами. — Просто постарайся... не забывать о нас. Лицо Уилла стало серьезным и очень нежным. — Ты же знаешь, я никогда не смогу этого сделать, — сказал он, делая шаг ближе. — Вы все важны для меня. Ты важен. У Майка перехватило дыхание. Он притянул Уилла к себе в объятия прежде, чем успел себя остановить. Ком в горле мешал дышать, и Майк судорожно хватал ртом воздух, пытаясь сдержать слезы. — Я буду звонить тебе, — выдавил Майк, впиваясь пальцами в рубашку Уилла. — Каждый день. — А я буду писать, — шмыгнул носом Уилл. Его волосы были такими мягкими... Майк кожей чувствовал, какая у него нежная кожа. Как же сильно ему хотелось оставить на ней свой запах. — Не меняй адрес. И не становись мне чужим. — Не стану, — прошептал он. Майк ненавидел давать обещания, которые не смог бы сдержать.