Процесс
Дождь стучал по жестяным козырькам и ржавым пожарным лестницам отрывисто, как телеграфная азбука из потустороннего мира. Вспышки далёкой молнии, беззвучные за плотной пеленой туч, на мгновение выхватывали из темноты острые грани «Апартаментов Эдисона», и тогда капли на стекле вспыхивали, как чёрные стразы на похоронном покрывале. Вода, стекая по треснувшим стенам, собиралась в лужицы у подножия — тёмные, как чернила, отражающие не небо, а лишь голодную пустоту между крышами. Этот дождь не очищал. Он заливал углы, где прятались тени, и шептал что-то важное и неразборчивое в водосточные трубы, превращая их в хриплые, бездушные горны. Он был не стихией, а частью тихого ужаса этого места — холодным, монотонным, вечным. Тем не менее, он был неполным, таившим страшные секреты городка.
Салли насыпал корм для Гизмо в миску, как вдруг его рация начала шипеть, а после послышался голос друга.
— ~Хей, Сал, мне нужна твоя помощь. — Голос Ларри был, как всегда, задорным, но сейчас в нём слышалась монотонность и некая озабоченность.
— ~С чем? — Сал взял рацию из кармана, поднёс её ближе к лицу.
Что Ларри хотел, учитывая уже вечерний час? Но раз Ларри вызывает, то, явно, что-то серьезное.
Ларри ответил не сразу, а когда его голос наконец послышался, то он был более настойчивым, интригующим.
— ~Поношу твой протез. — Ларри говорил серьёзно, но было ясно, что это шутка. Или нет?
Делать нечего, нужно спуститься вниз к Ларри, иначе друг не расскажет точную причину.
Спустившись в подвал и зайдя в квартиру, Сал натолкнулся на Лизу. Та шла на кухню или в ванную, но приостановилась. Она была рада перекинуться парой слов с Салом.
— Ох, привет, милый. Ты что-то хотел? — мягким голосом спросила женщина, улыбнувшись голубоволосому.
— Да, то есть нет... Я пришёл к Ларри. Он попросил помочь с чем-то. — Немного неуверенно ответил Салли.
— Хорошо повеселиться, — усмехнулась Лиза, продолжая свой маршрут.
И вот Сал заходит в комнату Ларри и сразу наталкивается на его взгляд. Хоть металлист и не слышал диалога за дверью, он всё равно уже знал о его приходе. Ларри сидел у мольберта, который был накрыт его футболкой.
— Ну, наконец-то, чувак. Я уж думал, что ты потерялся! — сказал Лар, подходя к тумбе и доставая оттуда пачку сигарет и зажигалку. — Мне нужно, чтобы ты...
— Я не буду курить, — перебил его Салли, пристально щурясь.
— Да как так, — тихо хихикнул Ларри. — Ладно, мне надо, чтобы ты просто держал сигарету над этой миской, контролируя пепел. Когда сигарета догорит, не выкидывай её, а складывай в тарелку. И главное – не смотри, что я рисую. Это сюрприз. — Дав указания, Ларри отвернулся, чтобы продолжить, закрывая собой рисунок.
— В помещении? Не, я выйду на улицу, — упёрся Салли, выходя на улицу.
Достав сигареты и маленькую мисочку, Салли встал под козырьком и стал жечь первую, держа её подальше от себя. Салли не нравились их запах и вредность, так что ему даже пришлось поменять положение, чтобы ветер не сдувал дым на него.
Ветер уже дул, и дул со злобой, словно разбуженный чьим-то дурным сном. Он не начинал с лёгких порывов — он родился сразу взрослым и яростным. Это был не воздух, а слепая, ревущая стена, обдирающая мир до скрипучего остова.
Он рушил стройные ряды дождя, превращая их в миллионы ледяных игл, заточенных бешеной скоростью. Они хлестали не сверху, а сбоку, со свистом рассекая промокший насквозь воздух, больно впиваясь во всё живое. Всё вокруг задвигалось, заскрипело, завыло в едином, многоголосом стоне. Ветви старых клёнов хлестали сами себя в исступлении, сбрасывая потоки воды вместе с последними листьями. Где-то вдалеке фонарный столб тонко запел, как натянутая до предела струна, а по крышам и асфальту ветер гнал целые стаи мокрых, жухлых листьев, пригвождённых к земле лишь на миг, чтобы в следующее мгновение снова взметнуться в чёрную, кипящую высь. Он выл в водостоках, тянул из мокрого асфальта призрачный пар и пытался сорвать всё, что плохо держалось, — вывески, ставни, память о спокойствии.
И сквозь этот водяной ад, сквозь летящий мусор и воющую тьму, стоял Салли. Он был подобен скале в этом безумии, вороной, пригвождённой к земле самой бурей, тёмным, устойчивым штрихом на размытом полотне хаоса.
Салли стоял и жёг сигареты одну за другой. Зажечь новую от старой в такую погоду было подвигом — пламя вырывалось из-под прикрытой ладони жадным, оранжевым языком, чтобы тут же быть придушенным порывом. Дым не успевал сложиться в кольцо — ветер уже дул, выхватывая его из очередной сигареты и мгновенно разрывая в клочья, растворяя в мокрой тьме.
Он собирал в миску не просто пепел. Он собирал в неё тишину — ту, что пытался вычерпать из бушующего вокруг ада. Каждая щепотка серого праха, аккуратно стряхнутая в глиняные стенки, была кирпичиком в стене против всеобщего распада. Ветер ярился, пытаясь вырвать чашу из его рук, опрокинуть, развеять этот хрупкий порядок по лужам. Но пальцы Салли сжимали её с той же силой, с какой ураган сжимал город.
И он следил, следя за тем, чтобы пепел и окурки не улетали, с почти фанатичным упорством сторожа границу между внутренней волей и внешним безумием. В урагане, где всё летело, кружилось, исчезало, он создавал точку невозврата. Чёрные, отсыревшие окурки ложились на пепел, как печати на документе, подтверждая факт: здесь был порядок. Это был немой поединок, где победой было не устоять, а сохранить. Чаша в его руках была ковчегом, плывущим сквозь потоп, а он — его молчаливым капитаном, который, вопреки реву стихии, методично хоронил в керамическом дне следы своего тлеющего, упрямого спокойствия.
Набрав достаточное количество пепла и окурков, Салли решил, что стоит возвращаться, тем более он уже сильно замёрз. Но дверь не поддавалась. Ветер захлопывал её раньше, чем Салли мог среагировать. Ничего не оставалось, кроме как кричать и колотить в дверь, что, собственно, он и начал делать.
Салли кричал имя Джонсона и стучал по двери до синяков и побеления костяшек, но ему не собирались открывать... Металлист даже не слышал его и, казалось, забыл, что отправил Сала «выкуривать» сигареты для своего шедевра.
Салли перестал пытаться и собирался обойти апартаменты и зайти через главный вход, пока не услышал открывающуюся дверь и крик: «Заходи быстрее!». Обернувшись, Сал увидел Джонсона. Тот был готов придушить Ларри на месте, но предпочёл впустить Салли.
Протезник успел промокнуть, что не вызывало у него восторга. Ларри лишь дал тому полотенце и сказал сменить одежду на его, пока вещи Сала будут сохнуть. Делать было нечего, так что Салли переоделся.
Длинные и слегка широкие джинсы были не кстати, а футболка, которая была на размер больше, сидела нормально. Салли лишь вздохнул, закатал штанины и продолжил греться, вытирая мокрые волосы полотенцем.
***
Дождь стихал, затихая в желобе за окном. Но внутри комнаты, в тёплом, сумеречном свете настольной лампы, буря просто сменила форму.
Салли сидел на краю кровати, вытирая полотенцем свои мокрые пряди, движения его были медленными, почти автоматическими. Его взгляд, однако, был прикован не к собственным рукам, а к Ларри.
Ларри стоял у мольберта, силуэтом врезаясь в тёплый ореол лампы. Холст на подрамнике был не грунтованным белым полем, а старым, уже начавшим темнеть от времени. Инструментом художника был не карандаш и не кисть. В левой руке он зажал ту самую чашу, в которую Салли час назад собирал пепел.
Правой, смочив кончики пальцев в серой массе, он водил прямо по грубой поверхности холста. Он рисовал пеплом. Стоя. Как перед алтарём.
Но Салли не видел, что рисовал Ларри.
Мольберт стоял стратегически — спиной к кровати, к Салли, к миру. Холст был повёрнут только к художнику, как исповедь к решётке тёмной конфессионали. Салли видел лишь обратную сторону подрамника: перекрестье деревянных плашек, натянутый холст, проглядывающий тонкой тенью, да несколько капель клея, выступивших когда-то по швам. Это была не картина, а её скелет, её отрицание.
Он видел процесс. Видел, как Ларри отступал на шаг, замирал, вглядываясь в невидимое Салли изображение, иногда оглядываясь на него самого. Как затем снова приближался, и его рука с зажатым пеплом устремлялась к полотну — то нежно, почти ласкающе, то резко и решительно. Слышал приглушённый скрип ткани под пальцами, шуршание, похожее на шёпот самого пепла. Видел, как серые разводы появлялись на тыльной стороне холста, проступая сквозь грунт, как кровоподтёки — тусклые, лишённые смысла отголоски истинного рисунка.
Но смысла не было. Было только движение. Ритуал. Ларри стоял перед своим алтарём, а Салли оставался в стороне от святилища, наблюдая за поклонением, но не видя лика божества. Этот пепел — их общий пепел, собранный в совместном противостоянии хаосу — теперь творил что-то частное, сокровенное и чуждое.
И от этой чуждости футболка Ларри на плечах Салли стала вдруг холодной. Запах краски и пота в его ноздрях обернулся не уютом, а напоминанием о границе. Он сидел в самом центре личного пространства Ларри, в его одежде, но был отдалён от самого центрального, что происходило сейчас в этой комнате — от акта творения. Он был допущен в дом, но не в мастерскую души.
Салли перестал вытирать волосы. Он просто смотрел на спину Ларри, на этот живой барьер между ним и тайной. И понимал, что иногда самое большое расстояние — это не метр между кроватью и мольбертом. Это — оборотная сторона холста, которая навсегда останется для него лишь тенью от чуда.
Однако, несмотря на этот барьер, он не чувствовал себя лишним, а чувствовал себя частью всего этого умиротворения в мастерской, словно какой-нибудь куклой или манекеном для анатомии. С тихим вздохом он откинулся на матрас кровати Ларри, уставившись в потолок. Он мог уйти прямо сейчас, но не хотел.
Тем не менее, время тянулось, и вот уже восемь вечера. Нужно идти, ведь отец будет волноваться... А будет ли? Заметит ли он отсутствие сына, зная, какой у него сейчас завал на работе? Вряд ли. Но Салли всё равно надеялся, что сегодня сможет провести время с отцом.
Сал тихо поднялся с кровати, взял влажное полотенце в руки и собрал свои резинки для волос. Он медленно поплёлся к выходу из комнаты, чтобы проверить свои вещи в ванной.
Они ещё не высохли, так что придётся идти в одежде Ларри. Ладно, потом занесёт. Салли оставил полотенце и подошёл к двери комнаты, приоткрыв её, чтобы попрощаться. Краем глаза он заметил, что на портрете был изображён кто-то либо с пышными волосами, либо с хвостом. Кто это был, Салли не разглядел, так как в этот момент прощался и смотрел на Ларри.
Возвращаясь в свою квартиру, Салли раздумывал над этим, пока не оказался дома. Кроме Гизмо, никого не было, что уже было привычно... Салли поел остатки лазаньи, заботливо оставленные отцом в холодильнике, и пошёл смотреть телевизор.
Когда Сал включил какую-то передачу, он не заметил, как заснул — не сняв протез, не положив стеклянный глаз в стакан с водой, не переодевшись, — заснул сидя на диване с Гизмо под боком.
