Одиночество
Ларри стоял в квартире Сала, не понимая, куда мог пропасть юноша. Обычно, Салли не выходил из апартаментов так рано, да и не куда особо. Рядом лишь церковь и шоссе, ведущее в город. По словам Генри, Сал был в комнате ещё ночью, когда он вернулся домой, но утром он будто испарился.
Ларри вздохнул, осматривая пустующую комнату друга, выходя из неё. Даже протез остался висеть на изголовье кровати, подтверждая, что Сали никуда не уходил.
«Без протеза я как без штанов» – Заявлял друг, когда его спрашивали про то, почему бы ему не снять протез в школе или в апартах, и ходить так.
Ларри вернулся в подвал, в свою комнату. Он сел на диван, вдруг замечая неестественно лежащую кисточку на полу. Его это напрягло, но он продолжил сидеть на диване, ненароком задремав.
Его разбудила внезапная прохлада в комнате. Странно, ведь сейчас лето, да и в подвале никогда не было прохладно в данное время года. Также, что заметил Ларри – кисточка пропала. Возможно её убрала Лиза, но позвав её, Ларри понял, что она как ушла на работу, так и не возвращалась в подвал. Странно это все...
***
Тем не менее, ничего не менялось. Ларри больше не считал дни. Сала так и не нашли. В подвале не было окон, только тусклая лампочка под потолком, которая, казалось, горела исключительно для того, чтобы он мог видеть тени. Когда Салли был рядом, даже этот сырой, пропахший сигаретным дымом подвал казался убежищем. Он смеялся, и пыль на обоях казалась причудливым мхом из старых сказок. Теперь же это был склеп.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Холод въелся в кожу ладоней, пока он в сотый раз гладил край его протеза, оставшийся на спинке его кровати. Запах выветрился. Осталась только тонкая, едва уловимая тоска, въевшаяся в ремешки.
Одиночество было не просто тишиной. Это был голод. Холодный, тягучий голод, который сворачивался клубком в животе и точил кости изнутри. Без него воздух в подвале стал густым и вязким, как старая кровь. Каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие наполнялись не кислородом, а сырой землёй.
По ночам, когда свет окончательно покидал этот городок, оставляя лишь оранжевый ореол лампы, Ларри разговаривал с темнотой. Он звал его. Сначала шёпотом, боясь спугнуть тишину, потом — хриплым, сорванным голосом. Эхо возвращалось к нему насмешкой. Ему начинало казаться, что он видит его силуэт в дверном проёме, ведущем в угольный закуток. Темнота сгущалась, принимала очертания его худых плеч и голубых волос, завязанях в два хвоста. Он тянул руку, но пальцы встречали лишь ледяную пустоту и паутину.
Это была не просто печаль. Это было сладострастное страдание, которое он культивировал в себе, как чёрный, ядовитый цветок. Ларри находил странное, почти извращённое удовольствие в том, чтобы снова и снова переживать момент его исчезновения. Он трогал холодный металл трубы, к которому он любил прислоняться, и чувствовал, как стынет кровь.
В углу стояла картина, когда-то нарисованная Салли. Ларри избегал смотреть на неё, но краем глаза всё же видел её. В черной краске странной рожици было видно едва уловимое отражение, где уже не он, а его призрак — бледный, заросший щетиной человек с безумным блеском в глазах, влюблённый в свою боль больше, чем когда-либо был влюблён в живого Салли.
Иногда ему чудился звук его шагов по подвалу. Деревянные ступени издавали знакомый скрип. Сердце Ларри пропускало удар, разрывая грудную клетку в клочья надеждой. Он замирал, боясь дышать, впиваясь ногтями в собственные колени. Но никто не спускался. Только мышь шуршала за мешками с цементом.
Тогда Ларри понимал, что он не просто ушёл. Он растворился. Стал частью этой прекрасной и ужасной готической сказки, которую он сам же и сочинил. Он был везде: в скрипе петель, в пятнах сырости на потолке, похожих на карту неизведанной земли, в монотонном стуке капель, падающих где-то в глубине старого дома.
И он остался здесь его верным, проклятым рыцарем, стерегущим пустоту. Его отсутствие стало более реальным и осязаемым, чем его присутствие когда-либо. Это было идеальное одиночество — чёрное, бархатное, с привкусом металла на губах, в котором он мог любить его вечно, потому что только здесь, в этом подвале, в этом добровольном аду, он принадлежал ему безраздельно...
