Меж камнем и очагом. Ритмы Ли Юэ.

Ночной лес дышал влажным, прохладным воздухом, насыщенным ароматом мха и сырой земли. Где-то неподалеку, за черной стеной деревьев, с грохотом низвергался водопад, его ровный, могучий шум был похож на вечное биение каменного сердца этого сумрачного места. В его ритме тонули все прочие ночные звуки – словно дирижер незримого оркестра заглушил все инструменты, оставив один лишь басовый рокот. Итэр, прислонившись спиной к шершавой коре старого дерева, с трудом ловил дыхание. Его одежда была в пыли и порезах, как поле после битвы. Вся его фигура говорила об изнеможении после долгого и тяжелого боя. Но, уставившись в непроглядную чащу перед собой, он не видел ни собственной усталости, ни мрака вокруг. Взгляд его, устремленный в пустоту, был сосредоточен и вдумчив, будто он углем по пергаменту выводил чей-то четкий образ в темноте. И, странно – в глубине этих глаз, помимо усталости, теплилась маленькая, но упрямая искра облегчения, почти радости. Тьма между стволами сгустилась, заколебалась – и из нее, словно вода из древнего источника, вытек силуэт. Высокий, статный, неспешный. Чжун Ли шагал так же невозмутимо, как если бы прогуливался по набережной Ли Юэ в полдень. На его руках, бережно прижатое к груди, подобно редкой археологической находке, безвожно покоилось другое тело. Темно-зеленые пряди свисали с его мощной руки. Сяо. Лицо Итэра не дрогнуло от удивления – казалось, он ждал именно этого. Но все же он вздрогнул, едва заметно, когда разглядел, кто именно бездвижен на руках у бывшего Архонта. Пальцы путешественника инстинктивно сжались в кулаки. Его взгляд, полный немого вопроса, поднялся с бледного лица адепта на спокойные черты Чжун Ли. Консультант ритуального бюро «Ваншен» остановился, позволив лунному свету, пробивавшемуся сквозь листву, упасть на него, словно на мраморную статую. Его янтарные глаза встретились с взглядом Итэра. На губах Чжун Ли играла легкая, задумчивая улыбка: — Какая неожиданная, но приятная встреча в столь поздний час, — его голос прозвучал бархатисто и размеренно, заглушая даже отдаленный рокот водопада. — В последнее время твой силуэт реже мелькает на улицах гавани. Уж не поглотили ли тебя целиком опасные тропы и подземные чертоги, подобно тому, как в былые времена волны моря поглощали корабли слишком любопытных мореплавателей? Итэр промолчал, его взгляд снова скользнул к Сяо. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неозвученный, но Чжун Ли, казалось, намеренно игнорировал его: — Вид у тебя, должен заметить, весьма бравый, — продолжил консультант, с легким любопытством разглядывая ссадины на лице путешественника. — Если бы не легкая тень усталости в глазах, я бы сравнил тебя с героем древних фресок, только что вышедшим из схватки с легендарным чудовищем. Неподалеку от водопада в давние времена тоже обитали сущности, чей нрав был столь же необуздан, как и стихия воды. Ты случайно не имел с ними дела? — Чжун Ли, — наконец, выдохнул Итэр, отрывая взгляд от адепта и впиваясь им в бывшего бога. Его голос был хрипл и сух. — Что... Что с ним? Он сделал шаг вперед, намереваясь приблизиться. И в этот момент из груди Сяо, бездвижно лежавшего на руках Чжун Ли, вырвалось низкое, сдавленное мычание. Звук, лишенный сознания, полный боли и сопротивления, быстро перешедший в слабое, но отчетливое рычание — звук загнанного и измученного зверя, даже во сне не знающего покоя. Итэр замер на месте, как вкопанный. Сердце его сжалось. Улыбка на лице Чжун Ли наконец растворилась, уступив место мягкой, но глубокой печали, подобной трещине на древней нефритовой печати: — Ах, да. Прости мою забывчивость, — он произнес это так, будто отвлекся на пустяк. — Наш неутомимый защитник, к сожалению, проявил ту же безрассудную доблесть, что и воины, некогда охранявшие границы зарождающегося Ли Юэ. Он взял на себя бремя усмирения нескольких очагов нестабильной элементальной энергии, возникших возле древних пещер. И, как это часто бывает с теми, кто привык полагаться лишь на собственные силы, превысил свою меру. Чжун Ли взглянул на лицо Сяо, и его взгляд стал отстраненным, устремленным вглубь веков: — В старину существовали особые обряды для восстановления после битв с эрозией, но ныне... самое действенное лекарство — это покой и забота тех, кому он, пусть и неохотно, доверяет. Поэтому я и обратился к тебе. Твоя воля, как я успел заметить, способна урезонить даже наиболее упрямых духом. Уговори его остаться и восстановить силы после пробуждения. — Почему не вы? — тихо спросил Итэр, не в силах отвести глаз от сведенных судорогой пальцев Сяо. — Ваша с ним связь более глубока, чем моя. Разве не так? — В иное время — безусловно, — кивнул Чжун Ли. — Однако текущие обстоятельства требуют моего присутствия в другом месте. Один мой... старый знакомый, лис, чье любопытство всегда опережало осторожность, угодил в ловушку, родственную той, что истощила Сяо. Его выходки порой напоминают мне о временах, когда подобные духи устраивали на просторах Ли Юэ целые карнавалы хаоса. Мой долг – исправить свои былые ошибки и утихомирить эти крики и вопли с пещер. Он снова сделал шаг и бережно, с невероятной грацией, передал тело адепта в готовые объятия Итэра: — Позаботься о нем. Отдых — такая же необходимая часть долгой жизни, как и битва. Это урок, который многие постигают слишком поздно. Итэр, приняв ношу, лишь кивнул. Слова были лишними. Вес в его руках был весом доверия и тихой, древней печали. Чжун Ли отступил на шаг, его силуэт начал терять четкость, растворяясь в ночи, словно тушь в воде. — Удачи, — бросил ему вдогонку Итэр, чувствуя, как слабое дыхание Сяо щекочет его шею. Из сгущающейся тьмы, прежде чем она поглотила его полностью, донесся спокойный, умудренный голос: — И тебе. Надеюсь, ваш покой не потревожат воспоминания о битвах минувших дней. Они, знаешь ли, порой бывают навязчивее любых нынешних угроз. Итэр остался один под аккомпанемент вечного водопада, с драгоценным, хрупким бременем на руках. Искра радости в его глазах окончательно угасла, но ее сменил новый, твердый свет — свет ответственности и тихой решимости. Он повернулся и пошел прочь от рева воды, унося с собой безмолвного стража в мир забытья, который тот так отчаянно заслужил. Ночь сомкнулась за его спиной, поглотив и след Чжун Ли, и отдаленный рокот водопада. Тяжесть в его руках была не физической – тело Сяо казалось невесомым, как связка сухого камыша. Тяжелым было знание. Знание того, что истощило адепта до такого состояния. Сам Итэр пришел в этот отдаленный угол леса по той же причине. Его ночные «прогулки для свежего воздуха» давно стали ритуалом очищения, но не для тела, а для души. Вернее, попыткой такого очищения. Пещеры Ли Юэ, где бушевали элементальные аномалии, были для него не просто тренировочными площадками. Это были раны на теле земли, из которых сочилась Бездна. Но не та оголтелая, агрессивная Бездна открытых вторжений. Это было что-то иное, более личное и оттого – более гнетущее. Он научился различать в хаосе голоса. Обрывки воспоминаний, пропитанных обидой, леденящей болью утраты и тихой, безутешной тоской. Эти силы не просто атаковали – они взывали. К Нему. К Гео Архонту. Они проклинали его за забвение, молили о внимании, тосковали по минувшим дням, ненавидели свой удел и жаловались на него же. Стоять в эпицентре этого хора разбитых душ, этой «справедливости», искаженной тысячелетиями, было невыносимо. Каждая такая вылазка оставляла на нем не только синяки от стычек с порождениями этой энергии, но и глубокую, ноющую усталость в самой сердцевине существа. Он всегда знал свой предел и отступал, когда чувствовал, что шепот Бездны начинает цепляться за его собственные, тщательно скрытые раны. Сяо, как он и предполагал, такого предела для себя не знал. Для Яксы пасть в бою, очищая землю от скверны, было не трагедией, а высшим исполнением долга, почти благословением. Глядя на его бледное, искаженное даже во сне гримасой боли лицо, Итэра охватила не жалость, а тихая, горькая печаль. Он крепче прижал к себе адепта и, высвободив одну руку, совершил в воздухе знакомый жест. Перед ним раскрылся портал, излучающий мягкое, теплое сияние, столь непохожее на холодную тьму леса.

В обители путешественника.

Здесь время замерло на границе дня и ночи, в сладкий час заката, когда небо окрашено в цвета абрикоса и лаванды. Воздух был наполнен не запахом сырости и битвы, а ароматом цветущей цинсинь и свежеиспеченных булочек с рынка на соседнем «островке». Итэр ступил на землю своего личного, самого безмолвного острова. Вокруг главного дома царил умиротворенный, почти музейный покой – тщательно ухоженный сад, чистые дорожки, но без оживления других уголков его карманной вселенной, где кипела жизнь, приглашенных друзей и духа вечного праздника. Дух обители, приветливо мелькнув у входа, одним взглядом оценил ситуацию и, не задавая вопросов, растворился обратно в чайнике, давая хозяину полную приватность. В доме царила тишина, нарушаемая лишь легким похрапыванием со второго этажа. Итэр поднялся по лестнице, прошел мимо двери, за которой сладко сопела Паймон, и вошел в свою комнату. Пространство было его отражением: функциональное, наполненное воспоминаниями (книги, сувениры с разных концов Тейвата), но с островком покоя в центре – круглый голубой ковер, напоминавший море в штиль, и кровать с бельем цвета морской волны. Он бережно уложил Сяо на покрывало, не обращая внимания на пыль и следы борьбы, оставшиеся на его одежде. Спустившись вниз, он собрал все необходимое: таз с теплой водой, мягкие полотенца, аптечку с мазями и бинтами из Сумеру. Возвратившись, он принялся за работу с той же методичной тщательностью, с какой чинил сломанный механизм или готовил сложное блюдо. Стер грязь, обработал мелкие ссадины, которых, к его удивлению, оказалось не так много. Физические раны были поверхностны. Глубокое истощение было иного рода. Закончив, Итэр откинулся назад, потер лоб тыльной стороной ладони. Инстинктивно, почти на автомате, он сосредоточился и протянул внутреннее чутье к спящему адепту, позволив своей уникальной силе, той, что способна впитывать и анализировать энергии мира, коснуться сущности Сяо. Он искал следы Бездны, знакомый, едкий привкус скверны, цепляющейся за душу. Но ничего. Ни черных следов, ни липкой тьмы. Только чистая, мощная, но сейчас приглушенная и спящая гео-энергия, ощутимо родственная той, что исходила от Чжун Ли, но со своим, острым и одиноким, оттенком. Очищение было проведено до конца. Возможно, самим бывшим Архонтом. Чжун Ли был прав. Все, что теперь требовалось Сяо, — это то, чего у него никогда по-настоящему не было: безопасного, глубокого отдыха. Не забытья под звон маски, а исцеляющего сна в месте, где его не ждут ни демоны, ни долг. Итэр встал, поправил покрывало, приглушил свет фонаря на столике, где лежала недочитанная книга с закладкой-зябликом. Он сел в кресло неподалеку, приготовившись к долгой ночи бдения. За окном, в вечном закате его обители, не было ни водопадов, ни шепчущих пещер, ни призраков прошлого. Только тишина, нарушаемая ровным, наконец-то спокойным дыханием того, кто забыл, что такое спать, не прислушиваясь к крикам мира. Ночь проходила на удивление умиротворённо. Сяо даже не вздрогнул во время своего сна, а Паймон ни разу не встала в поисках путешественника с обеспокоенным и звонким голосом. Итэр лишь безмолвно наблюдал за пейзажами из своего окна и стрелками на часах, что показывали время вне обители. Их ритмичный стук и мягкий свет фонаря убаюкивали, но его взгляд оставался ясным, с тихим, внутренним блеском. Множество мыслей и неозвученных вопросов висели в воздухе комнаты: о природе тех криков из пещер, о бремени, которое Чжун Ли оставил на его попечение, о том, как долго Сяо сможет продержаться в своем беге до края. Но странно — сквозь эту круговерть в сердце Итэра гудело не тревожное, а тёплое, глубинное спокойствие и уверенность. Его путешествие было чередой неизведанного и странного, но на каждой странице этой бесконечной книги находились тёплые воспоминания, лица, что дарили свет. Он научился этому верить. И был уверен, что, возможно, не скоро, но когда-нибудь достигнет ответов. Возможно, не на все вопросы, но сможет нарисовать свой собственный, живой ответ на каждый из них. Сяо был лишь одной из таких страниц — трагичной, одинокой, написанной кровью и клятвами. Но и на ней путешественник уже находил отголоски счастья: редкую искру понимания в золотых глазах, молчаливую солидарность в битве. И сейчас он хотел отплатить за это. Не геройством, а чем-то более простым и, пожалуй, для адепта более недостижимым — утешением и покоем.

***

Настало раннее утро. За окном, в вечном закате обители, ничего не изменилось, но маленький фарфоровый воробей, один из многочисленных сувениров, ожил на миг от луча искусственного солнца и, казалось, с любопытством заглянул в комнату. Его стеклянный взгляд скользнул по двум фигурам: одна, неподвижная, лежала в кровати, укрытая чистым покрывалом цвета морской пены и облаченная в мягкую, свободную одежду из бутика Тиори. Другая фигура стояла рядом, безмолвная и наблюдательная. Итэр выбрал наряд тщательно: светлые, дышащие ткани, простой крой, ничего стесняющего движений. На Сяо, чья комплекция была схожа с его собственной, но более угловатой, одежда сидела неожиданно естественно, создавая обманчивое, но такое желанное впечатление простого юноши, предающегося ленивому утру. Сяо не стал задерживать своего пробуждения. Его веки дрогнули, золотые зрачки метнулись по комнате, застыв на мгновение в полной, животной растерянности. Он выглядел именно так — как дикий, напуганный зверёк, оказавшийся в тепле и безопасности, которых не знал и потому не доверял им. — Доброе утро, — голос Итэра прозвучал тихо, но с искренней, теплой улыбкой, будто они встретились за обычным утренним чаем. — Как самочувствие? Что бы ты хотел на завтрак? Чай, кофе, может, сок закатного залива? Слова, такие обыденные, такие мирные, действовали на Сяо как щелчок, возвращающий его к реальности. Он резко приподнялся, откинув покрывало, и сел на край кровати. Плечи его напряглись, спина выпрямилась в знакомую жесткую линию. Взгляд устремился в пол, избегая встречи с глазами путешественника: — Благодарю за заботу, — его голос был хриплым от долгого молчания. — И прошу прощения за причинённые... — он запнулся, его взгляд скользнул по своей новой одежде, по чистой комнате, и в нем промелькнуло что-то вроде стыда. — Мне пора. Мой долг... Он сделал движение, чтобы встать, но не успел договорить. Итэр, не раздумывая, шагнул вперёд и мягко, но твердо обхватил его запястье. Не как тюремщик, а как человек, пытающийся удержать что-то хрупкое и ускользающее. Его собственное выражение лица изменилось — улыбка не исчезла, но в глазах появилась настойчивая, почти жалобная обеспокоенность: — Сяо. Итэр произнес его имя не как приказ, а как мягкую, но настойчивую просьбу: — Останься. Ненадолго. — намеренно умалчивая очевидную и истинную причину того, почему адепт должен был остаться с ним, он почти умоляюще просил его. — Я так давно тебя не видел. Я… я скучал. И накопил столько историй за время своих скитаний. О странах, которые ты, наверное, никогда не видел, о людях, о смешных и глупых ситуациях. Мне некому их рассказать. Паймон все уже сто раз слышала. Это был ловкий прием. Просить Сяо отдохнуть ради себя самого было бесполезно — его чувство долга и самоценности такого не позволяло. Но просить его остаться ради кого-то другого, чтобы утешить, чтобы выслушать... это вписывалось в искаженную логику его жертвенности. Это был долг другого рода. Сяо замер. Его плечи, готовые было вновь незримо напрячься под тяжестью кармы, слегка опустились. Он снова посмотрел на Итэра, и в его взгляде, поверх привычной настороженности, промелькнуло что-то неуловимое — растерянность, смешанная с глубинным, едва осознаваемым голодом не по битвам, а по простому присутствию тепла иного существа. Он не сказал «да». Но он и не вырвал свою руку. Он просто отвёл взгляд в сторону, к окну, где воробей, чирикая, улетал в вечное утро обители. И в этой молчаливой паузе, в его покорно опущенной голове, читался немой, сбитый с толку вопрос: «Ненадолго?» Итэр, почувствовав слабое ослабление хватки в мышцах адепта, позволил своей улыбке стать теплее, менее требовательной: — Итак, — мягко сказал он, наконец отпуская его запястье, но оставаясь рядом, заполняя пространство между ними своим спокойствием. — Чай? Или, может, я попробую приготовить то миндальное тофу, о котором ты как-то упоминал? У меня тут есть неплохие запасы. Адепт не нашёл слов, чтобы возразить против этой странной просьбы. Вместо ответа он лишь молчаливо последовал за путешественником вниз, по лестнице, на кухню, превратившись в безмолвную, внимательную тень. Итэр почувствовал себя мамой-уткой, за которой следует птенец, в точности повторяющий каждый её шаг — от того, как брать чайник, до манеры аккуратно расставлять чашки на подносе. Сяо, конечно, не замечал этого подражания. Но в его движениях, обычно резких и экономичных, сквозила какая-то настороженная внимательность, неподдельный интерес к самому Итэру — существу, самому непредсказуемому и удивительному в этом мире, ведь оно не было изначально частью этой истории. Идиллию нарушил стремительный вихрь с верхнего этажа. Паймон вылетела из своей комнаты и тут же влетела в Итэра, прокрикивая его имя своим звонким и столь привычным голосом: — Аааа! Где ты был?! Опять ушёл без предупреждения! Это была обыденная картина, ритуал, повторяющийся столько раз, что Итэр уже не вздрагивал от неожиданности. Сяо же безмолвно и, казалось, безэмоционально наблюдал за этой сценой. Но всё же уголки его губ, строгие и привычно сжатые, вздрогнули на миг, смягчившись от умиротворённости, что несла в себе эта бытовая картинка. Она смутно, очень издалека, напоминала ему о чём-то... о временах, когда жизнь могла быть просто жизнью, а не вечным дозором. Итэр в деталях объяснил Паймон, что произошло с Сяо прошлой ночью, но ловко утаил часть, в которой и сам умудрился сразиться с загрязнениями Бездны, списав встречу с Чжун Ли на «обычную прогулку» и счастливую случайность. Паймон, широко раскрыв глаза, кивала, а затем принялась с беспокойной заботой летать вокруг адепта, сыпля вопросами: — Тебе не больно? Голова не кружится? Хочешь есть? Ой, а у тебя новая одежда! Её напор слегка докучал Сяо, привыкшему к тишине и дистанции, но он терпеливо, почти церемонно отвечал короткими «Всё в порядке» и «Благодарю». Он не смел прервать этот невероятный поток искренних, ничем не приглушенных эмоций, который ему никогда не было дано постичь. Паймон была их живым воплощением, давая безмерное количество красок каждому мгновению. Порой это выбешивало, но для Итэра её звонкий голосок и вечно меняющееся от удивления, восторга или голода личико стали синонимом уюта и дома, новым глотком сил для долгого пути. Сяо видел всё это. И на миг, глубоко внутри, ощутил острую, колючую зависть к такой простой связи. Чувство, которое он тут же прогнал, обдумав его полную бесполезность. Итэр, тем временем, преподнёс на стол блюда — лёгкий суп, миндальный тофу нежной текстуры, свежие булочки. Он сделал отдельную, щедрую порцию для Паймон, которая с радостным писком принялась уплетать все эти прелести. Путешественник не стал заставлять адепта долго ждать в неловком молчании. Как только все устроились, он приступил к своему рассказу о всех тех местах, что успел посетить. Его повествование радужными красками разукрашивала Паймон, то и дело вставляя свои дополнения: «А помнишь, как мы там ели ту гигантскую сладкую вату?» или «Ой-ой, а потом этот механик такой злой стал!»... Получился уютный завтрак с тёплыми беседами и мягкими шутками, где Сяо выступал безмолвным, но внимательным слушателем. Итэр и Паймон не упрашивали его говорить, не приставали с вопросами. Они просто создавали вокруг него это тёплое, светлое пространство, наполненное голосами и запахами, отвечая с одинаковой готовностью и улыбкой на его редкие, вымученные, но оттого ещё более ценные вопросы: «И... что было дальше?» или «Эта... штука. Она съедобна?». И в эти моменты его золотые глаза, обычно видевшие лишь угрозы и тени прошлого, на мгновение отражали не войну, а простое, мирное любопытство.