Меж камнем и очагом. Ритмы Ли Юэ.

Прошло два дня. Итэр, взяв на себя роль неутомимого гида и попечителя, занимался обустройством своей обители, принимая различных гостей и везде таская с собой Сяо. Он показывал ему новые декорации, собранные в дальних уголках Тейвата, представлял друзей — от шумных мондштадтских бардов до степенных сумерских ученых — и каждый раз предварял знакомство словами: «Это Сяо, мой гость. Помогает мне с... оценкой атмосферы». Он рассказывал и показывал всё, словно перед ним не бессмертный воин, а любознательный иногородний, не давая адепту и мгновения, чтобы улизнуть от этого своеобразного «отдыха». Путешественник и сам решил устроить себе небольшой отпуск. Он занялся делами, которые вечно откладывал: наконец-то взялся за стопку романов от издательства Яэ Мико (с дарственными подписями и завуалированными угрозами «прочесть и дать развернутый отзыв»), высадил на отдельном островке диковинные семена из Нод-Края и Натлана, чьи ростки светились в сумерках, и достроил новый павильон в стиле Фонтейна. Эта чайная обитель, казалось, была целым отдельным миром, живущим по своим, более мягким законам, где главными событиями были смена декораций и приход друзей. Сяо же чувствовал себя странно. Желание покинуть это место, это «бремя», как он мысленно называл свое присутствие, грызло его изнутри. Карма, пусть и не активная, дремала в нём, и ему казалось кощунственным приносить даже её тень в это безмятежное место. Но каждый раз, когда он собирался заговорить об отъезде, его останавливали две вещи: тихая, но настойчивая просьба в глазах Итэра («Останься еще на один вечер») и какое-то новое, смутное чувство в собственной груди — не боль и не тревога, а что-то теплое и тяжелое, похожее на усталость, но без привычной горечи. Оно требовало, чтобы он остался. Хотя бы ненадолго. К вечеру второго дня, когда Итэр и Сяо возвращались с «обыденной прогулки» по новому рынку (Итэр настаивал на «беспристрастной оценке» ассортимента лавок), у главного входа в дом их ждал неожиданный гость. Чжун Ли стоял на крыльце, статный и невозмутимый, созерцая открывающиеся виды: ухоженные сады, чистые дорожки, диковинные фонарики и величественный фонтан, в чьих струях играли блики вечного заката. Его поза была позой ценителя, наслаждающегося изящным произведением искусства. Сяо, чье чувство бдительности за эти два дня притупилось до несвойственной ему степени, заметил бывшего Архонта не сразу. Но когда взгляд скользнул по знакомому силуэту, все его тело мгновенно напряглось, как струна. Он замер на месте, а затем сделал резкий, почти механический шаг вперед, склонив голову в почтительном, но отстраненном приветствии: — Господин. Чжун Ли обернулся, и на его губах появилась та самая, чуть задумчивая усмешка, которую он часто хранил для подобных моментов: — Сяо. Такому славному и известному защитнику Ли Юэ не стоит склонять голову перед простым консультантом по древностям, — его голос звучал мягко, но в словах чувствовалась легкая, почти отеческая ирония. И, как бы в подтверждение своих слов, он сам слегка, с безупречной вежливостью, наклонил голову в ответ. Затем подошел и похлопал адепта по плечу — жест простой, человеческий, от которого Сяо едва заметно вздрогнул. — Рад видеть тебя в более... мирной обстановке. Итэр в этот момент мягко встал между ними, не буквально, но своим присутствием слегка разрядив атмосферу почтительного напряжения: — Господин Чжун Ли, какой приятный сюрприз, — сказал он с искренней улыбкой. — Как раз к ужину. Прошу в дом. Сегодня как раз экспериментировал с новым рецептом из Натлана и кое-что припас из Фонтейна. Надеюсь, наш скромный ужин составит вам компанию. Его взгляд скользнул с невозмутимого лица консультанта на всё ещё напряжённую фигуру Сяо. Приглашение прозвучало как для обоих, но в нём явно читалось намерение не дать адепту использовать визит Чжун Ли как предлог для немедленного бегства. Ужин обещал быть интересным. Пройдя в главный зал и встретив на стойке улыбающегося духа обители, Итэр плавным жестом пригласил гостей следовать за ним в столовую. У самой двери он остановился: — Прошу, располагайтесь. Мне нужно лишь на минуту заглянуть на кухню, — сказал он и, прежде чем кто-либо успел ответить, мягко, но решительно повернулся и скрылся в коридоре, оставив Чжун Ли и Сяо наедине в уютной, тихой комнате с накрытым столом. Тишина повисла на мгновение, густая и ощутимая. Чжун Ли, не спеша, выбрал стул и уселся, его движения были полны естественного достоинства. Он смотрел на Сяо, который замер у входа, словно солдат на посту. — Почему же ты не садишься? — спросил консультант, его голос был спокоен, без тени приказа, лишь с легким любопытством. Сяо задумался. Привычная логика давала сбой. В этом месте, в этой обители, не было ничего, что требовало бы его охраны. Воздух был чист от скверны, угрозы не чувствовались. Мужчина перед ним... был бывшим Гео Архонтом, но он давно сложил с себя этот титул и силу. А сам Сяо здесь был не Яксой, а «гостем». Отказываться от места за столом, проявленного хозяином гостеприимства, было бы невежливо. Немного запоздав, он закончил свой внутренний диалог и молча, с той же осторожной четкостью, занял стул рядом с Чжун Ли. На губах бывшего Архонта дрогнула едва уловимая, но теплая усмешка. — Что вызвало вашу улыбку, господин? — спросил Сяо после короткой, но ощутимой паузы, поймав этот взгляд. Чжун Ли не ответил сразу. Он с той же неторопливой грацией разлил ароматный чай из фарфорового чайника в две тонкие чашки. Поднял свою, сделал небольшой глоток, насладившись вкусом, и лишь затем, жестом приглашая Сяо последовать его примеру, проговорил: — Меня позабавил твой ответ. А точнее, то, что его не было. Для принятия такого простого решения, как присесть, тебе потребовалось взвесить все обстоятельства и долг. Это весьма... характерно. Неловкость между ними, словно утренний туман под лучами солнца, начала рассеиваться. Чжун Ли завел неторопливую, почти светскую беседу. Он расспрашивал не о битвах и долге, а о тех самых «проходивших днях»: что видел, что показалось примечательным в этом маленьком мире Итэра, каков вкус у местных фруктов. Сяо отвечал скупо, подбирая слова, но отвечал. И каждый его короткий рассказ о диковинном растении или необычной постройке Чжун Ли сопровождал редким, но точным комментарием — исторической параллелью, упоминанием похожего артефакта из древности или тонким наблюдением о природе вещей. Это был диалог не повелителя и слуги, а двух существ, знакомых тысячелетиями, заново открывающих друг друга в неожиданно мирных обстоятельствах. Тишину нарушило появление хозяина. В столовую вошел Итэр, неся большое блюдо, а следом за ним, словно шустрый вихрь, влетела Паймон, удерживая в ручках тарелку с закусками: — Чжун Ли! Сяо! — звонко протрещала она, расставляя тарелки на столе. — Ужин пода-а-а-ан! Наш старый друг и наш новый старый гость, всех приветствую! Итэр, с улыбкой глядя на эту сцену, расставил основные блюда: — Прошу прощения за задержку. Итак, — он сел на свое место, его взгляд перешел с Чжун Ли на Сяо, — о чем беседовали, пока меня не было? Так, вокруг стола, заставленного яствами, собрались четверо. Завязалась беседа — спокойная, обыденная, порой прерываемая смехом Паймон или ее дополнениями. Чжун Ли делился историями о «былых временах», которые теперь звучали не как летопись битв, а как забавные или поучительные курьезы давно ушедших дней. Итэр подхватывал, рассказывая о своих приключениях в других странах. Даже Сяо, поощряемый тихими вопросами или обращенными к нему взглядами, изредка вставлял короткие реплики или уточнял детали древних событий, о которых говорил Чжун Ли. В этой чайной обители, под мягким светом фонарей, время текло по-другому. Оно не лечило старые раны, но на мгновение позволяло о них забыть, согреваясь простым теплом совместной трапезы и негромких голосов в уютной комнате. Спустя некоторое время, когда беседа на минуту затихла, уступив место тихому звону чашек и мерному дыханию вечера, Сяо всё-таки решился. Его голос, обычно резкий и отрывистый, теперь прозвучал тише, но с привычной прямотой, пробивающей любую светскую завесу: — Господин. Что происходит в пещерах Ли Юэ? Итэр, до этого жевавший кусочек пирога, замер. Он отложил вилку и тоже перевел взгляд на Чжун Ли, ожидая ответа. Тема, которую они все так старательно обходили, была, наконец, названа. Не только путешественник, столкнувшийся с этими воплями лицом к лицу, но и Сяо, очищавший аномалии, понял: искаженная сила, с которой они боролись, была связана не просто со стихией Гео. Она была связана с самим Гео Архонтом. Она несла в себе отголоски его прошлого. Чжун Ли медленно опустил свою фарфоровую чашку на блюдце. Звук был тихим, но в тишине комнаты прозвучал почти как удар гонга. Его янтарный взгляд, обычно ясный и наблюдательный, ушел вглубь, словно он смотрел не на стол, а сквозь него, в толщу веков. Ответ, как всегда, задержался, созревая в тишине: — Загрязнения Бездны, — начал он наконец, и его голос обрёл ту мерную, повествовательную глубину, с какой он говорил о древних артефактах, — на сей раз нашли путь не к поверхности, а к самому сердцу. К воспоминаниям, что камень хранит вернее любого летописца. Он сделал паузу, дав словам осесть: — Я полагаю, это связано с активностью Разлома, но утверждать не берусь. Механизмы Бездны коварны и непредсказуемы. Однако суть не в источнике, а в цели. Руда, скалы, сам фундамент Ли Юэ... они помнят. Помнят каждый миг, каждую клятву, каждого, кто когда-то стоял на этой земле. Чжун Ли откинулся на спинку стула, и его лицо озарилось отблеском фонаря, делая тени под скулами глубже: — Бездна сумела не просто коснуться этих воспоминаний. Она подняла их из самой почвы, как гнилую воду из колодца, и... вывернула. Исказила до омерзительной пародии. Сила, которую вы ощущали, — это не просто хаос. Это крик обиды, вывернутый в ярость. Это тихая тоска по ушедшим дням, превращенная в гнетущее, удушающее отчаяние. Это чувство несправедливости, вспыхнувшее черной, беспощадной ненавистью. Она взяла самые грязные, самые отрицательные оттенки тех эмоций, что остались в памяти камня о моих товарищах, о потерях, о самой эпохе... и дала им форму и голос. Он говорил спокойно, но каждый его образ был отчеканен, как древняя печать, оставляя в воздухе тяжелые, почти осязаемые картины: — Оставить эту проблему на нынешних защитников Ли Юэ, какими бы способными они ни были, было бы безответственно с моей стороны. Это не просто угроза. Это осквернение. Осквернение памяти тех, кто эти земли строил и защищал. Поэтому я... временно вернулся к роли, которую некогда исполнял. Не как Архонт, правящий страной. Но как страж, очищающий её фундамент от скверны, которая тянется за мной по пятам сквозь время и глумится над всем, что было дорого. В его словах не было ни тени высокомерия, лишь спокойное, холодное как камень, признание факта и тяжести личной ответственности. Он смотрел на Сяо, и в его взгляде читалось понимание: адепт, задавший этот вопрос, сам является частью этих живых воспоминаний, одним из тех, чья верность и боль тоже вписаны в камень. И его нынешнее истощение — прямая битва не просто с тварями, а с этим вывернутым наизнанку эхом прошлого, отказывающимся быть просто прошлым. Паймон, слушая всю историю с широко раскрытыми глазами и не прекращая уплетать последнее блюдо, энергично кивала, её щеки были набиты едой. Казалось, трагизм повествования доходил до неё, но тут же переплавлялся в привычную для неё форму — желание действовать. Проглотив последний кусок, она вспорхнула со стула, её голос зазвенел с безудержным энтузиазмом: — Значит, надо помочь! Итэр, мы же можем, правда? Мы с тобой столько раз лазили в разные страшные пещеры! Мы поможем Чжун Ли всё почистить! Итэр обречённо схватился за лоб. Он всё прекрасно понимал. Для Чжун Ли это была не просто проблема Ли Юэ — это была глубоко личная работа по искуплению, по очищению памяти, оскверненной в том числе и из-за его давнего «ухода». Кроме того, путешественник сам ощутил на себе леденящую тяжесть этих «воспоминаний» — как они лезли в самую сердцевину, пытаясь найти что-то родственное, чтобы загрязнить и его. Но опередить словесный водопад Паймон было невозможно. Чжун Ли в ответ лишь тепло рассмеялся. Его смех был подобен мягкому перезвону древнего колокольчика — без насмешки, но с безмерной терпимостью к такому простодушному взгляду на вещи: — Твоё рвение достойно восхищения, маленький друг, — сказал он, и в его глазах мелькнула искорка нежности. — Это говорит о твоём добром сердце. Однако твоё предложение напоминает мне о предложении одного юного адепта в былые времена отправиться на прогулку по облакам, дабы «разобраться с непогодой». Только Паймон, никогда не сталкивавшаяся напрямую с теми вывернутыми наизнанку сгустками боли, могла говорить об этом с такой лёгкостью, словно дело предстояло в сборе грибов. — Но, — продолжил Чжун Ли, его взгляд стал более сосредоточенным, вежливым, но твёрдым, — я должен вежливо отказать. У путешественника и у тебя уже есть важная задача, не менее ответственная, чем моя. Он повернул голову и посмотрел на Сяо, который при этих словах слегка напрягся: — Ваша работа — присмотр за этим искусным воином, который, как я подозреваю, даже не считает, что заслуживает такого внимания. Он, к сожалению, не может позволить себе и мига подлинного спокойствия, если рядом нет того, кто настоятельно этому спокойствию поспособствует. Обеспечить ему отдых — задача, с которой, как я вижу, вы справляетесь блестяще. И она сейчас куда важнее. Его слова прозвучали как мягкий, но неоспоримый вердикт. Он не просил, он констатировал факт, возводя заботу о Сяо в ранг важной миссии. Это был тонкий ход, который одновременно давал Итэру и Паймон веское основание не лезть в опасное дело и заставлял самого Сяо осознать ценность того покоя, который ему так настойчиво предоставляли. Паймон, немного ошарашенная таким поворотом, но польщённая тем, что их занятие назвали «важной задачей», задумчиво зависла в воздухе: — Хм... Ну, если ты так говоришь... — пробормотала она, а затем с новой решимостью посмотрела на Сяо. — Ладно! Тогда мы точно должны следить, чтобы ты как следует набрался сил, Сяо! Чтобы... чтобы потом, когда всё будет хорошо, ты мог сам во всём разобраться! Итэр тихо выдохнул, снимая ладонь ото лба. Кризис, казалось, был предотвращен. По крайней мере, на сейчас. Адепт всё это время молча выслушивал каждого, его лицо было не просто отстраненным, а погруженным в глубокие, тяжёлые размышления. В его золотых глазах мелькали всполохи осознания, стыда за свою слабость и того самого чувства долга, что грызло его изнутри. Путешественник заметил это. Он не стал произносить пространных речей, а просто, по-дружески, коснулся его плеча: — Он прав. Тебе и вправду стоит отдохнуть некоторое время, — сказал Итэр мягко. — А с господином Чжун Ли смогут помочь другие. Затем, лёгким, почти незаметным подмигиванием адресованным бывшему Архонту, он добавил: — К слову, на днях меня навещала Хранительница Облаков. Мы как раз обсуждали ситуацию в пещерах. Она высказывала... определённую озабоченность. Чжун Ли слегка задумался. Будь он «Мораксом», Повелителем Камня, он бы без колебаний отклонил любое предложение помощи, видя в этом лишь помеху или проявление слабости. Но сейчас он был Чжун Ли, простым (относительно) консультантом «Ваншен», у которого за долгую жизнь появились друзья, а не просто подданные или соратники. С каждым днём, прожитым среди людей, он открывал для себя новые смыслы, и старые ответы иногда оказывались ошибочными. Этот случай не был исключением: — Благодарю за намёк, — после небольшой паузы ответил он, и на его лице появилась искренняя, тёплая улыбка. — Я с радостью воспользуюсь этим поводом, чтобы навестить свою давнюю знакомую. Наши беседы всегда отличались... продуктивностью. Сяо не до конца понимал этот обмен — как можно так легко принимать помощь? Но успокаивающая, уверенная улыбка Итэра не давала ему оспорить их решение, и он лишь смиренно, почти незаметно, кивнул. Трапеза подошла к концу. Прежде чем Сяо успел даже подумать о том, чтобы предложить свою помощь с уборкой (как попытку хоть как-то компенсировать гостеприимство), Итэр уже обратился к нему: — Поможешь мне донести посуду на кухню? Адепт на мгновение впал в ступор. Он ожидал, что путешественник, как и в первый день, будет настаивать на полном бездействии. Заметив немой вопрос в его глазах, Итэр быстро пояснил, пока Паймон уже хватала салатницы: — За это время ты перестал быть просто гостем. Ты стал... ну, скажем так, временным жителем нашего, хоть и немаленького, но всё же личного мирка. А жители помогают по хозяйству. — Точно-точно! — радостно подхватила Паймон, проносясь мимо с охапкой ложек. — Теперь ты почти как свой! Чжун Ли наблюдал за этой сценой, и его улыбка стала ещё теплее, почти отеческой. Поднявшись, он преподнёс Итэру небольшой изящный свёрток: — Редкий чай с гор Тяньхэн. Для будущих ваших посиделок. Затем он повернулся к Сяо, и его янтарный взгляд озарил адепта мягким, но проницательным блеском: — А вам я желаю провести это время с радостью и набраться сил. Настоящих сил — не только для копья, но и для духа. Всего доброго. Попрощавшись, статный господин покинул дом, задержавшись у стойки, чтобы перекинуться парой вежливых фраз с улыбающимся духом обители. Итэр и Сяо тем временем скрылись на кухне с горами грязной посуды, а Паймон звонко суетилась вокруг них.

***

Закончив с уборкой, каждый удалился в свои комнаты. Паймон, объевшись, почти мгновенно уснула. У Сяо была своя комната, аккуратная и аскетичная, рядом с покоями Итэра. Но чаще всего адепта можно было найти за столиком путешественника, где горела свеча, отбрасывая танцующие тени на громадный шкаф с книгами, до самого потолка. Так сложилась их новая вечерняя традиция. Они коротали время в тихой компании друг друга: читали сумерские трактаты или приключенческие романы Яэ Мико, пили чай, и Итэр рассказывал истории из своей бесконечной коллекции под названием «жизнь», показывая диковины, собранные в самых дальних уголках Тейвата. Этот вечер не стал исключением. Итэр достал пачку копий чертежей — творений Кавеха, гениального, хоть и спорного архитектора из Сумеру, и принялся рассказывать Сяо о смелости его замыслов, попутно водия пальцем по сложным линиям и схемам. Адепт, на удивление, слушал с неподдельным вниманием. Всё потому, что за пару дней до этого, во время одной из таких посиделок, он обронил скупыми, но честными словами: его познания скудны. Вся его суть — это сражения, стратегия боя и бремя кармы. Он далёк от повседневной культуры, искусства, простых радостей, а потому и собеседник из него никудышный. Тогда Итэр просто покачал головой и сказал: «Никогда не поздно научиться. И в твоём незнании нет ничего плохого. Это просто... чистый лист. Позволь мне хотя бы показать тебе, какими красками его можно заполнить». И теперь, при свете свечи, под тихий голос путешественника, рассказывающего о парящих дворцах и смелых инженерных решениях, Сяо понемногу начинал понимать, что эти «краски» — не просто информация. Это тихие, тёплые моменты покоя, в которых карма отступала, уступая место чему-то новому, незнакомому и оттого пугающе ценному. И что этот человек, с таким упорством взявший его под свою опеку, предлагал ему не просто отдых, а целый новый, мирный мир, в котором можно было просто... быть.