Дар Дракона

Всю жизнь, сколько Фризен себя помнит, ему холодно — с самого раннего детства и до сих пор. Мама, которая сама ледяной дракон, говорила ему, что это нормально, что с возрастом всё пройдёт: он свыкнется, и станет легче. Что это потому, что его человеческая суть ещё не смирилась с его сутью ледяной и что в этом совершенно нет ничего страшного. Что холод, даже если он неприятный, никогда его не убьёт. Просто нужно потерпеть. В тот момент, когда размах крыльев достигнет двух метров, а на лице появится первая щетина, враждебные процессы в нём закончатся, и всё станет хорошо. Мало у кого из драконов детство проходит легко — такова их суть. И мама действительно была права: чем старше становился Фризен, тем проще ему становилось жить. Шкур животных на стенах его комнаты, на кровати, на полу становилось с годами всё меньше и меньше. Когда ему исполнилось восемь, в его комнате летом перестали растапливать камин. Некоторое время отец ещё приходил к нему: перекидывался в дракона и ложился рядом, прижимаясь жёсткой, но горячей чешуёй к человеческому телу, разогревал комнату своим горячим дыханием — так холод отступал. Но потом Фризена перевели в маленькую комнату — её было легче отапливать, и отец перестал к нему приходить. Да уже и не было такой необходимости: Фриззи научился справляться сам. Он всё ещё зябнет, но уже не так сильно, как в раннем детстве. Мама говорила, что ему ещё повезло. Вердену — который в их семье единственный природный дракон, — во время его взросления помочь не мог никто. Родители просто не знали как. В свои годы Фриззи уже не просыпается ночью от собственного холода. Любой другой ночью. Но не этой — наступившей после того, как они с Верденом едва не сгинули в ледяной пустыне. Он подскакивает резко, как от толчка, и тут же понимает, что его бьёт сильная дрожь. Оглядывается, пытаясь понять, кто он и где. Увидев свою комнату и растопленный камин, он немного расслабляется: дома, спасён. Тяжёлая шкура, которой его накрыл Игрис, пригвождает к кровати намертво, и Фризен принимается аккуратно из-под неё выползать вбок. Прошлёпывает босыми ногами по каменному полу к камину, греет там руки. Становится немножко легче: нечеловеческий ледяной холод отступает. Но даже немного согревшись, Фризен понимает: заснуть он больше не сможет. Только что пережитый и наяву, и во сне кошмар вернётся снова, стоит ему только закрыть глаза. Ледяная пустыня. Как они бегут с Верденом. Клыкастая пасть догнавшего их бруга. Рёв, от которого кровь стынет в жилах — даже несмотря на то, что у Фризена она и так холодная. Фризену одиноко и страшно. Он скучает по отцу и матери. Хотя отец ему точно такую выходку не спустил бы, сейчас ему на это всё равно. Фризен перетаскивает шкуру поближе к камину и ложится на неё, надеясь заснуть хотя бы так. Но сон не идёт. Фризен думает: если бы не Игрис — не лежать ему больше вот так, напротив камина, наблюдая за язычками пламени. Да и не увидел бы он никого больше и никогда: ни папу, ни маму. Остался бы с Верденом в этой ледяной пустыне. Внутрь падает тяжёлая, пронзительная тоска — и она леденит куда серьёзнее холодной драконьей крови. Фризену очень хочется расплакаться. И он один раз тихо, на пробу, всхлипывает, надеясь, что так станет легче. Но слёзы не идут. И он, издав ещё несколько странных скрипящих звуков, прекращает это бесполезное занятие. Плакать почему-то не получается. Наверное, в нём замёрзли слёзы. Тогда Фризен поднимается и выбирается из комнаты. Ноги сами несут его по коридорам огромного замка к кабинету отца. Фризен не знает, зачем. Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать: отца дома нет, и от его страстного желания его увидеть тот не появится. Но он думает: может быть, на папином кожаном диване, пропахшем огнём и пеплом, ему станет легче. Можно будет свернуться в клубок и заснуть. Правда, планам не суждено сбыться: едва повернув в коридоре направо, Фризен замечает, что дверь в кабинет отца открыта, из неё льётся слабый свет. Кто-то из братьев успел до него добраться раньше. Игрис или всё-таки Верден? Может быть, Вердену не спится, и он тоже пришёл поскучать о родителях? Фризен чуть ускоряет шаг. Добегает до двери и суёт в щель любопытный нос. И тут же отшатывается, прижимаясь к стене. Вердена в комнате нет. Чуть отдышавшись, Фризен снова заглядывает в щель. Игрис сидит к нему спиной в кресле отца, и Фриззи видит, как тот неторопливо перелистывает страницы древнего фолианта. Вот так, со спины, они с отцом ужасно похожи: оба рослые, светловолосые, широкоплечие, оба огненные драконы. Если бы Фризен не знал, что отец с матерью улетели к старейшинам, он бы легко мог их перепутать. Даже запах кажется ему таким же — мускусным, горячим, как калёное железо. Фризен едва слышно вздыхает. Оставаться в одиночестве он не может, но вот самому подойти к старшему брату — это выше всех его сил. Особенно после произошедшего. Может быть, всё-таки пойти к Вердену? Тот, конечно, будет ворчать и язвить, называть Фризена совсем малышом, раз тот не может спать в одиночестве, но в свою кровать наверняка пустит, хотя сам от него замёрзнет. Он уже собирается принять этот план к исполнению, как Игрис в комнате вдруг с шумом захлопывает книжку, кладёт её на столик и, не оборачиваясь, спокойно говорит: — Фризен, я чувствую твой запах. В нём возникает желание развернуться и сбежать — и пусть потом Игрис сам думает, почудилось ему или Фризен на самом деле здесь был. Будь Фризен чуть-чуть помладше, он бы наверняка так и сделал. Но сейчас ему уже самому кажется это невероятно глупым. Ну не съест же его старший брат, правда? Поэтому он собирается с духом и делает маленький шажочек в комнату. Протискивается в узкую щель, не трудясь открыть себе дверь шире. И снова замирает возле неё, дожидаясь, что Игрис скажет ещё. — Извини, — произносит он тихо. — Мне просто не спится. Фризен видит, как Игрис кивает, а потом оборачивается в кресле. И сходство с отцом чуть рассеивается: у Игриса нет морщин и бороды, и рубашку он застёгивает не на все пуговицы сразу. Старший брат протягивает ему руку. И даже не зовёт — скорее спрашивает мягкой вопросительной интонацией: — Иди ко мне? Это тоже не похоже на отца: тот обычно не церемонится. Наверное, Игрис не разозлится, даже если Фризен ослушается. Но проверять не хочется. И мальчишка послушно тащится через комнату к старшему брату и останавливается возле подлокотника кресла. Рядом, но не слишком. Вблизи Игрис выглядит ещё более уставшим: от света камина его черты кажутся более резкими и почти незнакомыми. Тот замечает замешательство младшего брата, хмурится, спрашивает удивлённо и тихо: — Фриз, ты что, меня боишься? И Фризен задыхается. И всё, на что его хватает, — только слегка покачать головой. Нет, он не боится. Но лучше бы боялся, потому что что значит «бояться» — Фризен уже знает, а вот всё остальное он не знает, как объяснить. Что Игрис просто слишком большой и взрослый. Что Фризену кажется, — он его почти не знает. Что там, в ледяных горах, когда Игрис развернул свои огромные огненные крылья и зарычал, — он был очень большим, красивым и страшным. И что Фризен хочет быть таким же, но пока не может. Что ему стыдно за себя и страшно за Вердена. Что он чувствует себя невыносимо глупым. Что он не боится Игриса, но не может предугадать, что тот сделает, и это напрягает. А главное — что он не видел Игриса почти пять лет и многое про него забыл, но оказывается, что очень скучал. Это всё наваливается на него тяжёлым пластом — обрывками чувств и мыслей, — и Фризен не знает, как их выразить. Только вдруг шмыгает носом. К счастью, Игрис не требует от него внятного ответа. Он вдруг опускает глаза вниз и хмурится: — Эй, а почему ты босиком? Замок просто ледяной. Старший брат наклоняется через подлокотник кресла и, прежде чем Фризен успевает удрать, ловит его за предплечье, тянет к себе. И мальчишка, сам не понимая как, оказывается вдруг у старшего брата на коленях, крепко прижатым к нему правым боком. Ноги, перекинутые через подлокотник, болтаются над полом. Ощущения странные: никто из родителей уже довольно давно не брал Фризена к себе на колени. Он думает: наверное, это потому, что Игрис ещё молодой, у него нет своих детей. И он не знает, как с ними обращаться. Не знает, что Фриз уже большой. — Мне не страшно босиком, — говорит он. — Я же всё-таки ледяной дракон. — А, да, точно, — растерянно отвечает ему Игрис. Он ждёт, что старший брат после этого комментария поставит его обратно на пол — что с ним возиться, если греть его уже не обязательно. Но тот не торопится, только легонько касается тыльной стороной ладони лба Фризена — как делает мама — и спрашивает осторожно: — А это нормально? Что твоя человеческая форма тоже такая холодная? Правильно сказать: «В целом да. Такова моя суть. Мучиться мне от холода всю жизнь, так что я в порядке». Но от Игриса полыхает таким упоительным жаром — таким родным и уютным, как от отца, как от всей огненной ветви их рода, — что Фризен стискивает пальцами тёплую ткань на груди брата и тихо признаётся: — Я замёрз. — Ну как так, малыш… Он чувствует, как Игрис прижимает его сильнее, ведёт рукой по холодным ногам. И правда чувствует себя малышом. Вообще-то ему это не нравится — он уже взрослый! Но от горячих прикосновений ему становится настолько хорошо и уютно, что протестовать почему-то не получается. Хотя он пытается: легко отодвигается, упираясь Игрису рукой в грудь. Но тот будто бы этого не замечает — убирает мешающую руку и прижимает младшего брата к себе сильнее. Фризен пыхтит, слегка барахтается, устраиваясь поудобнее. От жара брата его размаривает, начинает клонить в сон. Он лениво думает — когда он вырастет и станет достаточно глупым, чтобы жениться, ему нужна жена с огненным даром, чтобы грела. Только голубоглазая, как мама, и чтобы с большой грудью! Потом, когда он будет уже старый… И в тот момент, когда он почти засыпает, Игрис вдруг коротко спрашивает: — И что это было? Дремоту моментально как рукой снимает. Сердце подскакивает к горлу. Нет, Фризен знал, что брат рано или поздно спросит, но не после того, как сам пожалел и пригрел! Хочется соскочить с колен и спрятаться — и с отцом Фризен уже бы попытался. Но со старшим братом так почему-то не получается. И Фризен только сильнее сжимает пальцами ткань его рубашки. — Что? — переспрашивает он, прикидываясь дурачком и оттягивая время. Но брату не тяжело пояснить: — Самовольное путешествие в северные горы. Это что? Ну вот, юлить уже не получится. Фризен снова хлюпает носом и принимается отковыривать от рубашки Игриса пуговицу. Тот терпеливо убирает его руку и накрывает её в своей большой шершавой ладонью. — Верден сказал мне, что идея была его. Что ты ни в чём не виноват. Это так? Не такой уж Верден и вредный гад… И вообще. Выгораживает его. А Фризен его всё дразнил и кусался. Верден, конечно, тоже кусался, но Фризен же первый начинал… Так легко было бы сейчас согласиться! Верден уже всё сделал за него! Надо только кивнуть, сказать, что он правда не виноват, что он так больше не будет. И всё. Но при одной мысли об этом глаза почему-то сразу застилает пелена слёз. Некоторое время он всё ещё балансирует, выбирая между совестью и эгоизмом, а потом вздыхает так глубоко, как только может, и тихо признаётся: — Это не так. Он надеется, что этого будет достаточно, что Игрис больше ни о чём не спросит. И тот и правда не спрашивает. Но Фризен чувствует: ждёт. Ждёт, что он скажет ещё. В его объятиях сразу становится неудобно сидеть, и ледяной дракончик ёрзает. Может, отпустит? Нет, не пускает. Заманил и радуется небось. Фризен надувается, но всё равно говорит: — Это я придумал. На лицо брата смотреть страшновато, и Фризен занимает себя тем, что опять принимается отковыривать пуговицу, которую брат уже спас от его цепких лапок. — А Верден почему с тобой пошёл? — Я попросил. — Ты попросил… — задумчиво тянет за ним Игрис. Некоторое время он молчит, а потом вдруг замечает вероломство, устроенное младшим братом, и хватает того за руку — но уже поздно и пуговица со стуком падает на пол и катится к камину. Потому что нечего донимать своими вопросами! — Ах ты ж… Фризен ждёт окрика или подзатыльника, но нет — Игрис просто снова перехватывает его руки, на этот раз обе сразу, и зажимает запястья так, что не вырваться. Это возмущает Фризена до глубины души. Ровно до тех пор, пока Игрис не произносит совершенно будничным тоном: — Вердена за эту выходку я выпорол. Что мне сделать с тобой? И Фризен сразу сдувается. Папа бы не спрашивал — взял бы, ну и… Игрис ждёт ответа так серьёзно, будто от мнения Фризена правда что-то зависит. И он погружается в долгие раздумья. Если бы Вердену не попало, Фризен бы сказал: ничего ему не надо. Он уже всё понял. Он уже раскаялся, ему жаль, он больше так не будет, и наказывать его не надо. И папе желательно не говорить тоже. Да и маме — мама иногда бывала и построже отца. Ну вышли, ну погуляли — всё же закончилось хорошо. Но Вердену уже попало, так что отбрыкиваться как-то нечестно. Это что же, самому соглашаться на порку? Фризен фыркает и утыкается брату лицом в грудь, чтобы не отвечать. Но тот не отстаёт. — Игрис, сам не знаешь, что ли? — пробурчал Фризен. Игрис беззвучно трясётся, и Фризен с возмущением понимает, что тот смеётся. Нагло хохочет над ним. Но сказать он так ничего и не успевает, потому что старший брат вдруг отрывает его от себя и ставит перед собой на медвежью шкуру — так что в лицо ему смотреть всё-таки приходится. И начинает говорить: — Фризен, так нельзя поступать. Нельзя уходить, не сказав взрослым, куда идёте. Нельзя одним ходить в такие опасные места. И Вердена нельзя было с собой брать. У него же другой дар. Помнишь? По мере того, как Игрис говорит, глаза у него перестают смеяться, голос становится тихим и строгим. Фризену хочется отойти подальше, но старший брат не пускает — придерживает за края рубашки. — Вы оба могли погибнуть. Как бы я без вас был? А папе с мамой что бы сказал? От слов брата к глазам снова подступают слёзы. Но Фризен опускает взгляди упрямо бурчит: — Они всё равно хотят нового сделать. — Дурак, — бросает ему Игрис устало. — Тебя никто не заменит. А потом он берёт и тянет его за рубашку к себе. А Фризен, который догадывается, что тот хочет сделать, изо всех сил пытается не поддаться и тянется назад. Безуспешно. Несколько секунд — и он оказывается животом на коленях у Игриса. Сопит обиженно, но возмутиться не успевает: по попе больно хлопает, и брат ему говорит: — Больше от меня ни на шаг. Хлопает снова — по тому же самому месту. — Никаких «нового хотят сделать», понял? Ещё несколько болезненных хлопков. — Из замка — чтобы даже носу не высовывал. Если у Фризена есть какая-то иллюзия, что брат будет помилостивее папы, то она исчезает в течение первых двадцати секунд. Наверное, тот и правда рассердился. Спустя ещё какое-то время терпеть становится совсем невозможно, и Фризен, ойкая, пытается сползти с этих несчастных коленей. Но Игрис держит крепко — то, что он уже не уступает по силе отцу, было понятно и в горах. Легко преодолевает его сопротивление, плотнее прижимая за поясницу к своим коленям, и шлёпает снова и снова. Задница горит просто ужасно — от маминой руки никогда так не бывает, но когда в силу вступает противоположный дар, любое наказание становится в несколько раз эффективнее. — Игрис, ну хватит, — требует-просит Фризен. Он чувствует, что начинает сдаваться и вот-вот расплачется. — Я всё понял. Я больше не… Но куда там. Фризен успевает тысячу раз пожалеть и о том, что полез вместе с Верденом в горы, и о том, что вообще пришёл в этот кабинет. Он успевает сполна помахать в воздухе ногами и выкрикнуть несколько своих жалобных «я не буду», прежде чем Игрис принимает решение, что ему достаточно. Фриз вдруг оказывается на ногах — опять напротив Игриса, и опять ему приходится смотреть прямо на брата, пока тот собственноручно поправляет на нём штаны. Фризен пытается оттолкнуть его руки. Тоже бесполезно, Игрис на это даже не обращает внимания. — Больше не подойду к тебе, — говорит Фризен обиженно. — Зачем ты вообще из своей академии приехал? Игрис заканчивает оправлять его и тянет к себе. Фризен подчиняется, но не перестаёт бубнить: — Играть я с тобой больше тоже не буду. — Да-да, я понял, ледяной дракончик. Брат снова сажает его к себе на колени. И пусть после порки уже становится жарковато, но Фризен не отстраняется — послушно утыкается лицом ему в шею и продолжает свой монолог: — И маме всё про тебя расскажу. — Конечно расскажи. Она тебе ещё добавит. Это немножко умеряет пыл. Фризен обхватывает шею старшего брата, прижимается теснее: — Я тебя не люблю. Понятно? — Понятно, — говорит ему на это Игрис спокойно. — Главное, что я тебя люблю, Фриз. Фризен некоторое время угрюмо сопит, собираясь проигнорировать этот ужасный выпад. Как можно, такой подлый приём… А говорил, что дракон чести. Фризен открывает рот, чтобы сказать ещё какую-нибудь гадость, а выдаёт вместо этого жалобное: — Прости меня, Игрис. Игрис ему отвечает, и его слова падают куда-то совсем глубоко — туда, в такое место, о котором Фризен до этого даже не подозревал: — Давно простил. Мы все очень любим тебя, малыш.