Дар Дракона

Игрис был младше Фриззи, когда родился Верден. Он даже летать толком ещё не умел, а это время запомнил очень хорошо. Ему до сих пор кажется, что первые годы Верда были для мамы и папы самыми мучительными. Да что сказать — для него тоже. Дар драконьего ребёнка определяют боги, а не родители. И, видимо, в этот раз им попался какой-то особенно жестокий или просто глупый: решил, что воплотить дракона с природным Даром в семье ледяной матери и огненного отца — отличная идея. И даже не задумался, как они будут растить своё дитя. Игрис очень хорошо помнит, каким истошным криком заливался его маленький брат, если мама держала его на руках слишком долго. Она передавала его отцу, но у него на руках Верду было ещё невыносимее, и он снова, почти без перерыва, начинал кричать. Потом, в академии, Игрис узнал, что природный дар — слишком хрупкий для их жёсткой бескомпромиссной магии, а первые годы после воплощения дракона физическое тело неимоверно уязвимое. А ребёнка ведь ещё нужно кормить, укачивать, успокаивать, держать на руках. Ситуация немного улучшалась, когда Верден перекидывался в драконью форму. Но до двух лет он, как и все драконы, контролировать это совсем не умел. Игрис помнит, как к ним однажды прилетела мамина сестра Иллета, дракониха с гораздо более мягким, солнечным даром. Иллете с мужем боги детей не дали, поэтому маленького Верда она брала на руки с особенным восторгом. И долго любовалась им. Её природа не была для него враждебной. Иллета очень просила отдать ей ребёнка насовсем. Игрис хорошо помнит, как горько плакала мама в плечо отцу, думая, что дети их не слышат, как она повторяла: «Я знаю, он мучается, мучается! Но я просто не могу. Это мой ребёнок, мой, понимаешь?» И как отец успокаивающе прижимал её к себе. Игриса раздражало, что маленькому брату уделяется столько внимания. Родители разработали целую систему. Отец привёз из города песочные часы и мама с папой по ним передавали ребёнка друг другу, чтобы их дары не успевали его обжечь. Когда отец не мог ей помочь, мама плела плотный кокон из ткани и завязывала его наискось на груди: так она могла носить Верда, не прикасаясь к нему кожей к коже. Иллету они тоже стали приглашать чаще, хотя мама и очень боялась, что сестра однажды попытается его украсть. Игрис тогда не понимал, насколько всё серьёзно. Он сгорал от ревности. И только уехав в академию и начав учиться, он в полной мере осознал, насколько ему повезло больше, чем среднему брату. Родители могли ласкать и нежить Игриса, не боясь сделать ему больно. Они могли гладить его и целовать, вне зависимости от того, сколько ему лет: маленький он или большой. В конце-концов, Игрис мог ассоциировать себя с отцом, который тоже был огненнным драконом. Игрис знал, каким он вырастет, какие у него будут клыки и силы, он знал, к чему стремиться. Когда собственный жар слишком доставал его, он мог прижаться к матери и охладиться через её ледяную природу. Верден всего этого долго был лишён. Лишь когда ему исполнилось десять, его дар перестал быть таким капризным. Но тогда Верд уже перестал тянуться к ним сам. Игрис знал, что он чувствует всю жизнь себя в их семье чужим. Если в детстве эта мысль вызывала мстительное удовлетворение — так тебе, будешь знать, как отбирать маму и папу, — то, когда он стал старше, это превратилось в глубокие сочувствие и боль. Игрис не знает, как ему помочь, но очень хочет. И сейчас, бредя по длинному коридору, он осознаёт, что средний брат беспокоит его гораздо сильнее младшего. Потому что в том, что ледяного дракона понесло в ледяные горы, не было ничего удивительного. Но вот то, что там оказался Верден, прекрасно зная, чем это для него может обернуться… Верден не очень-то ценит собственную жизнь. Меньше всего Игрис ждёт, что Верд будет караулить его прямо под дверью, и не жалеет силы, чтобы её распахнуть. И пугается. Нет, конечно дверью дракона не убьёшь, но она же правда очень тяжёлая… — Ты чего тут стоишь? А если бы я попал?.. Ему хочется его отругать. За то, что совсем не бережёт себя, за глупость, за то, что не понимает, как он важен… Но Игрис видит, какой бледной тенью тот стоит под дверью, и осекается. Потом. Всё потом. А сейчас то, что правда важно. Прикоснуться, уже не боясь обжечь — Верд ведь почти взрослый, — прижаться к нему, ощущая, что тот живой, здоровый, пусть и несчастный. Почувствовать теплоту его дара, самого нежного, самого деликатного из всех, что Игрис только встречал. — Верд, я так рад, что ты в жив. Верден будто бы его совсем не слышит. Он пытается отстраниться: — Как Фризен? Он в порядке? И у Игриса снова сжимается сердце. — Разумеется, он в порядке, — говорит огненный дракон спокойно. — Я уложил его в постель, он сильно устал. Спит. И добавляет: — Но мне кажется, что не в порядке ты. Верд опять делает попытку ускользнуть, и Игрис убирает руки от его лица, но перехватывает за корпус, всё равно тянет к себе, прижимаясь на этот раз через ткань. Тот подрагивает в его руках. Маленький. Игрису кажется, что такой же маленький, как Фризен. — Ты будешь ругаться? — спрашивает тот едва слышно. — Конечно буду, — покладисто соглашается Игрис. Будет же, зачем врать? — И не только ругаться. Но немного попозже. Он не знает, как сказать Вердену, что считал его лишним только в раннем детстве по большой глупости. И что Верден не будет для него лишним больше никогда. Что он не менее важен, чем мама, или папа, или Фризен. И поэтому вместо того, чтобы говорить, Игрис осторожно отстраняется и начинает аккуратно расстёгивать на Вердене рубашку, чтобы осмотреть раненое плечо. Брат не сопротивляется, только стоит всё такой же скорбный и потерянный. К счастью, рана не слишком страшная: чешуя защищает хорошо, кожа просто стёрта. — Пойдём сядем, — говорит Игрис мягко. — Я обработаю. В кабинете отца есть снадобья, которые подходят именно Верду. Мама в своё время позаботилась о том, чтобы они были в достатке. И найти их не составляет никакого труда. Брат не сопротивляется, пока Игрис обрабатывает его рану, покрывает стёртую кожу травяной мазью. Только послушно поворачивает руку то в одну, то в другую сторону. И говорит совершенно несчастным тоном: — Это я во всём виноват. Игрис взвешивает в руках бутылку, думая, что её стоит отнести на место… и ставит на стол. Успеется. Верду он сейчас нужен сильнее. Садится рядом с братом, касаясь его плечом. И осторожно спрашивает: — В чём ты виноват? — Это из-за меня Фризен чуть не умер. — Ты тоже чуть не умер, — Игрис хмурится, недовольный этой мыслью. — И в этом ты виноват не меньше. В ответ Верден пожимает плечами так, словно это не имеет для него никакого значения, повторяет как заведённый: — Это из-за меня Фризен чуть не умер. Из-за меня, понимаешь? Я старший. Я должен понимать, куда и зачем мы идём. Какого чёрта мы туда полезли, я не понимаю. И он закрывает лицо руками. У Игриса не находится на это слов. Поэтому он просто протягивает руку и обнимает Верда за плечи — надеется, что так тому станет легче. Но не помогает. Тот вроде прижимается к нему, но расслабиться не может, только говорит и говорит: — Меня убить мало за такое. Я не знаю, что ты со мной так церемонишься, Игрис. Надо просто меня взять и придушить. Или сжечь. Как того дурацкого бруга. Слушать это становится невыносимым. Игрис не выдерживает и всё-таки взрывается. Что поделать — такова огненная природа. — Верден, закрой рот, — чеканит он неожиданно даже для себя грубо. Это помогает. Брат и правда замолкает, подчинённый его железному тону. Игрис решается использовать его дальше. — Чтобы я таких слов больше не слышал от тебя. Или, клянусь, я выдеру тебя самой толстой хворостиной, которую только найду в этом лесу. Работает — Верд перестаёт лепетать свои глупости. И Игрис заставляет себя смягчить голос, чтобы объяснять дальше: — Верден, проблема не только в том, что Фризен мог умереть. Проблема в том, что ты мог умереть тоже. Понимаешь? И у тебя на это было гораздо больше шансов. Фризен мог улететь. Ты нет. Верден качает головой так, будто не хочет слушать, сдавленно замечает: — Зато с ним нет стольких проблем, как со мной. Никогда не было. Игрису хочется плакать. Пока он всё детство переживал, что Вердену достаётся слишком много внимания, Верден всё это время переживал, что он — слишком большая обуза. Какие же они все идиоты. — Верд, — говорит он, — не глупи. Ты же для чего-то пришёл в наш род и для чего-то воплотился именно Верденом с даром природы. Для чего? Может быть, для того, чтобы мы научились по-настоящему друг друга любить? Брат с усилием мотает головой, словно протестуя, не хочет всего этого слышать. Но ему придётся — Игрис отступать не собирается. — Я знаю нашу семью на десять лет дольше, чем ты, — говорит он, — и она была совсем не такой до твоего прихода. Родители чаще ругались, мама улетала к сестре. А когда в род пришёл ты, им пришлось объединиться, чтобы тебя растить. Они будто бы и меня в этот момент полюбили больше. Ты их поменял. Фриззи пришёл уже совсем в другую семью. Он поэтому у нас такой счастливый и смелый. Понимаешь? Верд шумно вздыхает. И вдруг, переключившись от своих страданий, спрашивает с искренним удивлением: — Игрис, ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, Верден. Тебе какая нога нужнее — левая или правая? Вот как тебе нужны две ноги, так и нашему роду нужны все его воплощённые дети. Ты не имеешь права собой так рисковать. Верден поднимает на Игриса глаза — целые океаны стыда и сомнений, — а потом опускает их и сдавленно добавляет: — И Фризеном. — И Фризеном тоже, — соглашается Игрис, с этим спорить он не собирается. — Но за Фризена ты уже наказал себя сам своими переживаниями, а вот за то, что ты рисковал своей собственной жизнью, я тебя сейчас выпорю. Брат весь вскидывается, поражённый. Игрис даже удивлённо приподнимает брови: что, его ни разу… родители настолько сильно его берегли? Или Верден, который вечно чувствует себя виноватым, просто не даёт поводов? Может, оно и к лучшему. Должен же Верден осознавать, что он такая же часть семьи, как и все остальные, — следовательно, и получать по заслугам будет так же. — Прямо сейчас? — спрашивает Верден едва слышно. Игрису его жалко — слишком много он успел пережить, — но откладывать до утра будет только мучительнее. — Можем завтра, — говорит он, — если ты слишком устал. Но я предпочёл бы отделаться от этого как можно быстрее. Верден послушно кивает. — Я тоже. Но вставать не торопится, только прижимается ещё ближе, говорит едва слышно: — Только дай я немножко ещё вот так посижу. Игрис с готовностью обнимает его снова. Он бы так до утра вместо порки сидел, честное слово, только не получится. Игрис чувствует: спускать такое Вердену нельзя, да и Фризену тоже. И тут брат, словно услышав его мысли, просит: — Не наказывай мелкого. Это я виноват. — Да ладно, — удивляется Игрис. — Хочешь сказать, что эта безумная идея твоего авторства? — Ну… — Верден запинается на полуслове. Эта пауза говорит Игрису обо всём. — Да. — Какая удивительная загадка, — фыркает Игрис. — Два дракона: один ледяной, другой природный, оба найдены в ледяных горах. Как же они там оказались? Верден толкает его в бок, явно недовольный. — У меня вообще нет сомнений в том, кто это всё задумал, — говорит Игрис. — И нечего его выгораживать. То, что он маленький, не даёт ему карт-бланш на глупости. Он сжимает брата последний раз и отстраняется. Командует: — Поехали, раньше начнём — раньше закончим. Штаны снимай и животом на подлокотник. Ничего подобного Игрису раньше делать не приходилось, и он находит это даже забавным: Вердену сейчас впервые получать по жопе, Игрису — впервые по жопе выдавать. Как сказал бы сейчас отец — тренироваться на будущее. Хотя в ближайшее время о своих детях Игрис даже не задумывается: слишком рано, ему с головой хватает братьев. А судя по новостям, его помощь, скорее всего, понадобится и дальше. Ремень, вытащенный из брюк, ложится в руку как влитой. Игрис делает один оборот вокруг ладони для собственного удобства. Верден бледнеет, неотрывно глядя на него. — Давай-давай, не стой столбом — торопит его Игрис. Он знает по своему опыту, что чем быстрее — тем легче. Если Верден будет каждую секунду ужасаться, далеко они не уедут. Тот подчиняется: подрагивающими руками развязывает завязки на штанах. Штаны у среднего брата свободные и, не удерживаемые больше ничем, просто падают. Верден, крайне смущённый, пытается наклониться за ними, но Игрис только досадливо цокает: — Да оставь уже, потом наденешь. Вот честно: Игрис изо всех сил старается не борщить — и всё равно навешивает Вердену от души. Ремень по заднице хлопает громко. Игрис выдаёт ему за всё: за свой испуг, когда понял, что братьев целый день не было дома; за то, как сжалось сердце, когда он увидел, как падает Верден от лапы бруга; за его упрямство, нежелание себя беречь. Что-то из этого он даже говорит во время порки вслух, только потом и не запоминает сам, что именно. Что-то про то, что так нельзя, что он важен, потворяет то, что уже сказал и так. Верден оказывается неожиданно терпеливым: плакать начинает только под самый конец наказания. После порки Верден выглядит поникшим. Но Игрис знает, как его утешить: специально приберёг это напоследок. Он стирает большими пальцами слёзы с лица среднего брата, тянет его к себе, снова упирается лбом ко лбу. Говорит ему почти нежно: — Верд, пришло время взрослеть. Больше собой так не рискуй. Ты ведь совсем скоро должен будешь показывать правильный пример. Верден фыркает. Фырк получается подозрительно похожим на всхлип. — Как будто бы я пример для Фриззи. — А я не про Фризена. Верден в руках у него замирает, а потом аккуратно отстраняется, заглядывая Игрису в глаза: — А о ком ты? Игрис счастливо ему улыбается. — Пришли новости от родителей, Верден. У нас скоро будет сестра, представляешь? И старейшины уже узнали, с каким даром. Верден смотрит так, будто не догадывается. Будто Игрис ещё не выдал все свои секреты широкой счастливой улыбкой. Ну что ж, если нужно произнести вслух — он это сделает. — Она будет природная, Верден. Она будет, как ты. Верден слабо улыбается — так, будто бы он не верит до конца. Да что говорить, Игрис сам ещё не до конца поверил. — Мы все очень сильно на тебя рассчитываем, братик. Мы все — огненные, ледяные. Мы не знаем, что делать с девочкой с таким даром. Но у нас есть ты. Верден робко улыбается, а почти остановившиеся слёзы начинают течь по его лицу с новой силой. Он их отирает тыльной стороной ладони. — Это правда? Ты не врёшь? Правда сестра с моим даром? Игрис? — Правда, Верд. Скоро нас будет четверо.