Мать моего друга

— Олег, я до… — продолжить Андреева не успевает. Так и замирает на пороге с пакетами по обе руки, потому что встречать её сегодня выходит не только любимый сыночек, но и… Наш ненаглядный герой-любовник! Точнее, не герой и вовсе не любовник — если судить по многочисленным многочасовым голосовым сообщениям во «ВКонтакте», полученным вчера от крайне униженной и оскорблённой Веры Павловны. Это было приятно. Как и видеть этого неугомонного, беспардонно улыбающегося сейчас чертёнка вновь — чего уж скрывать... — Алех, ну что ты за человек? — уже вовсю причитает «чертёнок», рыцарским, безапелляционным движением вырывая из рук женщины пакеты. — Нет, чтобы матери помочь! — Ага, — Олег, к удивлению, слушается. Он даже забирает у Влада один из баулов и без особого энтузиазма волочит его на кухню, при этом мысленно пребывая где-то в телефоне, на котором умудряется что-то усиленно печатать свободной рукой. — Личная жизнь, понимаете, — подмигивает этот пострелёнок, уверенно опуская пакет возле кухонного стола и тут же принимаясь разбирать его содержимое. — О, сосисочки… — Будешь налегать — без своей останешься! — Олег решает не медлить с воплощением собственной угрозы в жизнь и мимоходом тыкает дружка в пах так, что Ангелина едва сдерживает смех. — Ай! — Череватый аж сгибается пополам, провожая удаляющегося из кухни Олежика очень, очень недобрым взглядом. — Чтоб тебя понос от этих сосисок пробрал… — Это тебя скоро «проберёт», золотце, — Андреева бесцеремонно вырывает «сосисочную» гирлянду из рук Владика, лениво и, хочется верить, грациозно двигаясь к раковине. — Если не перестанешь, как пылесос, тянуть в себя всё, что ни попадя… — Жестокая, жестокая, жестокая вы женщина, Ангелина Юрьевна, — сокрушённо звучит за спиной, вместе с шагами, отчего-то заставляющими сердце биться чуть тише. — Надо было всё-таки остаться на ночь у вашей этой Веры… …Павловны, — договаривает он, останавливаясь почти вплотную. Вот же блядь малолетняя! Но виду подавать нельзя — даже если очень хочется развернуться и затолкать взятую в руки (совершенно в иных целях) картофелечистку этому поганцу прямо в задницу. — Совет да любовь, — выходит отменно. Совершенно бесчувственно. Так, для начала нужно налить воды в кастрюлю — чуть больше половины, как полагается. Затем уверенно поставить всё это дело на огонь. — Я помогу, — прежде чем женщина успевает возмутиться и послать этого паршивца к хлебающей сопли бухгалтерше, негодник безапелляционно выхватывает у неё кастрюлю и в одно мгновение водружает оную на плиту. — Нифига себе ты скоростной! — Андреева, кажется, даже забывает злиться. — Только здесь, Ангелин, — а пиздюшонок уже рядом. Стоит, наглаживает её плечи, а те, заразы, покрываются предательскими мурашками. — Только здесь… Голос кажется хриплым, низким — будто не его. И пространство между ними начинает блядски, невыносимо искрить. Ангелина было поворачивает голову, чтобы… Что? Понять не успевает, ощущая дерзкое, отчаянное, ни в какие мыслимые рамки не вписывающееся прикосновение чужих губ к своим. Эти проклятые, бессовестные губы накрывают, как буря, лавина, ураган — торнадо, затягивающее в воронку буквально всё. Возражения. Возмущения. Здравый, мать его, смысл! Но он каким-то чудом всё же пробивается из глубин забытья — вместе с твёрдой, не знающей пощады рукой, которая резким, безапелляционным движением отвешивает этому паршивцу смачную оплеуху! — Если бы это случилось хотя бы на пару секунд раньше, я, возможно, и поверил бы, — потирает ушибленную (на самом-то дело, всего лишь жёстковато «поглаженную») щёку покрасневший, как рак, парнишка. — Но себя-то вы всё равно не обманете, Ангелин. — Картошку. Картошку мне подай! — собственный голос, блять, оказывается предателем: звучит, как скулёж раненой в подворотне псины. — Там, в нижнем шкафу, в самом нижнем ящике. Быстро! — Как скажете, хозяйка, — обречённо вздыхает он, но дверцу открывает и на колени послушно опускается: иначе картошку не достать. «Не за тем ты его нагибаешь, Ангелина», — собственный зверь ехидно хихикает, зубоскалит, подначивает. Жжётся под рёбрами, окаянный, не успокаивается — даже тогда, когда она, не без помощи этого прохиндея, благополучно справляется с ужином и приглашает Олежку за стол. — Олег, — неожиданно обращается этот пиздюшонок к отпрыску, лениво пытающемуся нацепить спагетти на вилку. — Скажи честно, у тебя больше? — подмигивает недвусмысленно, пламенно, опасно и суёт буквально под нос Олегу сосиску, уже нанизанную на собственную вилку. Тот едва не давится, краснея, кажется, от макушки до пят. — Ну так я и знал! — аки майская роза расцветает гадёныш, с непередаваемым удовольствием откусывая кусочек от собственного мясного (прости господи) лакомства, затем поворачивается к женщине с дьявольской, совершенно беспардонной улыбкой. — Но вы не волнуйтесь, Ангелин. Главное — у меня с этим всё как надо! — тянет «лапку» вперёд, затевая охоту уже на неё, Ангелинину, и зверь сатанеет вкрай. — Отужинал? — не спрашивает, констатирует, резким, безапелляционным движением хватая его тарелку со стола и едва не закидывая её, беззащитно позвякивающую, в раковину. — А теперь — пошёл вон! Тот лишь ресницами хлопает, ошеломлённо переводя взгляд с женщины на её сына и обратно, однако даже не думая поднимать свою тощую задницу с места. — За ухо тебя к выходу проводить? — изгибает бровь достаточно красноречиво, но паршивец лишь сладенько усмехается, явно представляя в своей головушке какую-то непристойность. — Всё, всё, понял! — руки всё-таки поднимает, стул освобождает и отчаянно пытается что-то объяснить жестами товарищу. — Ухожу уже, хозяйка. — И чтоб я тебя больше в своём доме не видела!

***

— Мам, всё в порядке? — с заботой, чуть обеспокоенно спрашивает Олежек, когда дверь за этим засранцем наконец закрывается. — Всё хорошо, сынок, — через силу, неловко улыбается Андреева, гладя этого обормота по вихрастой макушке и устало опуская голову ему на плечо. — Работаю почти без выходных, налоговая проверками душит. Вот и сорвалась, наверное. — Да нет, ты всё правильно сделала, — рука Олега бережно, мягко проходит по спине Ангелины, и этого, как выясняется, сейчас достаточно. — Он давно начал переходить границы. Я ему пытался что-то говорить, но он… — Пугало тупое от ворон! — усмехается, буквально выплёвывает, ощущая, как тело снова накрывает знакомая, отчаянная дрожь. Убила бы. Убила этого беспардонного, похотливого малолетнего щегла. Тапком задавила бы, как таракана. «А может, не его?» — хихикает, издевается, жжётся под рёбрами окаянный, и Андреевой становится по-настоящему тошно. Невыносимо. До подзаборной блевоты хочется закинуть в себя бокал красного вина — но что это за тон такой, бухать в одиночку? Правильно. Идейка, потоком отрезвляющего свежего воздуха залетевшая в легкомысленно открытое по январю месяцу, окошко, кажется не спасением — единственным возможным выходом из ситуации…

***

— Крис? — приступает она к её воплощению тем же вечером, укладываясь в тёплую постель и растирая «Чёрный жемчуг» по ладошкам. — Ты как? Свободна в субботу? — Опа! Кажется, в жизни моей сестры случилось что-то глобальное? — голос на том конце провода сочится энтузиазмом и неподдельным интересом. — А вот встретимся — всё и узнаешь. Первой, поверь, — мысленно потирает руки Ангелина, так же мысленно ставя в своём плотном графике весёлую синюю галочку, больше ни капли не сомневаясь, что всё будет хорошо. Вместе они справятся. И с этим проклятым, вконец ополоумевшим чудовищем, не так давно, но пиздец как прочно поселившимся в душе. И с этим наглым, смазливым, давно и напрочь попутавшим все возможные границы пацанёнком. И с этими незваными, неуместными, совершенно непозволительными чувствами — или как оно там называется...