Мать моего друга

— Ну как тебе? — с привычным, неиссякаемым энтузиазмом спрашивает Джебисашвили, весело постукивая вилкой по тарелке с «обалденным» веганским «Цезарем», который, по жарким уверениям Лины, в этой кафешке «готовят лучше, чем где-либо ещё». — Скажи же, с тофу гораздо вкуснее? — Пока не могу понять, — по-доброму усмехается Андреев, поднося ко рту огромный бургер, почти полностью состоящий из овощей. Вот умеет же Лина, блин, поставить задачку со звёздочкой. Впрочем, он сам согласился отобедать сегодня здесь — и, в принципе, о своём решении пока не пожалел. Хотя гамбургер с сочной говяжьей котлетой определённо быстрее и эффективнее утолил бы голод. — Ты знаешь, ощущения… Необычные. Он поднимает взгляд на девушку и неожиданно понимает, что говорит вовсе не о том, что лежит у него на тарелке, а о… Себе. О своей изрядно запутавшейся душе, пережившей за последнее время столько штормов. О том, как изменилась, преобразилась, перевернулась его жестянка-жизнь — с появлением в ней этого светловолосого, жизнерадостного, неугомонного ураганчика. Лины. В это трудно было поверить, но Владос оказался прав. На деле Джебисашвили оказалась очень милой, весёлой, клёвой девчонкой. Удивительной. Необыкновенной. А какая ещё, скажите, могла предложить провести первое свидание ни в клубе, ни в кафе, ни в боулинге, а в приюте для собак «Преданный друг»? Олег удивился — сильно удивился, — но согласился. И ни капельки не пожалел. Ведь, именно там, в компании Лины и лохматых, бесконечно дружелюбных и ласковых морда́х, он смог впервые не думать об Ольге. Не думать хотя бы один день. Не думать ни дня более. Да и как и когда тут думать — если совсем скоро их с Линой ждёт новый, благотворительный, мега-крутой концерт? — Нам обязательно нужно туда сходить! — эмоционально, с прежним живым восторженным блеском в изумрудных — чуть светлее, чем у мамы, — глазах объясняла она, лихо вытирая тоненькие губки красной бумажной салфеткой. — К тому же там будет выступать Егор Сесарев. Ты не представляешь, какие у него офигенные песни! Красивые тексты, нереально глубокий смысл… Я не понимаю, почему он до сих пор не популярен у широкой публики? — Просто люди в большинстве своём не очень хотят мыслить, — решившись последовать примеру (возлюбленной?), вытирает лицо и ладошки Олег. Вот передохнёт пять минуточек — и обязательно не оставит от этого бургера ни крошечки! Коль уж он согласился сюда выбраться, надо постараться порадовать Лину — хотя, чего греха таить, веганство — явно не путь его прожжённой, шашлычно-стейковой души… Звон колокольчиков на входной стеклянной двери заставляет Олега поднять глаза. И обмереть ледяным изваянием на Площади Ленина — увидев роскошные соболиные меха, услышав звенящие, почти сказочные переливы до боли знакомого, не так давно сорвавшего напрочь крышу смеха. Оля. Вместе с… Ним. Смеются, снимают одежду и, кажется, совершенно не видят их — что можно считать, наверное, благом. Наверное — только сердце вновь начинает дико, невыносимо, предательски ныть… Да за что же?.. — Олеж, я скоро вернусь, окей? — или минуты летят незаметно, или Джебисашвили в тот же момент поднимается с места, со скоростью света растворяясь в укромных коридорах служебных помещений. «Вот и встретились» — мрачно думает Андреев, исподлобья наблюдая за вовсю милующейся «парочкой». Все-таки, правду говорят: «остерегайтесь своих желаний, Вселенная может понять вас слишком буквально». Хотя в его, конкретном случае, она исполнила все, как нужно. Только вот опоздала… Но сама она об этом, видимо, не догадывается — как не догадывается и Якубович, которая, коротко кивнув своему ухажёру, неожиданно поднимается со своего места — и с некогда сразившей Олега наповал грацией кошки или черной пантеры, направляется в сторону… Их с Линой столика? — Ну здравствуй, Олежка, — всё пространство собой будоражит, обволакивает, заполняет — едва только напротив присаживается. Голова начинает предательски, дико кружиться — не то от духоты, не то от аромата её духов — брендовых, дорогущих, не оставивших ему некогда ни единого шанса вырваться из её плена. Длиннющие ногти стучат по открытой страничке второго — Лининого — меню. Странно. Неестественно. Отталкивающе. — Забыл меня совсем, смотрю, — забавляется искренне, ногу на ногу закидывая играючи. Большие серые глаза смотрят хищно, в упор, с нескрываемой насмешкой. — Что, теперь ей, — кивает в сторону так и не вернувшейся пока, Джебисашвили, — смс-ки по ночам строчишь? — Может и строчу, — руки рефлекторно сжимаются в кулаки. — Тебе какое дело? Якубович запрокидывает голову. Смеётся — искристо, мелодично, завораживающе — и Олега словно бы облепляет сладкой, безжалостной, неумолимо зовущей за собою, негой. Паутиной. — Ну я о тебе же забочусь, Олежек, — улыбается обезоруживающе, во все тридцать два. Остренький проворный носочек ее сапога проводит легкую, как будто бы ненавязчивую борозду от щиколотки до колена — и Олег вздрагивает, отстраняясь. Рефлекторно. Целенаправленно. — Ну сам посуди: ну зачем тебе, такому красивому, умному парню, такая девушка? Она ж на всех мужиков бросается без разбора. И даже на дружка твоего этого… Владика пыталась, но тот с мозгами оказался, послал ее на все четыре стороны… — Замолчи! — слышится за спиной — громкое, до боли знакомое. Надрывное. Отчаянное, на грани истерики — и Олег краем глаза видит Лину, с корнем выдирающую с вешалки свои вещи. — Лина! — Олег в сердцах срывается с места. Ему всё-таки удается её остановить, усадить за столик подальше и заказать успокаивающий чай на травах. — Ты… Не слушай её, правда, — зеленые — такие счастливые и яркие всегда глаза Джебисашвили, сейчас так неправильно — так несправедливо блестят от слёз. — Всё совсем не так было. То есть, не совсем так, — горько — как ножом по сердцу, всхлипывает девушка, беззащитно комкая в руках салфетку. — Меня тогда парень бросил — ради которого я, собственно, сюда и поступила. Мы пожениться хотели после выпуска. А тут… Ну я ему и отомстить захотела, понимаешь? Доказать, что не пропаду и без него. Вот и бросалась на всех. И… на Влада в том числе. Дура была, знаю, — тихо — покаянно произносит Лина и Олег видит острую — практически жизненную необходимость в том, чтобы мягко накрыть её дрожащие тонкие пальчики своей, остаётся надеяться, достаточно теплой ладонью. — А потом я в благотворительность ушла. Меня вообще отношения как будто бы интересовать перестали. — Я и с тобой-то встречаться не хотела сперва, — Олег впадает в ступор, но ручку её на всякий случай не отпускает. — Но после решила: сходим в приют, покормим собачек по-дружески — а там видно будет. Я привыкла уже, что далеко не все готовы мои ценности понять и разделить. Но всё, на удивление, прошло очень легко. Я сама не ожидала такого коннекта! — её глаза зажигаются снова — и Олегу отчего-то отчаянно хочется, чтобы они горели так всегда. И исключительно для него. — Как будто мы, блин, знакомы с тобой всю жизнь! Я не испытывала такого никогда раньше, — говорит — а глаза сияют, светятся знакомым, теперь совершенно иным огнём. И Андреев не понимает, почему какого чёрта он все еще сидит здесь.

***

— Немедленно извинись перед Линой! — не просит — приказывает молодой человек, решительно останавливаясь у столика Ольги и её бойфренда. — Она не заслужила таких слов в свою сторону! Якубович замирает и едва ли не давится совсем не веганским, аппетитным до свода челюсти, стейком. Надо будет непременно заказать такой по возвращению домой. — Олег, солнышко, а когда это ты успел стать бессмертным? — ресничками длинными хлопает — невинно, по-девичьи, сладко — и Олег уже чувствует за своей спиной огромную, грозную тень — готовую к схватке не на жизнь, а на смерть. — Тася! Тася умирает! — прежде Олег успевает опомниться — понять, кто такая Тася и откуда она вообще взялась, Джебисашвили безапелляционно хватает молодого человека за руку — и в мгновение ока утаскивает к выходу. — Забираем вещи и валим! — бросает коротко, резким, удивительно ловким и дерзким движением срывая с вешалки их одежду — благо, рассчет в этом чудесном заведении производится постфактум, прямо на кассе. — Куда мы идём? — поспешно натягивая на себя пуховик (морозы позднего января заставляют поторопиться), спрашивает Олег у молниеносно (почему он ни капли ни изумлен?) прыгнувшей в свою курточку Лины. — Ну как же? К Тасе, — легко и оптимистично — без намека на былую истерику улыбается Джебисашвили, ловко хватая Олега под руку. — Помнишь, мы в прошлый раз обещали ей игрушку принести — знаешь, косточку такую, которая пищит. А собачки все-все понимают — и очень обижаются, когда люди не выполняют данные им, обещания. — Так с ней… Хорошо все? — Олег аж замирает посреди оживлённой улицы, слава тебе Господи, наконец понимая, о какой Тасе шла речь. И для чего Лина устроила весь этот цирк. — Ну, конечно же! — заливисто — не оставляя более никаких сомнений, смеётся Джебисашвили, мило, беззащитно и так необходимо прижимаясь к плечу Андреева — и тот понимает к тому же, что, кажется, выйграл эту жизнь. Выйграл самую лучшую девушку — из всех, что есть в этом мире. Во Вселенной — которая все-таки исполнила его желание — правда, немного не так, как он хотел. А даже лучше…

***

— И вот что, скажите на милость, мне с ней делать? — невесело — обречённо вздыхает Череватый, складывая «самолетик» из попавшейся под руку саковской контрольной с не самой обнадёживающий оценкой «удовлетворительно». — Ир, может, ты понимаешь? Ну, ты же женщина, все дела… — Да поступки ей нужны, это тебе даже я скажу, — Саков, куда ты лезешь? Лежи дальше, койку свою, при Ленине еще сооружённую и жалобно поскрипывающую о пощаде, разваливай да Ирку наглаживай, коль примостилась рядом, — и не мешай людям вести важные разговоры о жизни! — Она должна понять, что ты настроен серьёзно, а не на разовый перепихон. — Да какой перепихон, блять? — Череватый срывается со старого саковско-общажного стула так, что тот едва не рассыпается в щепки, — принимаясь расхаживать по комнатке словно бы раненый и, до кучи, загнанный в клетку зверь. — Стал бы я наведываться к ней чаще, чем в уник, если б мне просто потрахаться надо было? Чайники чинить? От тёток этих, подосланных, между прочим, ей же самой, благородно отказываться? А может, зря, а? — в центре комнатки застывает глубокомысленно, по лицу проводя ладонями шершавыми, да в бессилии возвращаясь на удивительным образом выживший стульчик. — Ну, это тебе решать, друг, — Санёк пожимает плечами. — Если ты любишь и Ангелину, и хочешь быть с ней, то… — Люблю. Наверное, — говорит спокойно, совсем уже тихо. Хер знает, что будет там дальше. И что есть «любовь» на самом-то деле. Но, походу, на этот раз всё более чем серьёзно. На этот раз он действительно, блять, запал — и от этого уже никуда не деться. А значит… Эта женщина должна, просто обязана, стать его — тем более что она сама желает этого ничуть не меньше — просто очень, очень боится в этом признаться — даже самой себе. — Еще и разница в возрасте эта, черт бы ее побрал! — рука молодого человека непроизвольно — не в меру сильно и яростно сжимает практически готовый «самолётик» в бесформенный жалкий комок бумаги. Из груди рвется беспомощный, яростный, почти истеричный смешок. — Она, наверное, видит во мне не мужика, а пацана сопливого… — Значит, нужно показать ей, что ты не пацан, — неожиданно подаёт голос Ира, чуть-чуть отлипая от тёплого саковского плеча. — И не мужик. А ответственный взрослый мужчина с самыми что ни на есть серьёзными намерениями — на которого она в случае чего сумеет положиться. — Ну и как я должен ей это доказать? — Череватый опять поднимается с места. Руки сами собой безнадёжно лезут в карманы поношенных серых трико. — Заставить Сакова выскочить из-за угла и подрезать у нее сумочку, чтобы проехать ему по мордасам и героически вернуть эту сумочку обратно? Или привести её в самый крутой питерский ресторан и заказать креветок и… (как их там?) лобстеров на десять косарей? — Ну, второй вариант мне определённо нравится больше, — конечно, как за морду зашёл разговор, — Саков тут же и объявился. — Нет, правда, с рестораном — идея хорошая. Думаю, она оценит. — Конечно, оценит. За такие-то цены, — в груди скапливается горьковатый, мерзотный, тошнотворный комок обиды на грани вопиющей, почти воющей несправедливости. — Где деньги брать, Саков? У тебя, что ли? — смартфон издаёт негромкий, требовательный, знакомый до ужаса звук — и Влад какого-то чёрта решает взять его в руки. Конечно же, это новое уведомление от «ВКонтакте». Новое сообщение… От… От… Кого, блять?.. — Саков… Я ебанулся, Саков! — руки проклято, предательски дрожат. Невозможно. Невыносимо. Невероятно!!! — Чего там у тебя? — Саков так офигевает, что вылезает даже из-под Ирки — и неохотно встает с кровати. — Сам смотри, — так и не начиная — не смея дышать, Череватый не без труда (как, блять, унять эту чёртову дрожь?!), передает смартфон Сакову — и тот, кажется, охуевает не меньше. — Ого. Это что, её аккаунт? — спрашивает Санек, поправляя очки. — Конечно, гляди, Олег же в «друзьях»! — Влад, кажется, не верит сам. Но с таинственной, извечно демонстрирующей глубокую вселенскую задумчивость (или же глубокий вселенский запор?) моськой Андреева, недобро поглядывающей на него с кружочка «у вас в друзьях», разве поспоришь? — Саш, ну что там? — спрашивает Ирка, не поднимаясь с места.

«Влад, привет, — осторожно начинает читать Санек. — Нам нужно встретиться. В следующую субботу, в Парке Победы, в 15:00. Подойдет?»