Жить в страхе значит не жить вовсе

      Ноксианец вопил. Он происходил из пограничных племён Фрельйорда и принял знамя Ноксуса — кряжистый бородатый дикарь, от которого ожидаешь боевого клича или рыка.       Вепрь Ратной матери Когтя Зимы Седжуани вздёрнул его на бивень. Хозяйка пронзила его череп копьём. Труп застрял на изогнутом бивне и не хотел слезать.       Квинн не увидела и не услышала, как он упал. Вэлор молнией рухнул на другого Ноксианца — он, пусть ему пробило череп, умирал достаточно долго, чтобы захватить её по лицу копьём.       Прилетев плашмя, оно выбило её из боя на секунду. Этой секунды хватило, чтобы её окружили новые враги, но не хватило Вэлору, чтобы развернуться. Он испуганно закричал, и Квинн отскочила в сторону только по его наводке. Солнце ещё не встало, но от удара всё было ослепительно белым.       Она перезарядила арбалет, услышав злое: “Демасийка!” Вепрь Ратной матери нёсся к ней. Квинн отскочила. Вэлор рассказал, что кричал ей, но она этого не помнит.       Квинн помнит лишь окровавленные бивни, направленные к её брюху. Помнит, как её одёрнул Вэлор. Помнит, как зимний воздух стянуло морозом.       Ратная мать метнула кусок Истинного Льда. Квинн, вернувшись в тело, развернулась и добила оставшихся. Добивала, пока раскалывался Лёд. Застывшее мясо трескалось с грохотом камня.       В конце битвы Ратная мать сжимала рукоять цепа и смотрела на Квинн. Тронутые Истинным Льдом, глаза Седжуани никогда не были такими светлыми и голубыми. В них горела истинная злоба.       Вэлор проклокотал, привлекая её внимание.       — Я не кукшусь, — ответила ему Квинн. — Я анализирую.       Думать о прошлых ошибках и удачах не просто полезно, а необходимо. Только так человек рос, только так рейнджер выживал. Квинн умела восстанавливать ситуацию в памяти, задавать себе сложные вопросы и искать на них ответы.       Если Квинн слишком долго оставалась в прошлом, она теряла настоящее. Это было плохо. Вэлор, как всегда, был прав.       Вэлор был утёсом. Звук его клича, ощущение его чешуйчатых лап, шёлковых перьев, уколы его клюва. Величественный вид раскрытых крыльев на фоне серого неба.       — Ладно, я кукшусь, — тихо призналась она. Братец понял её даже с высоты и не стал злорадствовать. — Я всё нам испортила, Вэл.       Она хотела бы выразиться грубее, но дело бы это не исправило. Не то чтобы Квинн совсем не волновалась за здоровье Ратной матери. Просто за благополучие своих людей и миссии она волновалась больше. Всё поставлено под угрозу из-за её дурацких пробоин в разуме и рефлексах.       Квинн почуяла и услышала Олафа раньше, чем увидела:       — Демасийка! — громогласно позвал он, пробираясь к ней через сугробы.       Квинн не отрывала взгляда от Вэлора. Будь у Олафа намерение навредить, брат бы давно это заметил, а сама Квинн услышала бы изменения в походке. К тому же…       — Привет, Вэл!! — к тому же он души не чаял в Вэлоре. Квинн не нужно было оборачиваться, чтобы видеть, как он машет орлу руками.       На третий день попутничества Олафу взбрело в голову усомниться в “её праве” на орла. Когда он не понял негодования Квинн, она потребовала разбирательства кругом — поединка из трёх подходов на очерченной территории.       “Тогда я его заберу, если ты умрёшь раньше, — не сдался Олаф, когда она победила два раза подряд. Седжуани, наблюдавшая бой, на удивление, не стала защищать соплеменника и засчитала её победу без возражений. — Не волнуйся, демасийка, я буду хорошо его кормить, вязать ему рукавички и свитера даже лучше тебя и подберу ему подругу”.       Квинн хотелось подпрыгнуть и отвесить ему третий подзатыльник, но вместо этого она спокойно ответила: “Он не вещь, чтобы его завещали. Он остаётся со мной, потому что хочет. Если я умру раньше вас, а он захочет быть рядом с тобой, он найдёт тебя. К тому же ты ищешь смерти, а с таким братом, как Вэл, прилагаешь все усилия, чтобы жить как можно дольше”.       “Тогда буду любоваться им издалека”. Олаф с тех пор правда бросил поднимать эту тему. Однако Квинн, видимо, ну слишком сильно ударила его, потому что через пару десятков минут после поединка Олаф пришёл с бородой, заплетённой предложить секс на один раз. Стоило уже запомнить, что даже Ноксианцев так не возбуждало проявление силы, как северян.       “Нет”, — отчеканила она тогда, как только увидела его. Он пахнул, как тролль. Квинн знала, как пахнут тролли. Её вырвало, когда она застрелила одного.       “Понял, — сказал Олаф и тут же принялся переплетать бороду. — Не против, если я тут посижу, посмотрю на него? А то это расплетать этим, — он показал на бороду и свои гигантские руки, — долгое занятие”.       Стоило отдать Олафу должное: когда он получал ответ, он понимал его (если он не касался Вэлора). Олаф не стал расспрашивать о причинах или предлагать ей самой подойти к нему, “если она передумает”. Просто дождался её согласия, сел рядом и смотрел, как Вэлор тренируется. С тех недавних пор он, верный своим словам, действительно приходил посмотреть, как Вэлор летает.       Дэлин и Женевьева напрягались в его присутствии. От их напряжения волновались Ригби и Серн. По этой причине Квинн отправляла их работать на благоустройство лагеря, как только отряд останавливался. Если первый день их выгоняли, то после разбирательства поединком с Олафом никто не стеснялся давать рейнджерам работу или просить их о помощи.       — Что вы делаете? — спросил Олаф, когда Вэлор раздражённо крикнул на его приветствие.       — Проверяем, как сидит новый свитер.       Квинн не врала. У Фрельйордцев был замысловатый способ вязать, переплетая два слоя шерстяной нити. Одежда получалась лёгкой по весу, но тёплой. Квинн считала это умение важнейшим из навыков, полученных от живших в низинах племён. Ей было далеко до своих учителей, конечно, но лучше плохонький свитер, чем никакого, тем более для непривычных к холодам демасийцев. Свитер Вэлора износился на спине из-за застёжек нагрудника и потому продувался. У Квинн не было свободной пряжи, но она сделала всё возможное, ограниченная навыком, чтобы затянуть дыры.       — Придётся вам закруглиться. Ратная мать зовёт. К себе.       Квинн обернулась. Олаф не ухмылялся и выглядел так, будто приносил известия о казни. Он всегда называл Седжуани из Когтя Зимы Ратной матерью при посторонних, но теперь титул прозвучал грозно, статно, не терпя возражений.       Вэлор, спустившись с высоты, демонстративно устроился на плечи Квинн. Он был слишком большой, чтобы поместиться у неё на руке или одном плече, потому сидел, либо держась одной лапой за плечо, а другой за ладонь, либо на специальной жёрдочке, со спины вделанной в её нагрудник. Он отряхнулся, отчего Квинн едва заметно выгнулась, поправляя стойку, и строго посмотрел на Олафа.       — На меня-то не злись, хороший.       Вэлор с силой выгнал воздух — издал звук, очень похожий на человеческое фырканье, и покачал головой.       — Вэл, будь вежливее. Пойдём послушаем, что скажет Ратная мать.       Соглашение с Когтем Зимы держалось на добром слове, приязни Удира к Вэлору и отношению Седжуани к навыкам Квинн. Если ничего так не возбуждало Фрельйордцев, как демонстрация силы, то ничего не отнимало их уважение быстрее провала.       Квинн заставила Ратную мать заморозить себе руку. Известия о казни были бы весьма правдоподобными.       — Ратная мать ждёт только меня или Вэлора тоже?       — Я не спрашивал, — Олаф, видимо, никогда этого не делал. Что ж, менталитет авангарда, видимо, действительно существовал.       — Мы выдвигаемся.       Олаф кивнул ей, улыбнулся Вэлору, получив в ответ шипение, и уступил им дорогу.       Палатка Седжуани в головном лагере стояла рядом со собираемым навесом для вепрей, на другом краю стоянки. Коготь Зимы выставлял сильнейших бойцов по периметру. Палатка Ратной матери стояла, подпираемая самым холодным ветром и сильнейшей из возможных опасностей.       Тренировки (да и разговоры) с Вэлором проходили в стороне. Они любили простор, а Квинн тяжело переносила разнообразие острых запахов и не хотела лишний раз нервировать северян видом гигантской птицы и чужачки. Дэлин и Женевьева с Ригби и Серн на привалах вставали особняком по схожой причине, пока Квинн не заставила их не просто предлагать, а активно оказывать помощь по лагерю. Их упрямство наложилось на расположение Удира и Олафа, и, когда они сегодня пришли к головному лагерю Когтя Зимы, рейнджерам не просто позволялось, но и поощрялось поставить палатку ближе к остальным.       Головной лагерь испугал Квинн с неожиданной для неё стороны. Дело было не в его размерах, не в качестве вооружения, не в силе бойцов.       Здесь были дети.       Они, увидев Седжуани, с радостными криками подбежали к ней. К её зверю. Это был первый раз, когда Квинн увидела улыбку Ратной матери: едва заметную и очень усталую. Седжуани выпрямилась в седле, поспешно спрятала больную руку, спрыгнула с Щетинки и присела на колено, чтобы уделить детям минуту безотрывного внимания.       Их прервал жилистый долговязый рыжий мужчина в медвежьей шкуре и с волосами, собранными в высокую косу. Квинн невзначай поразила забота, с которой он смотрел за каждым движением Ратной матери: одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что он любил её, как возможно любить другого человека. Чувство, которое Ратная мать не разделяла, — не так, как ему бы хотелось. Она не приняла его руку, чтобы встать с колена.       Он отогнал детей от Седжуани и получил повеление: “С нами демасийцы. Дай им работу”.       Коготь Зимы не славился честностью и благородством. Они не сражаются, они завоёвывают. Идеальный щит против Ноксианцев, но рискованный шаг. Если Седжуани решила привести их в головной лагерь, то судьба рейнджеров была решена: Квинн только не знала, как именно. Ратная мать ведь не станет убивать их на глазах детей? Или наоборот захочет преподать младшему поколению урок?       Вэлор прихватил мочку её уха. Много думать иногда хуже, чем вообще не думать, напоминал он. От мыслей нет толку, если они излишне обгоняют действительность или утягивают назад. Если Вэлор не паниковал, то не стоило и ей.       Женевьева и Дэлин всё лучше и лучше справлялись со снегом и Когтем Зимы. Дети смеялись, играя с Ригби и Серн. Рейнджеры заметили командира, но она подала им знак не изменять плану поведения: “Быть бдительным, учиться, помогать лагерю, никого не оскорблять, но и не терпеть. Бежать и не оглядываться, только когда я подам сигнал”.       Женевьева и Дэлин были превосходными учениками и всё схватывали на лету. Они кивнули ей и вернули внимание к детям и паре-другой людей из Когтя Зимы, проявившим к ним (или к Серн и Ригби) интерес.       “С ними разговаривают. Хорошо”. Квинн что-то слышала о том, как некоторые племена Фрельйорда считали дурным знаком убивать людей, с которыми говорили накануне. Не потому ли её так испугало молчание Седжуани после битвы? Квинн отметнула лишнии мысли.       Возможно, Когти привыкли, что Ратная мать пользуется Истинным Льдом. Возможно, они разделяли огрехи главы и подопечных. Возможно, одни слишком устали, а другие просто радовались, что Ратная мать и её отряд вернулись живыми и с добычей, и им было плевать.       Отыскать палатку Седжуани было легко: она была самой крупной после кухни и при холодном ветре, её подпиравшем, леденел даже запах вепрей.       Вэлор перебрал лапами и коснулся её капюшона.       — Уверен? — спросила она одними губами. Он закивал. Квинн нахмурилась и тяжело вздохнула. — Будь осторожен. Странник духов, может, и благодарен тебе, но не злоупотребляй его гостеприимством. Между тобой и Седжуани он выберет вторую.       С легкой подсадкой от неё, Вэлор взмыл в воздух. Квинн наблюдала, как он бил крыльями, спиралью набирал высоту и исчезал в свинцовой темноте неба. Удир был причиной, по которой получилось договориться об этом переходе. Квинн не знала, он ли породил Седжуани, но был ей отцом в самом важном: защищал и любил безусловно. Вэлор утверждал, что Удир хочет тишины, — нечто, что видел каждый, кто провёл с ним больше часа. В первую ночь попутничества, перед боем, когда Квинн сторожила своих людей, она увидела, как Удир медведем-шатуном пробирался через лагерь. Квинн вскочила вместе с позёмкой, а Вэлор сорвался с места и ринулся прямо к нему. Квинн подавила вопль, когда брат сел на голую согбенную спину и укусил шамана за ухо.       Свет луны, редко пробиваясь через тучи, осветил чёрноту, растекавшуюся по его челюсти. Вэлор прокусил ухо шаману Когтя Зимы и выжил.       Удир пошатнулся и посмотрел на Вэлора, будто только тогда осознал его присутствие. Затем он посмотрел на неё: тяжёлым и испуганным ощущался этот взгляд. Квинн подошла к нему тише позёмки. Ей было не за что извиняться, потому она спросила:       — С вами всё в порядке?       — Теперь… — Удир дышал. От него разило кровью, мокрой шерстью и медвежьей берлогой. — Теперь да. Твой брат удивителен. Он рад, что ты с ним.       Он вытянул тяжёлый перевязанный кулак — Квинн не видела таких перевязей ни у демасийцев, ни у ноксианцев, ни у единого племени во Фрельйорде. Темная лента поверх напоминало ионийский шёлк, но, не касаясь, судить было тяжело. Вэлор перешёл по вытянутой руке к Квинн.       — Грядёт враг. Готовь своих людей.       Это был первый раз, когда Удир говорил с ней наедине. Во второй раз он повелел ей отправляться в разведку с немногочисленными лазутчиками отряда.       — Ратная мать знает об этом распоряжении, шаман? — спросила Квинн, чувствуя подвох.       — Ратная мать ценит силу, — подтвердил он её опасения. — Не дай ей забыть, почему ещё жива.       Вэлор отлучался к нему. Ему было странно, но приятно, что кто-то слышит его напрямую. Квинн отшутилась, чтобы Вэлор не думал о ней ничего плохого, и потом поняла, что именно младший брат в который раз спас жизнь ей и её людям.       Вэлор кусал Удира, как кусал её, когда мысли уходили к чему-то неуловимому, злобному, вредному. Квинн боялась, что в один момент Удир, погребённый под чужой и собственной злобой, не услышит намерений Вэлора и поплатится жизнью.       Вэлор всегда был храбрее, умнее, лучше неё. Пока он наслаждался вниманием опаснейшего странника духов Фрельйорда, Квинн беспокоилась, что придётся встретиться с Седжуани в замкнутом пространстве.       В замкнутом пространстве с этим её… зверем.       Квинн подняла полог шатра Седжуани и вошла внутрь. Пусть она прикрыла глаза, огонь в жаровне бельмом остался под веками. Квинн подавила панику и просто отвернулась в угол потемнее. Зимой во Фрельйорде что не белое однотипное полотно, то беспросветная тьма.       Под тугим кожаным пологом пахло горящим жиром. Иногда им смазывали топливо, чтобы оно быстрее разгоралось и жарче палило, но для хладорождённых такое было затратно. Щетинка замёрз, и потому Седжуани добавила жир? Или Истинный лёд ударил по ней куда сильнее обычного? Что бы то ни было, под шатром было тепло, и уличный воздух пахнул ледяной пылью, растаявшей у пояса. Квинн стянула заиндевевший шарф, стараясь игнорировать тяжёлый запах шерсти.       — Ты посылала за мной, Ратная мать.       Первая мысль, пришедшая Квинн в голову, удивила её своей дуростью: “Почему ты голоая?” Без брони, пешая, с руками, в которых только щётка, в тёплом жилете и стоя к ней спиной, Седжуани ощущалась маленькой и без кожи. Совершенно… нет, не неправильной, а непривычной.       Она хорошо скрыла испуг — напряжёние во вздрогнувших плечах перешло в разминку. Квинн, должно быть, прервала какую-то важную мысль, потому что хряк как раз заметил её приближение. Его шерсть встала дыбом, и он оскалил зубы. Седжуани сжала его пятак, прямо между ужасными бивнями, и потрепала — крепко, почти жестоко, но зверь довольно хрюкнул и облизал её ладонь.       — Да. Снимай плащ и куртку, повесь их у огня, и встань сюда, — она пальцем показала рядом с собой.       Квинн уж было насторожилась, не услышав привычного полного пренебрежения “Демасийка”. Но нет, всё в порядке — жест, как собаке, пожаловали.       Квинн снимала плащ намеренно медленно, чтобы отсрочить разговор и вобрать как можно больше сведений, но Седжуани почему-то не бесилась. Она сосредоточенно вычесывала своего зверя. Пальцы правой руки в полумраке казались чёрными. Квинн видела многое, но эта картина свернула ей желудок. Она не отвернулась, пусть хотела. В глазах была её сила — умение не только смотреть, но видеть.       Сейчас Квинн видела, что Седжуани много думала, и эта дума сильно давила на её обычно ровные широкие плечи, ужила их. Огонь отбрасывал безумный танец бликов и теней на суровый профиль Седжуани. Глубокие мешки под глазами, глубокий шрам через не раз разбитый нос, глубокий взгляд ледяных глаз. Никогда ещё Седжуани не выглядела так устало. Истерзано. Ослаблено.       Квинн не была её лучшей подружкой, но даже она понимала, что Седжуани лучше сдохнет, чем выберет показать слабость. Квинн не знала, хороший это или плохой знак. Не знала, как реагировать на беспокойство, завернувшее кишки в студень.       Квинн повесила плащ у огня и подошла к Ратной Матери — тихо и осторожно. Напугать Седжуани чисто из желания напакостить было святым делом, но вот испугать гигантскую тварь прямо за ней не хотелось вовсе.       Собственно именно эта тварь и вывела Седжуани из потока мыслей. Ратная Мать прикрыла глаза, глубоко вздохнула и развернулась к Квинн. Широкий ворот обнажил глубокий шрам, сползавший на ключицу — впрочем, взгляд Квинн оказался там из-за шнурка с оберегом.       Седжуани сняла щётку с правой руки и протянула её. Квинн изогнула бровь. Потом испуганно втянула воздух, и только остатки разума остановили её от резких движений вблизи от хряка.       Нет, нет, нет!       Квинн ощутила, как капля пота скатилась за ворот. Неприятное, прямо-таки ублюдское чувство, и она была ему рада — было, за что зацепиться.       Изнурить, ослепить, пустить пыль в глаза и напасть. Так Квинн сражалась. Слова ранили не хуже болтов, когтей и ножа.       Облизав губы, Квинн успокоила голос, придала ему насмешку:       — Ты готова подпустить меня к своему ненаглядному? Что дальше, пригласишь на свадьбу?       Отвлечь, сбить Седжуани с толку, спутать её намерения, вывести из равновесия — выиграть себе секунду. Секунду воздуха, секунду превосходства над ситуацией.       Уставшая Седжуани не возмущалась. Она тяжело вздыхала и закатывала глаза.       — Ты его боишься.       И Седжуани тоже между прочим, особенно в закрытом пространстве, ведь поступать иначе было бы глупо. Но это не значит, что ей надо было сейчас сесть и начать плести Ратной матери косички.       — Разве не этого ты добиваешься? — фыркнула Квинн, шагнув назад.       — Не от союзников, — Седжуани шагнула в её сторону. Её хряк издал какой-то резкий гулкий звук, пробравший до костей.       Отвлечь и съебаться, отвлечь и съебаться, отвлечь и…       — Оу-у-у. Так мы союзники?       — Я швырну тебя хрякам на корм, а костьми растоплю жертвенный огонь Волхиру, если ты сейчас убежишь, демасийка!       — Успокоила, спасибо. Теперь я знаю, что у тебя не отмёрзли мозги.       — Дема!.. — Седжуани сорвалась на рык, но тут же клацнула зубами, остановив себя, зажмурилась, трясясь от раздражения. Выдохнула. — Рейнджер.       Вот это что-то новенькое.       — Если ты продолжишь шарахаться хряков Когтя, как сегодня, то сд… — она вновь оборвала себя, выдохнула, тряхнула головой, очень похожая в этом маньеризме на своего хряка. — То погибнешь и людей своих в могилу сведёшь до того, как мы доберёмся до границы, и некому будет отвлечь Ноксианцев от Фрельйорда.       Седжуани вновь протянула щётку — настойчиво, если не беспрекословно.       Квинн сдохнет либо от вони, либо от бивней, но чёрта с два будет причиной немилости к своим людям.       “Быстрее начну, быстрее закончу”, — подумала Квинн и взяла злосчастную щётку. Она понимала разумность задумки, пусть очень не хотела быть её частью.       Спокойное сердце, твёрдая рука.       Квинн шагнула к хряку. Должно быть, остальные ощущали похожий ужас перед Вэлором: угрозу, первобытную тревогу перед гигантом, осознание собственной мелочности и бесполезности.       Человечество забралось вверх по пищевой цепочке лишь благодаря иммунитету к простейшим ядам и умению пользоваться инструментами. Щётка тоже инструмент.       Квинн не знала, как аккуратно Седжуани может ходить. Она ощутила не прикосновение, но присутствие больной руки напротив своих лопаток — позвоночник лизнул холод. Если она ощущала его через одежду и без касания, то каково было Седжуани?       Не успела Квинн об этом подумать, как Ратная Мать уже тянулась к своему зверю. Она запустила здоровые пальцы в гриву хряка ниже черепа, сжала клок, потянула его в разные стороны. Вэлору от такого хвата вырвало бы несколько перьев, но Щетинке, видимо, нравилось.       На высоте Увендейла крупный рогатый скот не задерживался в людских руках. Больших быков Квинн видела на равнинах Демасии и наблюдала, как за ними ухаживают, со стороны. От быков была дюжина проблем и только одна польза: обеспечение размножения.       Не то чтобы эти наблюдения хоть как-то бы ей помогли. Щетинка был выше, шире, подвижнее и устойчивее любого быка. Квинн не знала его повадок и могла только рассчитывать, что Седжуани было что получить из этого предприятия.       — Мне стоит с ним поздороваться, полагаю.       Во-первых, это вежливо. Во-вторых, себе дороже было касаться такого чудища без его воли или хотя бы ведома. Щетинка знал команды, а значит обладал хоть каким-то разумом.       Седжуани кивнула, как любой кивает чему-то очевидному, выпустила его загривок и, встав чуть позади Квинн, этой же рукой накрыла её левую ладонь.       “Это было лишним”, — подумала было Квинн, но потом ощутила усилившийся запах шерсти, крови и чего-то исключительно от Щетинки и Седжуани. Квинн насилу расслабила руку и позволила Седжуани поднести ладонь к рылу хряка.       Седжуани, погладив его по загривку и выбрав поднести её ладонь, представила запах Квинн не как отдельно стоящий, но в связке со знакомыми. Седжуани была умна и внимательна. Иначе и нельзя, когда носишь титул Ратной матери, когда проповедуешь принцип: “Всё, что ты возьмёшь, будет твоим”. Квинн поклялась не забывать об этом.       Рыло Щетинки укололо её сотней маленьких жёстких волосков. Его шершавый язык обжёг кожу, а зубы больно покорябали ладонь. Квинн дёрнулась назад — впечаталась спиной прямиком в грудь Седжуани.       Ей хватило наглости засмеяться. Её боров чуть не отгрыз ей пальцы, а Седжуани смеялась. Тихо, под нос, но искренне — Квинн чувствовала, как тряслась её грудина.       — Тише ты. Он так осязает.       Да, как и остальные животные, — носом и языком. Даже у птиц язык был инструментом более важным и подвижным, чем лапы. Квинн знала. Только из пасти Щетинки разило ржавым железом. Кровью. У хряков во Фрельйорде не было привилегий откатывать коренья, но они не страдали от недостатка врагов. Врагами в этот сезон были ноксианцы.       Вэлор был гигантом и вселял первобытный ужас, но не ел человечину. Квинн надеялась, что ему никогда не придётся.       Она вытолкнула эти мысли и злобу. Оторвав спину от удивительно невозражавшей Седжуани, Квинн незаметно выдохнула:       — Привет, Щетинка. Я та самая “Демасийка”, которая виновата во всех грехах и вынуждена терпеть выходки твоего человека. Моргни дважды, если она держит тебя в заложниках.       Седжуани фыркнула. Она протянула ладонь к рылу хряка, и он сам уткнулся в неё. Квинн закатила глаза. Вот это было лишним. Ей не хватало Вэлора.       Похваставшись, Седжуани встала позади левого плеча Квинн, но так, чтобы Щетинка прежде всего видел её. Спасибо, конечно, но вряд ли она, пусть коренастая и сильная, удержит гигантского борова. Ратная мать так, конечно, делала, но в ту ночь у неё были обе руки.       — Так он согласен? — спросила Квинн. Она не эксперт по млекопитающим, но что-то говорило ей, что Щетинка был далеко не расслаблен.       Седжуани медлила с ответом. Посмотрев на неё из-за плеча, Квинн как-то внезапно поняла, что Седжуани была ниже на целых полголовы. Ратная мать не отрывала взгляда от Щетинки, и Квинн вновь ощутила на спине холод.       — С вами всё будет в порядке, пока я рядом.       Квинн не знала, что Седжуани могла звучать так спокойно и тихо. Стало понятнее, почему дети Когтя Зимы так её любили. Квинн сморгнула наваждение и огрызнулась:       — Ратная мать, это не обнадёживает.       Матриарх метнула в неё косой взгляд. Лицо Седжуани смешно морщилось, когда она хотела оскалиться, но сдерживалась. Видимо, чтобы не пугать Щетинку.       “Тут сама нарвалась, сознаю”.       — Потому что это не ответ на вопрос, Ратная Мать. Я не хочу касаться Щетинки, — тут можно было и закончить, — если он не хочет, чтобы его трогала левая тётка.       Щетинка издал непередаваемый звук. Проведи Квинн больше времени с ним, обработала бы его в слова. Сейчас она понимала, лишь что звук был басистым, но не подходящим для битвы. Это не помешало её сердцу попытаться выломать рёбра.       Седжуани хмурилась, пока этот звук не омыл её спокойствием. Она посмотрела на своего зверя с нескрываемой нежностью, которую можно питать только к семье. Этого ответа не хватало Квинн, но хватило Щетинке.       Холод у спины усилился: Седжуани коснулась её парой пальцев, подтолкнув к хряку.       Особых указаний (т.е. отсрочки казни) не будет, очевидно. Квинн осмотрела Щетинку внимательнее. Огонь кремом омывал его бивни. Бивни были плотнее рогов, потому что представляли собой кость — зубы. Если отколоть такой, животному будет худо, и он даже может не выжить, терзаемый болью и лишённый важнейшего инструмента. Сотни царапин, вблизи не скрываемые полумраком, не уходили глубоко. Седжуани явно уделала им не меньше внимания, чем шерсти.       Квинн насилу оторвала взгляд от тяжёлых бивней. Как стоит смотреть на бёдра, а не на меч, стоило смотреть на шею, а не клыки. Только сейчас Квинн не сражалась, и приходилось полагаться на Седжуани. Спокойное сердце, твёрдая рука. Удержав дыхание, она заставила себя осмотреть шерсть и поняла, что Седжуани оставила ей номинальную работу: ни одного колтуна, ни одной прилипшей льдинки, ни пятна чужой крови. От неё требовалось только пару раз провести щёткой по гладкой шерсти.       По шерсти, которая пахла тяжело и отвратительно. Металлическая вонь разъедала глотку, оседала на её окровавленных стенках и вызывала рвоту. Пот собрался на лбу и загривке, рот онемел. Предрвотная слюна осела под языком, прямо под зубами, и Квинн тяжёло сглотнула её.       Бивнезуб смердел точно так же.       Вопль Калеба навсегда остался страшнейшим звуком, который Квинн слышала в своей жизни. Прерывистый и громкий, полный страха и боли, именно он испугал бивнезуба, а не её стрелы. Брат корчился на бивне чудовища, его кровь и мясо оглушительно шлепались на землю и камень.       Тварь дёрнулась, фыркнула, зарычала.       Квинн помнила красные бивни, тяжёлые копыта, как корчился Калеб и как свистели бесполезные стрелы. Тварь била копытами, и от этих копыт и крови Калеба тряслась земля.       — Демасийка, всё в порядке! — прозвучал женский голос. — Всё хорошо!       Спина упёрлась в крепкую, монолитную фигуру Седжуани. Квинн дёрнулась, но ледяная рука колодкой легла поперёк груди.       — Всё хорошо.       Вот вообще не хорошо! Она заперта между гигантской тварью с бивнями и кровожаднейшим человеком во Фрельйорде. Она была взаперти, где Вэлор не мог летать, а эта тварь насадила на бивни человека, как когда-то насадили Калеба. Он плакал и дёргался, и вопил, и так страшно бил копьём и ногами, а она не могла прострелить чудовищу череп. Не могла сделать ничего, пока тварь не скинула окровавленное переломанное тело и, укутанное алым снегом, не ринулось к ней.       — Квинн, — спокойно произнесла Седжуани, её хватка на теле крепче корабельных канатов.       Квинн дёрнулась. Лёд сковал её, как сковал тех Ноксианцев.       Вырваться. Ей нужно вырваться! Нужно вырваться, пока она не застыла, и эта тварь не переломала Вэлору крылья и не насадила её саму на бивни.       — Квинн, — опять позвала Седжуани. Какие руки, такой и голос — мертвенный мороз. — Квинн, мы союзники. Я даю тебе слово Ратной матери, что сейчас ты в безопасности. Что бы тебя сейчас ни гложило, дыши.       Сердце разрывало глотку, а лёгкие стягивал лёд.       — Тяжеловато, блять, дышать, когда ты так меня сжимаешь, дура!       — Он волнуется, потому что волнуешься ты.       “Она права”, — старалась думать Квинн. Та часть её, которая была старше, опытнее, мудрее. Она блекла за грохотом сердца, но звучала.       — Я знаю! — вырвалось у Квинн без дыхания. — Я знаю! — сердце, застрявшее в горле, мешало говорить. Квинн пыталась его откашлять. — Я, блять, знаю, но не могу и всё тут!       — Всё ты можешь, — беспрекословно ответила Ратная мать, и Квинн ощутила, с какой твёрдостью она проталкивает свою здоровую ладонь в её левую руку. — Смотри на огонь и дыши. Вспоминай, где ты есть.       — В этом ебучая проблема.       — Дыши, — не прекращала Седжуани. — Смотри на огонь. Дыши.       Её голос — этот морозный, ледяной голос сейчас показался самым нежным на свете. Он был утёсом, как Вэлор. Квинн не понимала, почему не видит самую яркую вещь в шатре. Она слушала голос Седжуани, её сдержанное дыхание, спиной ощущала мощное умирающее сердце — или это было её собственное, отражённое в костях?       Квинн мотнула головой, вытряхнула ненужную мысль. Вернула сознание к ощущениям в ладони. Ладонь Седжуани, вне экипировки, оказалась короткой, но широкой. Сбитые костяшки цепляли подушечку большого пальца, как облака цепляются за утёс, а каменные мозоли приятно царапали ладонь. Всё было приятным, что выдёргивало из кошмара наяву.       Когда сердце упало из глотки на своё место и Квинн смогла вздохнуть, она поняла, почему не видела огня. Она не только закрывала глаза, но и плакала. Сердце, пусть на своём месте, но громыхало и выбивало рёбра, как кулак зубы.       — Хорошо, — выдохнула Седжуани. Возможно, её голос можно было счесть нежным и вне состояния первобытного страха за жизнь. Ратная мать, всё так же обнимая её больной рукой, похлопала её по плечу ледяной ладонью и слегка потрепала.       “Кожу себе сорвёшь, дура”, — хотела было сказать Квинн, но, во-первых, Седжуани наверняка знала об обморожении на порядок больше, а во-вторых, Ратная мать тихо сказала:       — Хорошо. Ничего не бойся.       Квинн только сейчас поняла, что они не стояли, а сидели перед огнём. Седжуани оттащила её от Щетинки. Квинн осмотрела их переплетённые пальцы, вспомнила фрагменты ощущений: Седжуани сначала накрыла её ладонь, потом просунула свою под её пальцы, чтобы её кулак не сомкнулся на арбалете.       Она тянулась к арбалету, чтобы застрелить Щетинку.       Проявила ли бы Квинн подобную милость, если Седжуани, пусть оглушённая и ослеплённая ужасом, посягни она на Вэлора?       — Седжуани… — Квинн облизнула сухие губы. — Мне жа…       — Ч-ш-ш. Ты бы это не сделала. Всё хорошо, Квинн.       Седжуани не выпускала её руку, но отняла от тела свою больную и встала. Она сжала её ладонь и дёрнула на себя, поднимая Квинн с земли.       Седжуани, видимо, убеждалась, могла ли Квинн стоять. Калеб, даже выживи он, не смог бы: бивень насквозь пробил позвоночник. Квинн поморщилась и вытолкнула воспоминания. Ратная мать похлопала её по плечу и пошла к своему зверю.       За звоном в ушах и грохотом сердца Квинн только сейчас услышала… визг? Скулёж? Щетинка забился в угол, опустил голову к земле, размахивая бивнями. Квинн оторвала от них взгляд — перевела его на глаза. Так делать, конечно, не стоило, но Щетинка смотрел на Седжуани. Взгляд его тусклых серых глаз пронзил Квинн до позвоночника.       Он был полон ужаса.       Конечно. Любая агрессия в любом животном, умном и бездумном, всегда проявление страха. Страха за жизнь, страха за семью.       “У страха глаза велики”, — гласила поговорка; она не помнила, чья. Квинн умрёт, если потеряет зрение. Такова была манера её битвы, её жизни. Ослепнуть можно по-разному. Щетинка её боялся. Гигантский вепрь, таранивший толпу, боялся её, едва достававшую до его плеча.       Квинн была слепа. Вэлор умница, что заставил её зайти сюда одну. Он, конечно, очень полагался на Седжуани, но брат разбирался в людях лучше, чем она.       Ратная мать погладила Щетинку по бивню, увела его наверх, чтобы встать между зубами, прямо перед мордой. Она успокоительно шикала и чесала его между глазами и по рылу.       — Это Квинн. Она тебе не навредит. Всё хорошо.       Квинн не узнала в этом шёпоте Седжуани. Лишённый покровительства, он был спокоен, мягок, полон нежности. Хрипотца, позволявшая Седжуани по-звериному рычать в бою, теперь укутывала в одеяло. Титул Ратной матери имел две стороны. Благо, обе были на виду. Седжуани, Ярость зимы, показала вторую. Она пробудила в Квинн неотвратимое чувство приязни и уважения.       Щетинка заныл, уткнулся пятаком в её живот. Седжуани не стала смеяться над ним, но Квинн увидела, как она улыбается, гладя друга.       — Зачем заставлять его, Ратная мать? Мы всё равно разойдёмся через пару-другую дней.       Её улыбка дрогнула. Седжуани, не отнимая рук от морды Щетинки, развернулась к ней полубоком. Объятая бивнями, она внушала уважение.       — Жить в страхе — значит не жить вовсе. Ты бы сделала то же для Вэлора.       Скорее это Вэлор сделал то же для неё — вот сейчас. Квинн бесшумно вздохнула. Вонь жира беспокоила её меньше, хотя она бы предпочла лютый сквозняк духоте. Холод, тихий жестокий убийца, всё же умел и беречь. В тепле синяк на лице пульсировал под кожей — Квинн чувствовала нарыв по всей его длине от брови до подбородка.       Квинн медленно положила руку на арбалет. На виду отстегнула его. Взяла за ложе рукоятью от себя. Она посмотрела Седжуани в глаза:       — Я покажу ему?       Седжуани вздёрнула брови. Потом кивнула, с изяществом и скоростью рыси вынырнула из-под бивней и, шепча что-то явно ласковое, развернула Щетинку боком к Квинн. Седжуани протянула ей больную руку, и рейнджер тихо шагнула, доверяя Ратной матери задавать темп.       Рука Седжуани легла на локоть. Квинн напряглась, в том числе от холода, но тут же расслабила руку и позволила Ратной матери подвести рыло Щетинки к арбалету.       Щетинка взвизгнул и дёрнулся, клацнув бивнем по оружию, Квинн дёрнулась в ответ.       — Ч-ш-ш-ш, — Седжуани удержала на месте их обоих: Квинн за локоть, и Щетинку за подбородок. — Спокойно, Щетинка, — сказала Ратная мать на родном языке. — Изучи.       Видимо, это была команда, и вепрь выдохнул. Квинн, чтобы не провоцировать его, тоже расслабилась. Притворяйся, пока не преуспеешь.       Пятак Щетинки задёргался. Квинн была готова признать картину милой, но только через пару дней и под влиянием непоколебимой воли.       — Из чьего он бивня? — тихо спросила Седжуани, внимательно наблюдая за Щетинкой, и Квинн не сразу поняла, к кому она обращалась.       — Бивнезуба.       — М-м-м, — нахмурилась Седжуани. — Большие твари, крепкая шкура. Хороший трофей.       Квинн в любой день предпочла бы уйти с живым Калебом, а не дурацкой костью. Она легко шагнула к Щетинке, чтобы дотянутся до его плеча. Подняла ладонь к его туловищу, но не стала касаться: он увлёкся нюхачеством, и ей не хотелось его пугать.       — Мы не охотились на него, только прогоняли с территории. Калеб бился копьём, и я не успела его прикрыть.       Щетинка дёрнул ухом в её сторону, на миг его пятак замер.       — Калеб?       Она могла ответить по-разному. Почему-то захотелось лаконично и искренне:       — Мой близнец.       Седжуани выдохнула, будто ударилась о что-то. Возможно, из-за тепла сильно нарвало оттаивающую руку.       — Я навещала его могилу, когда тот же бивнезуб вернулся. Тогда же меня нашёл Вэлор, выцарапал ему глаз — если кратко — и выиграл мне возможность прострелить нёбо.       Хватка Седжуани на её локте странно изменилась. Седжуани теперь не обхватывала его, а подхватывала, сместив большой палец. Этим же большим пальцем она слегка водила из стороны в сторону.       “Ты пытаешься меня гладить или не можешь разграничить деятельность рук?” Квинн едва заметно покачала головой, отбросив эти мысли.       — Так что, Щетинка, если ты не попытаешься сделать из моих людей или Вэлора шашлык, я ни за что не наведу на тебя арбалет.       Она приложила ладонь к шерсти — только к шерсти, не к коже. Удивилась тому, какая она мягкая. Щетинка замер, оторвал пятак от арбалета, посмотрел на Седжуани. Квинн не смотрела на неё, но, судя по тому, как слегка сжались её пальцы, она кивнула. Щетинка переставил задние лапы и переместил вес на бок.       Щетинка позволил себя погладить. Квинн попросила его об этом. Сама.       Что-то в её груди сжалось, и она попыталась избавиться от этого чувства давно проверенным способом:       — Я буду целиться в Седжуани. Её прелестная реликвия тянет голову в одну сторону, так что она даже не заметит, откуда я выстрелю.       Не помогло. В груди всё так же сжимало. Похожее она чувствовала, когда под ней пропадала земля и Вэлор нёс её над пропастью.       Щетинка фыркнул, а Седжуани, засмеявшись, толкнула её в спину локтем. Квинн отняла арбалет и прицепила его к поясу.       — Как знала, что нельзя давать вам никакой веры, лживые южане, — Седжуани в необъяснимом порыве обхватила её за шею. Квинн зашипела от холода и неожиданности, выудив из Ратной матери ещё одну ухмылку.       — Эй, не мы вырезаем мелких соседей в ночи! — она шагнула в сторону и выскользнула из хвата. — Мы оставляем их как щит против Ноксуса. Поэтому не “лживые”, а “хитрые”. Подбирай слова, Ратная мать.       — Давай, “хитрая” Демасийка, погладь Щетинку. Не думай, что я не вижу, как ты пятишься к выходу.       Этот шаг был направлен скорее от ледяной руки, чем к выходу, но Седжуани это знать необязательно. Чего хуже, засунет её за ворот, чтобы поиздеваться.       — Я погладила. С его позволения, между прочим.       — Нет, ты приложила к нему ладонь. Подбирай слова, рыцарь-рейнджер.       “Рыцарь-рейнджер”? Седжуани, видимо, было очень больно, раз она воспользовалась её титулом.       — Раз ты так вежлива.       Квинн пожалела, что согласилась. Тяжесть в груди не уходила. Сосредоточившись на ощущении присутствия Седжуани — силы, с которой Щетинка считался, — Квинн вновь приложила к его боку ладонь. Стараясь не вдыхать его запах, она провела ладонью в сторону.       Это было самое неуклюжее поглаживание в её жизни, но Седжуани не смеялась. Квинн не услышала даже ухмылки. Ратная мать наблюдала. Сторожила.       Сердце вновь подступило к горлу, но, готовая к этому, Квинн сосредоточилась на виде и ощущении шерсти. Щетинка обладал едва различимым узором. Он лучше просматривался на солнце, чем в полумраке огня, но различался. Сам волос был разного цвета по всей длине, что собирало едва заметную пестроту.       Квинн чувствовала, как массивное тело содрогалась от дыхания. Она хотела, но не одёрнула руку. Когда-то она слышала, что свиньям нравились почесушки. Квинн почесала его. Щетинка вздохнул, издал какой-то утробный звук и, когда Седжуани положила руку ей на спину, отряхнулся. Ни одного волоска не вылетело из его шкуры.       Послышался шкряб — Седжуани с силой чесала его подбородок. Щетинка довольно закатывал глаза и силился поднять заднюю лапу. Квинн, угадав место, где рёбра переходили в поясницу, с силой, но без скорости почесала его.       Шерсть встала дыбом, и Седжуани прыснула. Сердце колотилось в горле, но Квинн смотрела на строение шерсти и запоминала, какой мягкой она ощущается.       Квинн сначала почувствовала, как задрожало под рёбрами вепря, и потом услышала довольное хрюканье. Щетинка, видимо, сам не ожидал от себя такого и встрепенулся, вздёрнув уши.       Так смешно и несуразно дёрнулись его уши, что Квинн не сдержала смешок. С ним из груди вышла часть груза. Руки затряслись, но она запустила пальцы в мягкую — вуалью госпожи, с чего она такая мягкая? — шерсть.       Седжуани уткнулась лбом в её плечо. Квинн замерла. Всей её пластичности не хватило бы, чтобы увидеть лицо Ратной матери, потому она слушала. Седжуани дышала, как дышал раненный зверь: быстрый вдох, медленный, надорванный выдох, оба тише позёмки. Животное не умеет плакать, потому скулит. Это хорошо. Это полезно: рассказать о своей боли, выпустить её. Квинн не могла плакать по Калебу, пока не встретила Вэлора. Он сидел на её коленях, положив клюв на плечо, и принимал её слёзы.       Квинн не двигалась. Она ничего не сказала, не выдала своё знание ни единым жестом. Она просто была утёсом, на котором можно отдохнуть.       И, возможно, была такая вероятность, что ощущение веса, непоколебимого и спокойного, выдавливало дрожь из её груди.       Они стояли в тишине, прерываемой только дыханием и треском огня, значительное время. Квинн отсчитала три минуты после того, как дыхание Седжуани выровнялось:       — Он очень мягкий. Ты чем-то его обрабатываешь?       — Нет, — Седжуани звучала устала и сонно, но усмехнулась. — Только вычёсываю мусор и помогаю распределять его естественный жир. Мне от этого больше пользы, чем ему, — добавила она тихо, словно непроизвольно.       — Всему человечеству больше пользы от животных, чем наоборот, — так же тихо отозвалась Квинн.       Седжуани, потёршись лбом о её плечо, оторвалась от неё и погладила Щетинку между ушами. Её больная рука полоснула по кисти холодом. Квинн стиснула губы.       — Ты что-то чувствуешь в руке?       — Да.       Хорошо. Значит, её не нужно будет отрезать. Квинн выдохнула.       — Значит, тебе холодно.       Седжуани фыркнула очень похоже на своего вепря.       — Я хладорождённая, демасийка.       Да, и пусть она наверняка сталкивалась с обморожением не первый раз, это и могло быть проблемой. К счастью или горю, человек ко всему привыкал. Если человек привыкал к боли, это значило худшее, особенно при столкновении со льдом.       — Хладорождёние не спасает от ощущения. Вы просто с меньшей вероятностью умрёте от переохлаждения.       — С перепугу ты-то это знаешь, свааг?       Видела она одного усача, который мог себе позволить расхаживать в бурю с открытым торсом — опаснейшиего человека во Фрельйорде. Он-то и объяснил ей это, познакомив с другой Ратной Матерью. Эш перевязывала свои руки каждый день. Горе было человеку, вынудившему её стрелять из ледяного лука.       — Я жила на низинах Фрельйорда. Но на самом юге, вдоль границы, потому и могла первое время проводить людей мимо Ноксианцев. Побывала бы восточнее, нам не пришлось бы друг другу мешать.       В какой-то день после боя муж Эш — гигант с глубокими шрамами, сточенными от оскала зубами и безумным кровавым взглядом — развязал бинты на больной руке Эш, надел на неё свой огромный меховой наруч и держал за руку, пока она не согрелась. Они не разделяли любовь (по крайней мере тогда) — брак по расчёту был для Фрельйорда нормой. Но они разделяли уважение и решение защищать. Этого было достаточно.       У Седжуани был Щетинка и его тёплая шерсть. Было ли достаточно этого?       Освобождённая от тисков в груди, Квинн развязала тесёмки на наруче, сняла его, ослабила рукав свитера. Она не гигант-Триндамир, но так делала мама, когда Квинн и Калеб замерзали в детстве. Она осторожно взяла Седжуани за больное запястье и поднесла к открытому рукаву. Пусть сама решит, хочет ли помощи.       Это было меньшее, что Квинн могла сделать.       Седжуани не отшутилась, не съязвила, не ударила. Уставшая и истерзанная, она засунула руку в тёплый рукав.       Квинн чувствовала на запястье каждый палец Седжуани, будто она когтями впилась в её мясо, и сцепила зубы. Если ей так больно сейчас, Седжуани в стократ хуже: Ратная мать не сдержала вскрика и тут же клацнула зубами. Она тяжело и быстро задышала, прогоняя боль со слезами в уголках глаз — механическими, не больше игольного ушка.       Когда Седжуани открыла глаза, они, чистые и ясные, хищно сверкали лазурью Истинного льда. Так смотрит человек, знающий себя.       “Ух ты”, — только и могла подумать Квинн, не желая оторваться от глаз напротив. Он приятно обжёг её нутро, этот взгляд.       Седжуани дёрнула Квинн на себя и впилась в её губы. Клацнули зубы, лопнула корка на губе, и Квинн зашипела от боли, вцепилась в сильное широкое плечо, старательно вдавливая жёсткие пальцы. Седжуани не пошатнулась, только взяла её под подбородок — удивительно нежно и крепко. Остановив поцелуй, Седжуани просто держала сухие губы у сухих потресканных губ Квинн. Она сгребла ворот Седжуани и поцеловала в ответ.