Жить в страхе значит не жить вовсе

      Очередной предатель пал по воле Седжуани — Ярости Севера, Ратной матери Когтя Зимы. Мерзавец проявил больше сопротивления трупом, чем живцом, но Седжуани всё же спихнула его с бивня Щетинки. Он как всегда был великолепен — гора мышц, идеальных для завоеваний и защиты.       Вэлор крикнул, молнией поражая врага. Седжуани метнула взгляд в его сторону — это был не боевой клич, а вскрик испуга. Кровь брызнула от его тяжёлого удара. Предатель, которого он убил, взмахнул копьём.       Он ударил Квинн по лицу.       Вэлор хаотично бился, пытаясь набрать высоту, и кричал. Демасийка (Живая!) отскочила. Вражеские лучники целились в неё, копейщик устремился в спину.       — Демасийка! — Седжуани направила к ней Щетинку. Он вырвался вперёд с задержкой. "Свааг!"       Она отшатнулась от Седжуани — спиной на копьё.       — Скачи вперёд! — приказала Ратная мать, ударив его по бокам, и схватила Гнев Зимы за цепь. Без преград, Истинный Лёд сжёг её руку, прежде чем она метнула его в лучников, а Щетинка сбил копейщика.       Воздух трескался от мороза, поглотившего крики. Мимо просвистели болты — Демасийка застрелила увернувшихся. Без стрелков у Ноксианцев не осталось и намёка на шанс.       В конце битвы, давясь болью и не ощущая руку, Седжуани посмотрела на Демасийку.       Копьё пришлось по лицу плашмя. Красный синяк рассекал лицо от внутреннего уголка брови через скулу и губу до подбородка. Седжуани выдохнула — глаз был в порядке, хотя наверняка заплывёт на неделю.       “Почему?” — спросила она про себя, не сводя взгляда с янтаря напротив. Седжуани не поняла, кому из них задала вопрос и о чём именно, и непонимание вывело её из себя. Ратная мать предпочла молчать.       Хладорождённые были сильнее всего в мороз. Седжуани сжигал жар.       Ратная мать без сомнений смотрела вперёд и приветствовала зиму. Седжуани не спала ночами: хватит ли еды? хватит ли горючего? сил? правильно ли она поступает? выживут ли дети?       Ярость Зимы питалась злостью и гневом, направляла их на завоевание и защиту. Седжуани не злилась и не гневалась. Она едва не выпала из седла по пути в головной лагерь.       Седжуани — Ратная мать, Ярость Зимы была не в себе. Выходка Квинн была последним, лишним ударом.       “Почему?”       Седжуани провела щёткой по Щетинке. Талый снег и предательская кровь сбили его шерсть в колтуны, и Седжуани приходилось распутывать их левой рукой, чтобы не сорвать себе кожу. Если бы не загривок Щетинки, в который она спрятала ладонь, она бы вовсе перестала ощущать.       Рука оттаивала: Седжуани чувствовала, как новая боль поднимается от костей, как мясо пылало под белой, потом синей, теперь фиолетовой с красными всполохами кожей. Цвет возвращался неравномерно, сгустками и пятнами, делая ладонь и предплечье похожими на один большой синяк. Именно контраст между горячим мясом и холодной, тесной кожей, между ломотой от жара в теле и ознобом в руке, нарывал и сотрясал её всю. Выматывал. Выедал… что-то очень важное, без чего Седжуани и чувствовала себя не в себе. Ужасное ощущение.       Щетинка поворчал, когда Седжуани закончила с особо большим колтуном у его лопаток и убрала руки, чтобы он отряхнулся. Хряк уткнулся носом в её плечо, и Седжуани пошкрябала его подбородок. Она хотела его обнять, но боялась, что уснёт. Эту неделю она бы многое отдала, чтобы заснуть, но сейчас было нельзя. Сейчас надо было думать. Возвращаться… к себе.       Ритуальность организовывала её мысли. Быстрые, колючие, множественные, они метелью кружили в сознании. Щетинка укрощал метель в снегопад, тихий и изредка даже красивый.       Седжуани едва стояла на ногах и прислонилась лбом к его боку.       — Почему? — спросила она тихо. Иногда озвучивание вопроса помогало лучше его понять.       Что именно Седжуани имела в виду и кому хотела задать его, она ещё не разобралась. Она знала себя достаточно хорошо, чтобы понимать: если вопрос появился, он требовал ответа.       Потёршись лбом о шерсть Щетинки, Ратная мать набралась сил выровняться. Она принялась выковыривать из шерсти клочок застывшей крови и аккуратно расчёсывать, стараясь не тянуть за кожу. Щетинка терпеливо позволял ей думать.       Демасийка была неосторожной снежинкой, которая свалила лавину. Пять дней назад найденная со своими подопечными посреди трупов людей из Морозной Хватки, Демасийка была бы хорошим примером для чужаков, если бы не выбила право на жизнь тремя вещами: умением минимум три дня скрываться от разведчиков Когтя Зимы, сведениями по разведке и знанием языка.       — Ни у меня, ни у тебя нет времени на разбирательства, Ратная мать, — сказала она на равнинном наречии. — Присмотрись к ним и пойми, что эти люди больше не верны земле Фрельйорда и продали вас Ноксусу.       Седжуани хотела бы заткнуть её, сказав, что у неё отвратительное произношение, но это была неправда: Демасийка говорила весьма сносно и, главное, правдиво. Арбалеты, щиты, нагрудники — выкрашенные пеплом в серый и слишком тяжёлые для племён — были выкованы не северной рукой. Это было видно даже с высокой спины Щетинки.       — Чем это должно оправдать твоё здесь присутствие, демасийка?       — Тем, что я перетягиваю на себя внимание Ноксуса, и тебе это на руку.       Демасийка чеканила слова и не отводила от неё взгляда. Умное решение, пусть и показывало её самоуверенность. Щетинка почти касался бивнями её шеи, когда синяя молния ударила с небес и просвистел болт.       Седжуани ощутила, как щёку пощекотали перья. Гигантский орёл петлёй всполохнул снег и сел на плечи Демасийки.       В стороне стукнулось о примятый снег — предатель из Хватки уронил простреленную голову.       Орёл сжимал в клюве чёрный длинный болт. За тревожащей широтой его крыльев Ратная мать всё же увидела, как Демасийка отдала команду своим людям — двум южным соплякам. Команду не стрелять.       Демасийка прицепила собственный арбалет к бедру.       — Осторожно, Ратная мать, — она уткнула тыльную сторону ладони в бивень Щетинки, но не надавила. — У Ноксианцев очень прочный зажим, но чувствительный курок.       Воздух между ними трещал от мороза. Пар вылил из пасти Щетинки и клюва орла — Седжуани помнила механический испуг, вызванный размахом его крыльев, достаточным, чтобы накрыть двух взрослых мужчин.       Любое ощущение было лучше тупой тяжести, давившей её в тишине.       Удир вышел вперёд, положив ладонь на бок Щетинки рядом с седлом. Когда он слышал опасность, он атаковал. Когда слышал выгоду, советовал слушать и ей. Седжуани фыркнула и отпустила загривок хряка, не осознавая, что схватилась за него.       — Ладно, Демасийка, — она выдохнула и отвела морду Щетинки от её шеи. Он послушал её с задержкой — невидимой для других, но ощутимой для неё. — Давай посмотрим, говоришь ли ты правду.       Ратной матери не нужно было подтверждение очевидному: чужое железо говорило за себя. У Хватки также нашлись приказы Ноксуса. Удиру это не нравилось, да и Седжуани тоже. Это значило больше ресурсов — человеческих в том числе — для чужаков. Ратная мать не могла такого допустить. Договор с Демасийкой показал и отчаяние, и решительность: рейнджерам нужно было пройти неопознанными как демасийцы, а взамен Коготь забирал все найденные ресурсы.       Ноксус готовил нападение на Демасию. Квинн отправилась саботировать производство металла в Дельверхолде — шахтёрском городе на границе Фрельйорда и Ноксуса. Ахуеть отважное, если не глупое решение для трёх людей и их зверушек.       Олаф был в восторге. Удир проникся к животным приязнью и уверял, что люди, к которым так привязаны животные, заслуживали уважения. Оба мужчины разделяли восторг к орлу Демасийки. Если шаман был ему признателен за спасение жизни, то Олаф просто “чувствовал, что в другой жизни они были бы боевыми товарищами”.       “Доблесть”. Столько пафоса в имена не вкладывал ни один народ, кроме Демасийцев.       Ночь, в которую шамана позвал туман, дышала тучами и позёмкой и пришла первой после начала их попутничества. Ледяная пыль, танцуя по сугробам, поднималась всё выше, и Седжуани не услышала Удира, но почувствовала характерную, приевшуюся тяжесть за позвоночником, которая не давала ей ни спать, ни лежать.       Когда она увидела его тёмную косолапую фигуру, Удир остановился на краю лагеря. Между ним и своими рейнджерами стояла Демасийка. Её орёл сидел на плече Удира, а сама Демасийка держала одну руку на арбалете, а второй в привычном жесте прикрывала жалкую палатку. Таким жестом мать задвигает за себя ребёнка.       Седжуани вынула охотничий нож и пригнулась к земле. Она видела, с какой скоростью и куда Демасийка стреляла. Шея и глаза — чтобы убить мгновенно и бесшумно. Если она медлит, то не собирается стрелять, тем более, если противником уже занят орёл. Пугать Удира внезапным появлением и криком было бы глупо.       Шаман пошатнулся. Когда расступились тучи, она увидела кровь на челюсти, осознанность на его лице и человечность в позе. Седжуани с облегчением выдохнула и выпрямилась. Удир был в порядке — чья это была заслуга, Седжуани было безразлично. Ратная мать удобнее взяла нож — стоило выяснить, кто из караульных прозевал старика.       Издали Демасийка выглядела очень маленькой на фоне своего гигантского орла, но его вес не замедлил её, когда она метнулась к палатке своих людей. Седжуани нахмурилась, а потом, когда поменялся ветер, учуяла их: волчью шерсть и остывшую сажу. Предателей, продавших Ферльйорд Ноксусу.       Удир услышал врага, потому духи и сумели к нему подобраться.       Седжуани сцепила зубы и отправилась будить своих людей. Все караульные получили сапогом по спине.       Щетинка заворчал. Седжуани отпустила его шерсть и выдохнула:       — Извини.       Голос вышел из неё сдавленным и слабым из-за боли. Седжуани погладила Щетинку, растирая ущипленное место и медленно дыша. Руку нарывало, вечно и беспрестанно нарывало. Иначе она бы контролировала себя лучше. Не стала бы больно бить его по бокам, когда он не слушался.       С её немой команды Щетинка лёг на бок, дав ей подобраться к его животу и грудине. Пробираясь через сугробы, Щетинка всегда собирал снег даже со своим мехом, подходящим для климата. Всё потому, что у него было тёплое брюхо, которое топило снег, и с долгими переходами он забивался между телом и ремнями седла, сваливая шерсть. Седжуани пересела так, чтобы свет от огня лучше попадал на место работы, и терпеливо, от кончиков до корней, расчёсывала колтуны.       После спасения Удир раздал указания за её спиной. Ратная мать понимала, что он был прав и что Демасийка и без того рано или поздно выдвинулась бы в разведку мимо Когтей. Было только на руку заставить Демасийку работать на них. Ратная мать всё понимала, но Седжуани в тот миг забыла уважение к Удиру и хотела сломать ему челюсть. Удержалась лишь по одной причине: Демасийка приносила пользу. Ратная мать не услышала ни одной жалобы от своих людей. Благодаря своему орлу, Квинн могла покрывать гораздо больше территории, и сведения, полученные ей, позволили спланировать два рейда и отбить атаку.       Но до этих рейдов и атаки, после целого дня перехода под сильным ветром, скатывающимся с гор, ей потребовалось время наедине со своими мыслями — вернулось то уродское чувство, не дававшее даже лежать.       — Я думал, что услышал тревоги десятков мужей и жён, а здесь только ты и Щетинка, — раздался тогда голос Удира за спиной. Ей не нравилось, что услышала она только слова, а не походку. — Тебе нужен отдых, Седжуани.       Она тогда сжала кулаки и физически отговорила себя от крика и удара. Советом лучше было бы только “не волноваться”.       — Если ты правда слышишь мои мысли, старик, то знаешь, что я не могу, — призналась Седжуани. Удир, пожалуй, был единственным, кроме Щетинки, кому можно было. — Не когда мой собственный шаман без моего ведома раздаёт приказы врагу.       Удир молчал. Седжуани не смотрела на него. Какой злой она ни была, она не хотела делать что-то опрометчивое. Злости, которая служила гордыне, нельзя потакать.       — Прости, что не посоветовал тебе, Ратная мать. Я слежу за ними, и намерения Квинн совпадают с её действиями.       Её рейнджеры сражались бок о бок с Когтем Зимы только день назад. Рейнджеры защищали их, как себя, пусть никто, кроме Удира, не общался с ними. “Им это выгодно”, — знала Седжуани. Как только пропадёт выгода, Демасийка выстрелит ей в шею. Правильно ли она поступила, позволив провести Демасийцев под своим крылом? Они истребляют предателей, по несколько раз проверяя каждый труп, но хватит ли этого? Не засунула ли Ратная мать их шеи в петлю ради чужаков?       — Остановись и выдохни, Ратная мать, — сказал Удир. — Ты убиваешь себя.       — Я уже говорила тебе, как меня раздражает эта твоя привычка?       Седжуани тут же одёрнула себя. Она знала, что Удир не подслушивал, а слышал — беспрестанно и теряя себя.       — Убирайся и не спускай с демасийцев глаз, — отправила его Седжуани, чувствуя, что проигрывает раздражению. — Выкинешь что-то подобное ещё раз, я оставлю тебя на вершине горы.       Удир не ушёл. Он иногда смотрел на неё не шаманом на Ратную мать, а привязанным стариканом на дочку:       — Без тебя Когтю Зимы придёт конец.       — А то я не знаю!       — Квинн тебе не подруга, но и не враг, — не унимался Удир. — Она не останется в племени, и тебе не придётся волноваться, что она раздаст груз у тебя на душе. Если половина вещей, которые говорит Вэлор, правдивы, она достаточно сильная, чтобы его выдержать.       Он ведь это не серьёзно?       — Не твоё дело, что у меня на душе, старик. Ты мой шаман, а не отец. Выполняй свою работу.       Удир выглядел так, будто она раздробила ему колени:       — Да, Ратная мать. Положись на меня.       Седжуани хотела тогда сделать ему больно, но отвернулась, не в силах выдержать его обречённый, полный жалости взгляд.       Седжуани было далеко не пять, и она знала лучше, чем дуться на Удира. Проблема была даже не в том, что Демасийка вызывала неприязнь или раздражение: сомнения Седжуани питала только к собственным действиям. Если Демасийка решит их предать, то погибнет, а она хотела выжить. Человек всегда хочет выжить, особенно если он путешествует с подопечными.       Ей незачем было бить Седжуани в спину. Удир бы сказал, будь всё иначе.       Груз за плечами — “на душе”, если угодно, — не исчезал. Даже центнеры мягкого густого меха не могли это исправить.       Щетинка хрюкал и бил задней лапой, и только эта картина удержала Седжуани в реальности. Расчесав один бок, она перевернула хряка на другой. Расстроенно ворча, Щетинка всё же поддался ей и повернулся. Седжуани с одобрением почесала его за ухом.       Демасийка не отнимала руки от арбалета. Щетинка на это скалил зубы и клонил бивни к земле. Иногда его заносило слишком далеко, и Седжуани приходилось оттягивать его за загривок и больно бить по бокам. Когда это произошло в третий раз, Седжуани поняла, что дело было не в злости.       Ратная мать знала злость: она поддавалась управлению. Страх правил за неё. Щетинка, оправдывая своё имя, щетинился, ворчал, упирался. Миг промедления во Фрельйорде стоил жизни.       Ратная мать была готова умереть. Это не значит, однако, что она хочет забрать с собой Щетинку. Или Удира. Или Коготь Зимы.       Щетинка боялся Демасийку. Седжуани поняла это унизительно поздно, только на третью ночь их попутничества — во многом потому, что думала на Вэлора. Демасийка пришла с докладом о разведке одна. Щетинка, поймав её запах, взбесился и вышел перед ней, наставив бивни на Квинн.       — Ладно, зайду попозже, — услышала Седжуани за его высокой фигурой и зарычала в ответ:       — Свааг, Демасийка! — Ратная мать крепко схватила Щетинку за плечо и оттолкнула его в сторону. Нехотя он сдвинулся и остался за её спиной. Ещё один признак, что ему было страшно. — Ты бы ещё тише подкралась!       — Привычка. Взглянешь на обереги, Ратная мать? Я не все узнала.       Щетинка хорошо понимал свои способности. Если он чего-то боится, то тому была веская причина. Подобраться так близко, чтобы рассмотреть обереги и лица и расслышать голоса, или выбрать подойти к Щетинке с подветренной стороны были лишь верхушкой айсберга таких причин.       Седжуани следила за Демасийкой только пристальней. Квинн всё так же не отнимала руки от арбалета. Знала, что Ратная мать наблюдала, и смотрела в ответ. Только её большой палец ложился вдоль рукоятки, а не ложа: смотри, говорил этот жест, я не стреляю, но я наготове.       “Мой орёл победил бы твоего вепря”, — сказала Квинн накануне крайней битвы, когда они пробирались через сугробы. Солнце ещё не взошло, но они знали, что Ноксианцы устроили им засаду.       “Какая глупость”, — подумала тогда Седжуани да и продолжала думать так сейчас. Во-первых, то, как человек, занятый такой ерундой перед боем, всё ещё был жив, оскорбляло естественный отбор. Во-вторых, заявление было смехотворным и нелепым. Его неправота не требовала подтверждений или отпора, но Седжуани не удержалась от ответа. Вопреки бредням авароссан, она не срывалась. Она поправляла. Срывы служили лишь её гордыне, поправки служили выживанию общины.       Демасийка не была частью общины, лишь попутчицей. Не стоило уделять ей ни доли лишнего внимания, ни единой лишней мысли. И всё же Седжуани метнула ради неё Истинный Лёд.       “Почему?”       Щетинка захрапел. Седжуани прыснула, но тут же зашипела от боли — резкое движение ударило в напряжённые рёбра, и отдача нарывом прокатилась по костям, мясу и коже. Щетинка проснулся от шума, ударив бивнями о пол. Седжуани осторожно наклонилась и погладила его по гладкой кости. Кровь смылась со снегом, и бивни топлёным молоком блестели в свете огня.       Дети всегда с обожанием рассматривали его бивни и радостно выбегали к Ратной матери и Щетинке навстречу. Любимая забава — как можно дольше провисеть на бивнях, пока Щетинка ходит и важно размахивает головой.       Осталось мало вещей, которые действительно потрясали Седжуани. Вид замёрзшего младенца был одной из таких вещей. Первые три года для ребёнка во Фрельйорде были тяжелейшими — кто переживал это, рос дальше, достойный жить.       Ратная мать гордилась ими — мальчиками и девочками, низкими и высокими, быстрыми и копушами, сильными и отстающими, будущими ударниками и тыловиками. Они выжили. Они выживали. Они несли будущее Когтя Зимы.       Под предводительством Калкии дети помирали как полевые мыши. Седжуани поклялась уделять внимание каждому выжившему ребёнку Когтя Зимы — хотя бы миг, чтобы выслушать, чем они занимались, где преуспели, где провалились, что узнали, о чём думали. Одна из немногих клятв, которой она наслаждалась.       Седжуани всегда старалась говорить с ними на одной высоте, но сегодня едва не упала, когда слезала с Щетинки. Если бы не он, на которого можно было незаметно опереться, она бы упала, отуплённая болью.       Детей отогнал Уркат. Седжуани не знала, поблагодарить или прибить его за это. Она оставила его в лагере по двум причинам: он отбывал домашний арест за выходку с оракулом Ольгаванны и был вторым после Удира, кому бы она оставила головной лагерь.       — С нами демасийцы. Дай им работу.       — Да, Ратная мать.       Он подал ей руку. Седжуани схватилась за седло Щетинки, встала и велела не беспокоить её ни по какому поводу. Она могла доверить ему детей, но не себя.       Костям было тесно в мясе, мясу было тесно в коже — в неестественно пурпурной, с кровавыми всполохами. Седжуани чувствовала всё и ничто: боль выталкивала ритм сердца из пальцев, ладони, запястья, предплечья. В моменты особенно сильного нарыва Седжуани думала о том, что лучше бы кожа давно истлела — она реагировала, казалось, на саму пустоту между пальцами.       Седжуани запустила здоровую руку в мех Щетинки. В нём не осталось ни одного колтуна, ни соринки, ни капли чужой крови. Седжуани наловчилась быстро его расчёсывать, пусть часто специально копалась. Дурная привычка — потому что привычка слабачки. Нельзя отсрочить жизнь и принятие решений. Как бы этого иногда не хотелось.       Щетинка был гигантом — самым большим хряком, которого видели во Фрельйорде. Чем крупнее животное, тем медленнее его метаболизм. Она кормила его в ночи — последними осенними кореньями, которые она взяла с собой из лагеря. Он ел после битвы. Он хряк, он может переваривать человеческое мясо — это то, чем питались его сородичи на воле. Она всё равно боялась, что он голодный и ему больно.       Седжуани, сидя впритык к лежавшему Щетинке, наклонилась и объяла его могучую шею. Зарывшись носом в его мягкий мех, она вдохнула его запах: почему-то, намокнув от снега, он пахнул свежей здоровой рыбой. Она лбом потёрлась о шею Щетинки. С ним всё казалось по плечу.       Седжуани гордилась своей силой. В конце дня сила — единственное, что у неё нельзя было отнять. Сила пережить предательство Эш. Сила бросить вызов Калкии. Сила победить её. Сила вести Коготь Зимы. Сила видеть чёрные трупы младенцев. Сила делать невозможное. Сила задавать себе честные, сложные вопросы.       — Почему мне не всё равно, Щетинка?       Он не ответил. Только приподнял голову и сощурил свои прекрасные большие серые глаза. Седжуани видела это, прижавшись к нему щекой.       — Ты прав.       В вопросе без сосредоточенности нет ни смысла, ни силы. Он полон страха и неуверенности. Кем бы ни была Седжуани, назвать её трусом нельзя. Она этого не допустит.       — Почему… я решила, что..       Седжуани поморщилась. Она знала, как дерётся. Тогда она даже не задумалась, не то что решила.       — Почему я захотела коснуться льда, когда Демасийка была в опасности?       Неужели Седжуани сама не отберёт у Ноксианцев металл? Неужели Коготь Зимы не справится с Ноксианцами у границы без хитростей трёх демасийцев? Ратная мать не находила ответа.       Ебучие долговязые стрелки.       — Почему она была в опасности?       Демасийка была уязвима на открытой территории — это не мешало ей выживать и защищать двух южан все те дни, когда Коготь Зимы их выслеживал.       “Вот оно, — оживилась Седжуани, почесав Щетинку между ушами. — Почему ты так себя подставила, дура? Что было такого в этом сражении, что ты потеряла хватку и так напугала свою птицу?”       “Моя птица победила бы твоего вепря”, — вспомнила Седжуани её нахальные слова.       — О, — поняла Ратная мать. — Так у вас это взаимно.       Она оторвалась от него. Потрепала по уху. Щетинка, будто зная её намерение, притих, напряжённо косясь на неё.       — Тебе не понравится моё решение. Оно и не должно тебе нравится. Но ты справишься, потому что ты Коготь Зимы, а мы не ведаем страха.       Щетинка был самым родным и любимым существом в её жизни. Ратная мать не позволит страху отравлять его существование.       Седжуани не позволит другим узнать об этом. Пусть даже для этого придётся помочь чужачке.       Она достала прошлогодний моржовый жир, смешанный с сажей и деревянной стружкой. Седжуани использовала его крайне редко, когда погода совсем не позволяла развести костёр. Сейчас было важно прогреть помещение так, чтобы разморило Щетинку и чтобы Демасийка не окоченела от холода.       Закончив с разведением нового, более жаркого огня, Седжуани выдохнула и сцепила зубы. Рот не покидал привкус крови, а руку нарывало сильнее и сильнее.       За пологом ветер крепчал. Хорошо. Хладорождённые сильнее в мороз.       Олаф, вопреки её ожиданиям, ошивался у её палатки, а не у орла Демасийки.       — Ратная мать, — непринуждённо позвал он. Олаф точил топоры, но перевёл внимание на неё и поднялся. — Таки выползла на свет из берлоги.       Ухмылка берсерка дрогнула, когда он рассмотрел её лицо.       — Позови Демасийку. Поговорить.       Опять вопреки её ожиданиям, Олаф не усмехнулся и не выпустил ни одной шутки. Он склонил голову:       — Да, Ратная мать, — и ушёл.       У неё было время. Не так много, чтобы растопить снег и нагреть воду, но достаточно, чтобы скрести чужую кровь и с себя. Набрав снега, Седжуани обтёрлась по мере возможностей. Крови было не так много — по крайней мере в волосах. Снег когда-то кололся — сейчас всё тело Ратной матери покрывала не кожа, а мозолистая шкура. Лёдяная крошка шуршала по рубцам, таяла на коже, смывая за собой кровь, пот и жар. Хладорождённые были сильнее в мороз.       Очаг жарил слишком сильно и бередил не только руку, но и самые старые раны. Обтерев лицо, Седжуани посмотрела на Щетинку. Он дремал на лежанке — лоскуте шкуры мамонта, которого он сам помог убить, когда был вдвое меньше.       Щетинка не протаранил его тогда только потому, что Седжуани не позволила. Он не боялся мамонта и потому слышал её команды.       В каком месте Демасийка была страшнее царя Фрельйорда?       “Умом, — тут же ответила себе Седжуани, натягивая чистую рубашку. — Человек опаснее дикого животного, только если он умён. Она умнее многих людей, которых я знаю”. Отрицать это было глупо.       В чистой одежде и с чистой кожей даже в духоте дышать было проще и приятнее. Щетинка дремал, и это было главное. Задумка работала.       Седжуани села перед его мордой. Он приоткрыл глаза и вытянул к ней пятак, фыркая в колени. Ратная мать позволила себе улыбку.       — Вставай. Хозяевам Фрельйорда подобает встречать врага стоя.       Щетинка пятачком поддел её здоровую ладонь, закинув её себе на нос. Седжуани почесала его.       — Гостей, полагаю, тоже встречают стоя, — Ратная мать нахмурилась, смотря зверю в глаза. Нечто, что Щетинка позволял только ей. — Она же сосулька по сравнению с тобой. Так почему ты?..       Её худоба не помешала ей побить Олафа. Дважды.       Если орла не было с Демасийкой, он был у Удира. Что пернатая жопа нашёптивала шаману, Ратной матери было всё равно. Проблема в том, что у Олафа, который заглядывался на орла с первого дня, из-за этого завертелось шило в его жопе. Уж очень он хотел, чтобы орёл прилетал и к нему, а ещё лучше остался бы с ним.       Демасийка потребовала разбирательств в круге. Седжуани беспокоило, что она знала не то чтобы много об обычаях Фрельйорда, но куда больше даже варваров на юге. Заставляло задуматься, что ещё она знала.       В первом раунде Олаф не воспринял её всерьёз, за что получил сапог в лицо. Всё произошло так быстро, что никто не заметил, как Олаф уже поскользнулся в снегу и рухнул лицом за черту. Во второй раз он сам подставился, без плана понёсшись на Демасийку в открытую. Длился бы поединок дольше, Олаф, упрямый донельзя, вытолкнул бы её, но третьего раза без ничьей разбирательство кругом не подразумевало       Щетинка мотнул головой и заныл. Седжуани выдохнула и потрепала его по ушам, слегка отпихнув.       — Не ной. Всё будет хорошо, пока я с тобой, понял?       Щетинка фыркнул в её колени.       Седжуани задумалась, надевать ли броню. По-хорошему, её стоило почистить, что требовало много времени и усидчивости. У неё не было ни того, ни другого. Ко всему прочему отсутствие брони показывало Щетинке, что завоевания — и присущий им гнев — пока оставались в стороне.       Личный пример задавал направление поведения даже людям, которые считаются умнейшими из животных. Щетинка, умнейший и любимейший, не такой лох, чтобы купиться на её уловки, но Седжуани была уверена: он доверял ей больше, чем боялся Демасийку.       Щетинка послушно встал и встал боком ко входу. Он всегда вставал так, чтобы его видеть. Всегда старался её защищать.       Её самое любимое существо на свете.       Седжуани взяла щётку, аккуратно надела её на больную руку. Почесала его за ухом. Щетинка блаженно заворчал — протяжно и очень забавно. Он отряхнулся, когда она отняла руку.       Седжуани осмотрела его шерсть. Нельзя оставить Демасийке колтуны, а то ещё дёрнет не так. Руку нарывало, и Седжуани дышала глубоко и медленно, как когда-то учила бабушка. Седжуани была сильна лишь настолько, насколько могла терпеть боль.       Щетинка терпел больше других. Сегодня он высился над ней на несколько голов. Детёнышем же помещался на её коленях, а когда вырос, то очень расстроился, что больше не мог. Седжуани улыбнулась, фыркнула — выгнала внезапный ком в горле.       Нельзя допустить его гибели.       — Ты посылала за мной, Ратная мать, — раздался голос за спиной, и Седжуани вздрогнула. Её беспокоило, что она не обратила внимание ни на внезапный холод, ни на ворчание Щетинки. Он ощетинился, скрипнул зубами, и Седжуани схватила его за пятак — самое чувствительное место его морды — в надежде отвлечь.       — Колокольчик бы ей на шею, да? — прошептала она. Щетинка хрюкнул и лизнул её ладонь. — Да, — сказала она громче. — Снимай плащ и куртку, повесь их у огня, и встань сюда.       Ратная мать назначила точное место: с него Щетинке был частично закрыт обзор на Демасийку. Обычно это нервировало бы животное, но Щетинка умный — присутствие Седжуани, непоколебимое, как глыба, его успокоит.       Квинн выцеливала уязвимые места. Седжуани ничего не скрывала. Демасийка не получит от них ничего, кроме снисхождения и молчаливого позволения существовать.       Ратная мать, впрочем, не ожидала увидеть Демасийку без ненаглядного орла. Бережёт его? Готовит отправить весточку своим людям? Он остался снаружи, готовый напасть?       Щетинка фыркнул ей в шею, и Седжуани выдохнула. Из его пасти пахло металлом и почему-то молоком. Руку крутило так, что Седжуани упала бы, если бы не держалась за его шкуру. Касаться его даже через щётку было приятно и куда безопаснее, чем сжимать раскалённые камни.       В детстве Седжуани видела, как бабушка и Грена спокойно, голыми руками брали камни из самой пасти костра. Она попыталась сделать так же, но мгновенно уронила его себе на колени, оставшись с тяжёлым ожогом и разбитой губой. Бабушка убедилась, что память о том, как не стоило поступать с раскалёнными камнями, закрепилась. “Но ты же их берёшь”, — не хотела тогда спросить Седжуани, поскольку была ещё маленькой и обидчивой. Желание спросить появилось летом при Грене, когда она без спешки набирала камни для спальников Седжуани и Эш.       Грена не съязвила и не стукнула. Она усмехнулась и протянула Седжуани пустую раскрытую ладонь. “Потрогай, охотница”. Вся ладонь, от запястья до кончиков пальцев, была жёсткой и царапалась, как напильник. Они были чуть тёплыми, пусть Герна совсем вот недавно взяла камни. “Поняла?” — усмехнулась тогда Грена и, когда Седжуани кивнула, потрепала её по голове.       Седжуани чтила бабушку. Ратная мать Когтя Зимы никому не позволяла вякать ни единого злого слова в её сторону, даже Удиру. Она было причиной, по которой Седжуани выжила и выживала сейчас. А Грена… была причиной, по которой хотелось жить. Как была и Эш. Когда-то давно.       “Свааг”, — Седжуани заскрипела зубами. Противный звук прошёлся по костям челюсти и ужалил уши изнутри. Если она думала о Грене, то дела были плохи.       Щетинка заворчал и перебрал копытами. Седжуани прикрыла сухие глаза и выдохнула. Не могло быть разбирательство с Демасийкой таким неприятным, что тело и разум взывали к воспоминаниям детства. Не могло!       Надо заканчивать.       Седжуани стянула щётку. Если она и содрала кожу, то не ощутила это.       — Решила подпустить меня к своему ненаглядному? — Демасийка усмехалась и язвила, но Ратная мать видела, как бегал её взгляд. Так бегали глаза у загнанного в угол. — Что дальше, пригласишь на свадьбу?       — Ты его боишься.       Окончательное подтверждение не принесло облегчения. Щетинка всё ещё боялся, Грена и бабушка всё ещё были мертвы, Коготь Зимы всё ещё жил впроголодь, а рука всё ещё болела.       Седжуани чувствовала, как рубашка липнет к телу. Мерзко. Хладорожденные не потели — не в домах, вдали от битвы. Если бы она не обтёрлась, то рухнула бы сейчас в обморок.       — Разве не этого ты добиваешься?       Демасийка оскалилась и шагнула назад. Ну уж нет. Её сила была в расстоянии, и Седжуани его не отдаст.       — Не от союзников.       — Оу-у-у. Так мы союзники?       Она улыбнулась той улыбкой, которая была присуща тавернным проказам, а не серьёзному разговору о страхах, к которому, между прочим, было свааг как тяжело подготовиться! И она так и пятилась к выходу!       — Я швырну тебя хрякам на корм, а костьми растоплю жертвенный огонь Волхиру, если ты сейчас убежишь, демасийка!       — Успокоила, спасибо. Теперь я знаю, что у тебя не отмёрзли мозги.       Разница убивала Седжуани. Разница между голосом Демасийки и тем, как бегал её взгляд, была очевидна. Она напомнила о разнице температур в собственном теле.       — Дема!.. — взревела Седжуани, но тут же клацнула зубами, остановив себя, и зажмурилась. Руку дёрнуло. Она не сразу поняла, что сжала кулак. Кожа только начала приходить в себя, а Седжуани стянула её, тесную и сухую, так неприятно дёрнувшую мясо.       Седжуани вспомнила горячие камни. Махнула головой, отряхнулась от мыслей.       — Рейнджер.       Демасийцы ужасные гордецы. Стоит этим пользоваться.       — Если ты продолжишь шарахаться хряков Когтя, как сегодня, то сд… — она вновь сжала кулаки. Седжуани сцепила зубы, чтобы не закричать, и стряхнула с себя боль. Она принесла новое прояснение. — То погибнешь и людей своих в могилу сведёшь до того, как мы доберёмся до границы, и некому будет отвлечь Ноксианцев от Фрельйорда.       Демасийка отбросила валять дуру, когда услышала о своих людях. Ратная мать увидела эту перемену, как тучу на небе: ровность взгляда, угрожающий прищур, плотно сжатые, но не напряжённые сухие потресканные губы. Так хищник смотрел на добычу, которая была крупнее, но не сильнее его.       Так-то лучше. Седжуани не любила, когда отрицали слабости и прятались от них.       “Она не отрицала, — заметила Ратная мать. — Да и прятаться ей не за кем: птица не с ней”.       Демасийка забрала щётку. Осторожно, но не показывая страха, шагнула к Щетинке. Она, оказалось, запомнила место, на которое указала Ратная мать.       Седжуани кивнула самой себе и шагнула за Демасийкой. Важно было не сбить настрой ни ей, ни Щетинке. Седжуани невесомо коснулась её спины напротив лопаток. Не чтобы удержать, а чтобы заявить о своем присутствии.       Щетинка заворчал, но Седжуани дотянулась до его загривка. Щетинка всегда позволял ей это, опуская голову, и Седжуани хорошенько разминала ему шею. Ему нравились почесушки под линией черепа, пусть не так сильно, как почесушки брюха или подмышек. Подкопытьев? Подсвиньев?       — Я должна поздороваться, полагаю.       Ратная мать этим и занималась. Отпустив загривок Щетинки, Седжуани взяла Демасийку за руку, поперёк ладони. Надёжнее было бы схватить за запястье, чтоб ограничить больше движений, но так Щетинка получил бы запах не в том соотношении, а Демасийка могла бы запаниковать.       Щетинка хотел отвернуться, но Седжуани позвала его, поцокав языком, и подвела руку Демасийки к его пятаку. Она сопротивлялась, как не отдавая себе отчёта, и быстро заставила себя расслабиться.       Щетинка, косясь на Седжуани, нерешительно принюхался. Интересно было наблюдать, как из вороха знакомых запахов он вычленял новый и как пытался соотнести с ним картинку. Он усердно двигал ушами и переводил взгляд с Седжуани на Демасийку. Когда он наконец прислонил свой пятак к ладоням, чужачка вздрогнула — несильно, как от потока холодного ветра. Когда Щетинка лизнул её, она отпрыгнула назад, впечатавшись в грудь Ратной матери. Так отпрыгивали нашкодившие дети, дёрнув старого быка за хвост.       Демасийка тихо, но злостно выругалась себе под нос, напомнив чихающую ласку. Щетинка тоже дёрнулся и фыркнул, не менее похожий на грызуна. Ратная мать не сдержалась: засмеялась себе под нос. Седжуани поскребла друга по переносице и не оттолкнула Демасийку. Страх отуплял и роднил человека с диким животным. Диких животных толкать не стоило.       — Тише ты, — сказала Ратная мать не столько ей, сколько Щетинке. — Он так осязает.       Демасийка не ответила. Только фыркнула, как хотела сплюнуть. Вздохнув, она оторвалась от Ратной матери.       — Привет, Щетинка. Я та самая “Демасийка”, которая виновата во всех грехах и вынуждена терпеть выходки твоего человека. Моргни дважды, если она держит тебя в заложниках.       Щетинка так и сделал, и Седжуани фыркнула. Она протянула ему ладонь, и Щетинка уткнулся в неё пятаком, ища поддержки. Она сделала полшага в его сторону, заставила посмотреть на себя. Его пятак дрожал, и Седжуани терпеливо водила мозолистым пальцем по его кромке.       — Так он согласен? — спросила Демасийка.       “Нет, конечно”, — устало подумала Ратная мать. Всё в Щетинке, от беспокойного хвоста до нервных жеваний, кричало о том, как он не хочет ни видеть, ни слышать, ни чуять чужачку, а только уткнуться Седжуани в живот и завизжать поросёнком.       — С вами всё будет в порядке, пока я рядом, — ответила Седжуани, смотря Щетинке в глаза.       — Ратная мать, это не обнадёживает.       “Я ТЕБЯ ПРИДУШУ, ДЕМАСИЙКА!” — Седжуани сжала зубы и метнула в неё ледяной взгляд. Очень хотелось бы не просто сказать это, но и осуществить, однако настрой Щетинки был очень шаток. Нужно остаться непоколебимой, надёжной. Учить своим примером.       — Потому что это не ответ на вопрос, Ратная Мать, — непринуждённо пояснила Демасийка, будто объясняла шутку. — Я не хочу касаться Щетинки, если он не хочет, чтобы его трогала левая тётка.       Если бы Судьба спрашивала согласия, то Седжуани не появилась бы на свет. Щетинка справится со страхом, хочет он этого или нет.       Он “заурчал” — хрюкнул не носом, а горлом. Этот звук всегда её подбадривал, потому что часто сопровождался попытками Щетинки лечь ей на колени. Седжуани выдохнула и осознала, что хмурилась. Он смотрел на неё безотрывно и так преданно, что у Ратной матери до рези свело сердце.       Щетинка всё ещё боялся. Несмотря на это он стоял. Самый лучший во всём мире.       Седжуани коснулась спины Демасийки, надавила. Она вздохнула и медленно подняла щётку. Ратная мать с нежностью кивнула Щетинке и ступила ближе к Демасийке, чтобы в случае чего она не ушибла его. Щетинка самоотверженно выдохнул.       Всё произошло во мгновение. Тело отозвалось само.       Демасийка отскочила назад — Ратную мать приняла её грудью и сомкнула на ней руки.       — Демасийка, всё в порядке! — отрезала Седжуани, стиснув хватку и дёрнув её в сторону от Щетинки. — Всё хорошо!       Ратная мать сцепила зубы и увела голову — Демасийка ударила её по скуле, а не носу, как хотела. Хотела ли? Демасийка — дикий зверь, попавший в капкан. Бешеная, она рычала, плевалась и брыкалась. Седжуани со всех сил держала её.       Демасийка оттолкнулась от земли — Ратная мать увела их назад. Рука обратилась в угли, и Седжуани рычала в ответ, пока насилу не клацнула зубами.       Лидер, которому требуется постоянно гавкать и драться, не заслуживал уважения, ибо не было власти в его присутствии. Демасийка не была из Когтя Зимы, но оставалась человеком. Человек отражал, что видел. Ратная мать сжала зубы, прижалась щекой к плечу Демасийки, чтобы не дать ей бодаться, и выдохнула. Своим примером показать стойкость и спокойствие. Это она умела. Особенно если надо защитить Щетинку.       — Всё хорошо, — произнесла Ратная мать без намёка на напряжение. Всё оно ушло в рвущуюся руку.       Демасийка услышала — забилась сильнее. Ратная мать пыхтела и терпела боль. Сдерживать её было похоже на попытку голыми руками удержать два ноксианских корабля от дрейфа.       Чужачка закашлялась. Седжуани не сразу распознала за кашлем всхлипы. Она застыла, направляя остатки сил и неиссякаемое упрямство в то, чтобы держать Демасийку.       Не просто Демасийку. Квинн. Квинн держалась наравне с её разведчиками — коренными Фрельйордцами, метко стреляла, решительно убивала, мягко и быстро ступала, пользовалась уважением своих людей и гигантского, свааг, орла. Она меньше, чем за неделю, расположила к себе Удира и Олафа. Её боялся Щетинка.       И сейчас она проигрывала ужасу. Чему-то в своей голове, а не реальности.       Седжуани стоило чувствовать отвращение. Но она вспомнила, как от Калкии разило перегаром, и гнев молнией поразил её. Негоже хорошим воинам губить себя из-за такой ерунды.       — Квинн, — спокойно произнесла Ратная мать.       Демасийка дёрнулась. Попыталась боднуть, метнулась в сторону, зарычала. Седжуани стояла непоколебимо, пусть горели мышцы и трещали кости. Демасийка положила ладонь на арбалет.       — Квинн, — терпеливо позвала Ратная мать. И будет звать впредь, пока не дозовётся.       Демасийцы любили кичиться своей “разумностью” — следствие их спеси. Этим пользоваться легко.       — Квинн, мы союзники, — спокойно напомнила Ратная мать в перерывах между стараниями сдержать Квинн. — Я даю тебе слово Ратной матери, что сейчас ты в безопасности. Что бы тебя сейчас ни гложило, дыши.       — Тяжеловато, блять, дышать, когда ты так меня сжимаешь, дура! — закричала она. Седжуани не помнила, чтобы Квинн так шумела.       “Не важно, — Седжуани сцепила зубы, когда Демасийка дёрнулась особенно сильно, сбив больную руку. — Она отвечает. Она слышит”.       — Он волнуется, потому что волнуешься ты.       — Я знаю! — вытолкнула из себя Квинн на издыхании. — Я знаю! — она закашляла, всхлипывая. — Я, блять, знаю, но не могу и всё тут!       Столько злобы она выплюнала с этим криком, что Седжуани дрогнула. Она знала эту злобу. С этой злобой она уходила от Калкии — злобой на весь мир и свою беспомощность.       Вспомнились клятые камни и Грена.       — Всё ты можешь, — заявила Ратная мать, не терпя возражений.       Квинн всё держала руку на арбалете. Седжуани прохрипела от натуги, но вцепилась в Демасийку так, чтобы протолкнуть левую ладонь в её руку.       Седжуани крюком подсекла ногу Квинн. На удивление, она не стала упираться и рухнула перед очагом. Хорошо. Грена всегда сажала их с Эш перед огнём после насыщенного дня.       — Смотри на огонь и дыши, — говорила Ратная мать, подражая тому голосу, который помнила у Грены. — Вспоминай, где ты есть.       — В этом ебучая проблема.       Седжуани фыркнула. Квинн хватало осознания шутить. Это хорошо.       — Дыши, — продолжила Ратная мать. — Смотри на огонь. Дыши.       Квинн дрожала. Она мотнула головой и разошлась в кашле, но наглядно старалась перевести дыхание. Седжуани костьми чувствовала, как колотится сердце Квинн, — как у недобитой птицы. Пальцы у Квинн были длиннее, но сама ладонь уже, чем у Седжуани. Она ещё не успела согреться (или по жизни была мерзлявой?), и её ладонь приятно холодила здоровую руку. Ратная мать позволяла Квинн свободно щупать её ладонь: огрубевшие пальцы прощупывали, поддевали мозоли и корочки сбитых костяшек, цеплялись о них, как якорь корабля — за каменистое дно.       Как такие тонкие пальцы так крепко цеплялись за любую неровность, забавляло Седжуани.       Дыхание выровнялось. Квинн провела рукавом по глазам и выдохнула.       — Хорошо, — похвалила Ратная мать и нашла, что делает это искренне. Она похлопала Квинн по плечу свободной рукой и потрепала его. Этого жеста обычно удостаивались Щетинка и дети Когтя Зимы в качестве похвалы. Седжуани никогда раньше не задумывалась, почему это делает. — Хорошо, — сказала она больше себе. — Ничего не бойся.       — Седжуани…       Ратная мать вздёрнула брови. Только Удир называл её по имени, и то редко. Слышать его оказалось по-странному приятно. И дело было вовсе не в ужасе, которым был полон голос.       — Мне жа…       — Ч-ш-ш, — прервала её Ратная мать. — Ты бы это не сделала.       Это был факт. Манера ведения боя многое говорило о характере, а Седжуани гордилась умением понимать людей. Она видела, как быстро Квинн вынимает арбалет — даже если Седжуани успеет ударить, всё равно останется с болтами в брюхе. Если Квинн медлит, то не станет стрелять.       — Всё хорошо, Квинн, — добавила Ратная мать, потому что хотела.       Седжуани встала, не выпуская ладони Квинн, и потянула её вверх. Демасийка не стала медлить и поднялась без труда. Хорошо. Квинн стояла, чуть согнув ноги, но такова была её боевая, родная стойка. Бледная и с красными глазами, она всё же стояла и смотрела на неё.       Ратная мать похлопала её по плечу и ушла к Щетинке.       Он забился в темнейший угол, скулил и покорно клонил голову к земле. Много лет назад, когда он был не больше обычной хрюшки, Щетинка трясся на истощённых ногах, слишком рано оторванный от матери, плакал, но стоял, уставив в её сторону беззубое рыло.       К любому другому существу Седжуани чувствовала бы отвращение за столь открытое рабство перед страхом. К Щетинке она испытывала только до треска стягивающее кости желание защитить.       Ратная мать взяла Щетинку за бивень, заставила оторвать его от пола. Тело было глупым, но через него проще достучаться до разума. Выпрямить спину, сжать кулаки, размять плечи, гордо поднять голову. Выгнать страх и сомнения.       Руку дёрнуло, но Седжуани не двинулась. Она заставила Щетинку выпрямиться, поднырнула под его бивень и встала напротив его морды, схватила за пятак. Под слоем шерсти на носу красовался рубец — Седжуани могла нащупать его даже своими мозолистыми пальцами. Этот шрам был у него с детства: Щетинка, обезумевший от страха на ноксианском корабле, заплакал, понёсся на неё тараном, ушибся о броню и заплакал громче. Тогда Ратная мать решила, что он останется с ней.       — Ну чего ты? — прошептала Седжуани одними только губами, держа Щетинку за подбородок и почёсывая его от лба до пятака. — Ты у меня молодец. Самый лучший. Сам же её напугал, так чего струсил?       Она не понимала его страха. Но ей и не нужно было понимать, чтобы помочь.       — Это Квинн. Она тебе не навредит, — могла сделать это несчётное количество раз и не сделала. Прямо как и обещало доверие Удира. — Всё хорошо.       Щетинка уткнулся пятаком в её живот. Волоски на пятаке кололись сквозь одежду, и Седжуани сдержала смешок. Она никому никогда не расскажет, что тоже очень расстроилась, когда Щетинка перестал помещаться у неё на коленях.       — Зачем заставлять его, Ратная мать? — тихо спросила Квинн. Она всё делала тихо, и Седжуани не вздрогнула только потому, что держалась за гигантскую морду. — Мы всё равно разойдёмся через пару-другую дней.       Зачем. Почему. Седжуани не знала. Ратная мать не отзывалась. Просто Щетинка боялся, а она устала — оба, как никогда до этого.       Ратная мать развернулась к Квинн. Почему-то было важно видеть её глаза:       — Жить в страхе — значит не жить вовсе, — зрачки в янтаре напротив слегка дрогнули. Почему-то Ратная мать знала, что Квинн поймёт. — Ты бы сделала то же для Вэлора, — заключила Седжуани.       Квинн отвела взгляд. Ратная мать нахмурилась, запустила здоровые пальцы в знакомую шерсть. Квинн не отводила взгляд — манера боя не позволяла.       Она плавно и медленно накрыла ладонью арбалет. Медленно и тихо отстегнула его от кобуры. Только тогда Квинн посмотрела Седжуани в глаза — что-то решительное сверкало в них:       — Я покажу ему?       Ратная мать опешила. И пришла в восторг. Хряки обладали чутким обонянием. Они запросто отличали по запаху дерево, железо и кости. Показать Щетинке, что арбалет был инструментом в сдержанной руке, значит успокоить его.       Квинн оттянула зажим, сложила плечи арбалета и вынула связку с болтами.       — Повернись, Щетинка, — Седжуани развернула Щетинку в первоначальное положение: боком к выходу, расположив себя между его мордой и Квинн. — Умница, — Ратная мать взяла Щетинку под подбородок и протянула Демасийке больную руку. Квинн шагнула мягко и плавно, без тени сомнений. Седжуани была вынуждена признать, что это стоило больших усилий.       Квинн вздрогнула, когда Ратная мать взяла её за локоть, но успокоилась. “Мудрое решение”, — говорила горделивая часть Седжуани. Другая её часть, которая была рада безусловно восхищаться Греной, оценила доверие.       Седжуани подвела Щетинку к арбалету. Он дёрнулся, стукнул по нему зубами, испугался сам и испугал Демасийку: они оба сначала окаменели, а потом дёрнулись в разные стороны.       — Ч-ш-ш-ш.       Седжуани удержала на месте обоих паникёров: Щетинка всегда слушался её лучше, когда она держала его за шерсть, а хватка на локте ограничивала подвижность руки.       — Спокойно, Щетинка, — прошептала Седжуани. Она доверяла стойкости Квинн, потому отдала всё внимание другу. — Изучи.       Урок усваивался, только когда ученик всё делал сам, имея право лажать. Это требовало терпения учителя. У Ратной матери его было довольно.       Пятачок Щетинки задёргался вокруг арбалета. Ладонь Квинн дёргалась, когда он случайно колол её волосками на носу. В ней произошла физически ощутимая перемена. Смена стойки, смещение центра тяжести, выдох. Квинн боялась, но стояла.       Седжуани держала демасийцев за чопорных засранцев, забывших вынуть палки из жопы. Они много и громко кичились своим происхождением и скрывали настоящие мысли и чувства. Сейчас Квинн показывала всё, о чём думала. Бледная, покрытая испариной, она всей мимикой рассказывала, что думала о Седжуани, Щетинке, Когте Зимы и положении, в котором оказалась.       Седжуани насилу сдержала смех. Он бы отвлёк Щетинку.       Он держался превосходно. Вынюхивая род Квинн до седьмого колена, он перестал дрожать, и любопытство постепенно выталкивало страх.       Арбалет был занятный, и не только устройством своей работы. Седжуани никогда не разглядывала его вблизи. Ей казалось, что ложе и приклад только выкрашены в белый, чтобы не выделяться на снегу, но теперь она видела: они были обиты костью. Квинн умело ухаживала за оружием: забота была видна в насыщенности цвета кости, крепости тетивы, в плавности, с которой сложились плечи. Чудесная, ювелирная работа.       Звёзды наконец сошлись.       — Из чьего он бивня? — тихо спросила Седжуани, оберегая сосредоточенность Щетинки. Квинн ответила с задержкой — маленькой, но которая ощущалась слишком неестественно.       — Бивнезуба.       — М-м-м, — нахмурилась Ратная мать. Бивнезубы не появлялись во Фрельйорде, но Седжуани видела их, когда забирала лес на границе. Их лапы были созданы для манёвров по пересечённой местности, а грубая шкура защищала от любого оружия и огня. Самым опасным в них была подвижность: от такого гиганта не ожидаешь большой скорости. Такого зверя можно завалить либо превосходящей ударной силой, либо метким выстрелом в слабое место. Седжуани не стала скрывать одобрения. — Большие твари, крепкая шкура. Хороший трофей.       Квинн не ответила — не сразу. Молчание наполнило пространство неловкостью, из-за которой дышать стало ещё тяжелее, чем от духоты.       Щетинка дёрнул ухом в сторону Квинн — она подняла ладонь. Без робости, но и без рвения. Она следила в ответ.       — Мы не охотились на него, только прогоняли с территории, — внезапно призналась Квинн так тихо, что Седжуани пришлось напрячь слух. Мы? Она о Вэлоре? — Калеб бился копьём, и я не успела его прикрыть.       — Калеб? — зачем-то спросила Седжуани.       Квинн пожала плечами — Седжуани не была уверена, специально ли:       — Мой близнец.       “Свааг”. Что-то ударило её поддых: Седжуани закрыла глаза и не сдержала болезненного выдоха. У неё не было родных сестёр — только боевая, которых выбирали. Как бы она не презирала Эш, Седжуани задыхалась, когда они поссорились. А каково было навсегда потерять человека, с которым ты разделяла утробу? Лицо? Возможно, если верить старым сказкам, саму душу?       — Я навещала его могилу, когда тот же бивнезуб вернулся, — буднично продолжала Квинн. — Тогда же меня нашёл Вэлор, выцарапал ему глаз — если кратко — и выиграл мне возможность прострелить нёбо.       “Нёбо. Свааг, да ты вплотную его подпустила”. Ратная мать изменила хват на руке Квинн. Её сухие мускулы перекатывались под большим пальцем.       — Так что, Щетинка, — с новой лёгкостью продолжала Квинн, — если ты не попытаешься сделать из моих людей или Вэлора шашлык, я ни за что не наведу на тебя арбалет.       Демасийка коснулась его шерсти кончиками пальцев. Это было жалкое и неловкое зрелище, но Седжуани не хотелось над ней потешаться.       Щетинка посмотрел на Ратную мать. Она почесала его подбородок и кивнула. Ему не потребовалось большего воодушевления. Зажмурившись, он легонько облокотился на ладонь Демасийки.       Седжуани слышала, как Квинн замерла. Она напрягла плечи, подняла их, как в ожидании удара. Демасийка сглотнула и сказала бархатным весёлым голосом:       — Я буду целиться в Седжуани.       Ни Щетинка, ни Ратная мать не сдержали смешка.       — Её прелестная реликвия тянет голову в одну сторону, так что она даже не заметит, откуда я выстрелю.       Плечи Демасийки не опускались. Седжуани рассмешила разница в её теле и голосе, а ещё, что Квинн знала, почему Ратная мать не избавлялась от шлема.       — Как знала, что нельзя давать вам никакой веры, лживые южане, — Седжуани обхватила Квинн за шею. Она зашипела и по-девичьи взвизгнула, котёнком извернувшись из её хвата и метнувшись в сторону. Это был второй по громкости звук, который издала Квинн. Ратная мать засмеялась.       — Эй, не мы вырезаем мелких соседей в ночи! — Демасийка по-звериному отряхнулась, потирая охлаждённую шею. Ратная мать изогнула бровь. — Мы оставляем их как щит против Ноксуса.       О. Седжуани усмехнулась. Квинн… была остроумной.       — Поэтому не “лживые”, а “хитрые”. Подбирай слова, Ратная мать.       — Давай, “хитрая” Демасийка, погладь Щетинку, — Седжуани шагнула назад, чтобы дать Квинн больше места у хряка. — Не думай, что я не вижу, как ты пятишься к выходу.       — Я погладила. С его позволения, между прочим.       Квинн не жестикулировала — по крайней мере не так заметно, как тот же Олаф. Её движения были сдержанными — в засаде особо не подвигаешься. Факт, что Ратная мать видела хоть что-то (подёргивания рук, беглость взгляда, микродвижения челюсти и губ), говорило о раскрепощённости. Квинн нервничала, но не паниковала. Хорошо. Щетинка наоборот успокоился, меньше размахивая хвостом и переминаясь с копыта на копыто. Необходимо закрепить прорыв.       — Нет, ты приложила к нему ладонь. Подбирай слова, рыцарь-рейнджер, — передразнила Ратная мать.       — Раз ты так вежлива, — Квинн не отводила взгляда от глаз Седжуани, и бархат её сарказма не ускользнул от Ратной матери.       Седжуани усмехалась. Такая Квинн нравилась ей больше.       Руку кололо и дробило. Вся вода, которая была в коже, мясе, костях, жилах, застывала при отморожении, а потом впивалась во всё, что могло чувствовать. С каждым часом в тепле чувствительность возвращалась всё больше.       Ратная мать встряхнула больную руку, сжала зубы, ощутив на спине новую волну пота. Она не отворачивалась от Щетинки и Квинн. Демасийка обернулась к ней ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть фигуру Ратной матери, выдохнула и, обратившись к Щетинке, медленно приложила ладонь к его боку.       Квинн не дышала. Не дышал и Щетинка. Седжуани улыбнулась ему, мягко кивнула. Щетинка выдохнул, помахал хвостом, перебрал копытами. Квинн дышала медленно и тихо, как будто сидела в засаде. Её янтарные глаза бегали по телу Щетинки, избегая его рыла. Волосы прибились к её вискам и порозовевшим щекам, пот собрался у густых бровей. Пусть картинка была приятнее чопорного демасийкого выражения, Седжуани всё же подумала, что при возможности стоит на пару минут приподнять полог.       Квинн поджала губы и нахмурилась. Её пальцы медленно, но твёрдо сжались один раз, потом второй. Она почесала Щетинку. Ратная мать увидела, как он махнул в её сторону ухом. Он любили почесушки, но ещё не знал, как реагировать, поэтому горлом издал тихий полустон-полуворчанье. Седжуани положила руку на спину Квинн — прямо под лопатками, но та не поняла указания и не отошла, когда Щетинка отряхнулся.       Ратная мать почесала его под подбородком. Он любил это и понимал, что сделал что-то правильное. Шерсть Щетинки поднялась от чесотки, и Седжуани не сдержала улыбки. Второй рукой она выводила небольшие круги на спине Квинн, чтобы и она поняла, что всё сделала правильно.       Квинн постояла секунды полторы и нашла место, до которого пытался дотянутся Щетинка. В её движениях, как всегда рассчитанных и точных, не выявлялись страх и сомнения. Она почесала Щетинку с твёрдостью и размеренностью. Так к делу приступал человек, знающий себя и свои намерения.       Горло Щетинки задрожало от урчания, и он довольно хрюкнул. Он распахнул глаза и встрепенулся, сам в изумлении от новообретённой силы. Квинн не сдержала дрожь в пальцах, но тихо засмеялась — её клычки показались Седжуани очень занимательными.       Ни Щетинка, ни Квинн не бежали.       Ратная мать переполнилась гордостью. За них обоих.       Сейчас, в рыжеватом свете огня, гладя Щетинку и улыбаясь разбитыми сухими губами, Квинн была слишком тёплой, а рука Седжуани болела слишком сильно.       Ни сопротивление Ратной матери, ни самоотверженность при защите подопечных, ни выполнение обязанностей разведчика, ни гнев при опасности родному животному так не стягивали Седжуани грудь, как Квинн делала сейчас. Полная первобытного страха, дрожи в самих костях, она выбирала остаться и бороться.       Уважение к Квинн наполняло Седжуани все эти дни. Очень долгое время она не чувствовала его к чужакам.       Седжуани вспомнила взгляд Эш и её треснувший голос. Она скучала по ней. Впервые за много лет у Седжуани не хватало сил (а может, хватило смелости перестать?) это отрицать.       Ратная мать уткнулась лбом в плечо Квинн и была благодарна, что та выбрала не обращать на это внимание. “Удир был прав”, — признала Седжуани про себя. Она действительно устала. Иначе мысли бы слушались и не травили её.       “Свааг, как же больно”, — Седжуани сцепила зубы и убедила себя, что думает о руке. Из-за лиц Калкии, бабушки, Грены и Эш под веками это далось тяжело. Но она Ратная мать. Она справится. Она измучена, но справится. Она обязана.       Нужно только помнить, где она была, и дышать. Вот Седжуани, чувствуя тепло чужого тела, и дышала.       От шеи Квинн пахло перьями, дорогой и потом. Её плечо оказалось удивительно удобным и крепким. Демасийка не сутулилась и не двигалась. Удир был прав ещё кое в чём. Квинн действительно была сильной.       Тяга зашептала за затылком, тихая, но совершенно внезапная: прикусить Квинн. Прямо в то место, где шея перетекает в плечо.       Уж лучше думать о том, как Эш бросила её разбираться с Калкией. Квинн, впрочем, не позволила:       — Он очень мягкий, — она не скрывала восхищения. Седжуани позволила себе улыбнуться, гордая за Щетинку. — Ты чем-то его обрабатываешь?       — Нет. Только вычёсываю мусор и помогаю распределять его естественный жир.       Ратная мать сдержала дрожь от нарыва в руке, пусть она прошибла сам позвоночник. Прятать руки в шерсть Щетинки было приятно. Он терпел и принимал её тишину, её любимый зверь.       — Мне от этого больше пользы, чем ему, — вырвался из Седжуани слабый шёпот. Горло болело, как после пропущенного удара.       — Всему человечеству больше пользы от животных, чем наоборот, — вторила шёпотом Квинн. В нём не было ни осуждения, ни покровительства.       Ну да. Она души не чаяла в своём орле. Если кто и мог понять, то это Демасийка. Седжуани потёрлась лбом о её плечо.       Щетинка недовольно махнул хвостом. Ратная мать не видела этого за Квинн, но услышала, как хвост хлопнул по боку. Она оторвалась от Демасийки и положила ладонь, почему-то показавшуюся свинцовой, между его ушами и с обожанием поскребла.       “О тебя лоб чесать всё равно приятнее, успокойся”, — мысленно обратилась к Щетинке Ратная мать, улыбаясь. Отмороженную ладонь обожгло о тело Квинн.       — Ты что-то чувствуешь в руке? — спросила она тихо, но без робости.       Слишком много. Ни одной вещи, которой она бы хотела. Ни мягкости шерсти Щетинки, ни крепости мышц Квинн. Только нарыв с каждым ударом сердца, будто мясо спрыгивало с костей.       — Да.       Квинн вздохнула. Она всегда делала это бесшумно, привыкнув сидеть в засадах, и потому Седжуани не слышала, а чувствовала плечом, как воздух выходит из её тела.       — Значит, тебе холодно.       Как мило. Седжуани фыркнула — единственный вид смеха, на который у неё, как оказалось, остался воздух.       — Я хладорожденная, демасийка.       — Хладорождёние не спасает от ощущения. Вы просто с меньшей вероятностью умрёте от переохлаждения.       — С перепугу ты-то это знаешь, свааг? — многим фрельйордцам приходилось это объяснять.       — Я жила на низинах Фрельйорда. Но на самом юге, вдоль границы, потому и могла первое время проводить людей мимо Ноксианцев. Побывала бы восточнее, нам не пришлось бы друг другу мешать.       Квинн ослабила тесёмки на наруче, сняла его, вложила в ту же ладонь. Рукав её свитера выглядел распущенным, будто ей нужна была пряжа. Квинн развернулась к ней, подхватила Седжуани за запястье и подвела к своему предплечью. Седжуани засмеялась бы, останься в ней силы. Грена сделала так, когда Седжуани была девочкой и задержалась с Эш на улице. Она приняла предложение и засунула мёрзлую ладонь в рукав. Седжуани не сдержала стона боли: от тепла руку нарывало, но приятно.       Квинн скрипнула зубами. Холод обжигал её не меньше, чем она — Седжуани, но рейнджер молчала. Тихая, неподвижная, привыкшая к засаде. Только жидкий янтарь глаз Квинн пылал и больно обжигал рёбра изнутри.       “Катись всё в Бездну”, — решила Седжуани, вцепилась в тёплое предплечье и дёрнула Квинн на себя. Клацнули зубы, выпал наруч, и Квинн зашипела от боли, вцепившись в её плечо. Кровь металлом и солью ошпарила губы, и Седжуани, давясь болью, схватила Квинн за подбородок, разрывая поцелуй, но не отрывая губ.       Квинн сгребла её ворот и поцеловала в ответ.