Лето в Ленинграде

Летом Ленинград терял свою показную строгость. Солнечный свет становился навязчимвым, ложился на фасады, на витрины магазинов, слепил глаза. Город переполнялся людьми — в большей части своей туристами — с глупой привычкой останавливаться посреди тротуара и фотографировать все подряд, раздражая тем самым местных, что спешили по своим делам. Сам Шура относился к этому терпимо. Да, он не разделял и порой не понимал восторгов гостей города-героя, но находил в их присутствии особую атмосферу. Город, действительно, в такие моменты напоминал ему галерею под открытым небом: красивые вывески, уличные музыканты, запах свежей выпечки, нагретого асфальта, шумные разговоры на многих языках мира. Все это раздражало и одновременно оживляло. 
А вот Миша считал этот период не только у себя, но и в Ленинграде — адом. 
 — Ну и хрень, — сказал он, выходя из метро на Невском. — Как ты вообще иногда там выживаешь? 
Он остановился у лестницы, огляделся с видом человека, попавшего в самый разгар стройки без защитной каски. В руке у него была бутылка воды, наполовину пустая — пил он ее реже, чем крепкий кофе, но если так делал, то с таким ощущением, будто готов осушить Балтийское море разом. Саша стоял рядом и сдерживал смех, все же показать метро Мише в час-пик было лучшим решением. На нем была светлая хлопковая рубашка, а в руках легкий пиджак: лето в Ленинграде было не стабильным. Хоть сегодня и обещали без дождей, но что-нибудь дополнительное взять надо было. Волосы его, сегодня, были идеально уложены, осанка выверена, а шаг был твердым и ровным. Эталон благовоспитанного ленинградца. 
 — Брось, Миш. Хороший день сегодня, оттого и все выбрались погулять. — Тц, ты как назло, выбираешь всегда столь людные места, — Московский в легком раздражении потер шею и кивнул головой вопросительно в правую сторону мол «Туда же?». Невский же ничего не ответил и лишь схватил Мишу под локоть, чтобы увести в нужную сторону и избежать столкновения с потоком людей. Они двинулись вверх по Невскому, лавируя между толпой туристов и ленинградцев. Москва шел чуть впереди — не специально, просто его шаг был шире и быстрее, Шура же держался рядом, но не подстраивался под столичный шаг полностью: между ними сохранялось едва заметное расстояние, как между теми, кто привык всегда идти параллельно друг другу. — Зачем ты меня внезапно дернул из Москвы? — спросил Миша спустя небольшое время молчания. — У меня дел по горло. — Ты постоянно так говоришь, но все равно приезжаешь. Значит, не так уж и много. — Вообще-то много. — Тогда тебе крайне полезно вылезать из своей берлоги, — с легкой издевкой подметил Невский. — Иначе прирастешь к креслу, забыв обо всем на свете. — Я не забываю обо всем на свете. 
— Ты забываешь об этом, Миш. Даже иногда сутками не перезваниваешь, — все также парировал Александр. Московский посмотрел на него искоса, но промолчал. В этот момент рядом пробежала группа подростков, смеясь и толкаясь. Один из них едва не задел Мишу плечом. 
 — Извините! — крикнул один из ребят.
 — Да пошел ты на… — начал было Москва, но быстро осекся и осторожно глянул на реакцию Саши. Тот сделал вид, что ничего не услышал, но губы все же поджал в мимолетном расстройстве. Они наконец-то свернули к арке Генерального Штаба. Тише не стало, но зато ощущение ветра усилилось, так как там всегда было довольно ветренно из-за особенности архитектурной застройки. Вдоль стены одного из домов сидели или стояли художники, продавая свои картины. Они были столь различны по своему наполнению: акварели с мостами, ангелами, дождливым городом, солнечным городом. Изображали Ленинград таким разным, что невольно засматриваешься на это все. Поэтому Саша замедлился. 
 — Глянь, — сказал он, останавливаясь у одного из мольбертов. — Любопытная работа, художник явно тяготее к символизму, но не осознает этого. 
 — Это просто мост… в дождливую погоду, — сказал Миша, оглядывая пейзаж с полным скепсисом. 
 — М-м, в этом все равно угадывается настроение, — возразил Невский, слегка нахмурившись. Не хватало еще начать спорить. 
 — Ты просто умеешь усложнять простые вещи с умным лицом. 
 Александр на эти слова просто улыбнулся, будто только что попытался просвятить невежу. 
 — Это тоже талант, знаешь ли. Они решили более не задерживаться у самого начала улицы Герцена (с 1993 года Большая Морская) и просто пошли дальше. На углу, стояли временные палатки: небольшой тир, кольцеброс, автоматы с шариками, сладкая вата. Все это выглядело временным и чуть неуместным на фоне монументальных зданий со своей историей — как яркая клякса на идеальном полотне. Саша резко остановился. 
 — Нам сюда. 
 — Ты… серьезно сейчас? — Миша посмотрел на эти палатки так, будто его пригласили в цирк. — Это что, ярмарка тематическая опять у вас? 
 — Нет, скорее, просто небольшой атракцион для туристов. Современная форма городской игры, ненадолго возродили эту давнюю традицию. — Как чувствовал, что в твоем приглашении есть подвох! 
 Невский пропустил ворчание мимо ушей и шагнул ближе к тиру. За стеклом, среди плюшевых медведей и зайцев, сидела мягкая игрушка — серый котик с маленьким шарфиком, слегка косоглазый, но по-своему обаятельный. 
Саша остановился перед витриной и с капризным видом указал на этого самого кота. — Его хочу. — Кого? — Миша нахмурился. — Котика. 
 — … Какой еще котик? Александр едва было ни закатил глаза, но терпеливо объяснил. 
 — Вот этот, с шарфиком на шее. Московский посмотрел туда, куда указывал Ленинград, потом — на самого Сашу. 
— Ты издеваешься сегодня? — Нет. — Ты протащил меня через весь город ради… — он махнул рукой, пытаясь подобрать цензурной слово. У него не получилось, — …Ради плюшевой хуйни, которой у тебя дома итак много? — Это не «хуйня», — максимально спокойно сказал Романов, хотя такое сравнение очень сильно задело его. — Это игрушка. И она мне нужна! — Тебе сколько лет, Шур?
 — По человеческим меркам — двадцать два. 
 — А по мозгам?
 — Достаточно, чтобы отличать мимолетный каприз от необходимости. И не стыдиться при этом первого. Я… просто хочу, чтобы ты развеялся, ибо выглядишь очень напряженным и грубым!
 Московский смотрел на него несколько секунд, а потом беспомощно вздохнул. Что этот капризный мужчина с ним только делает? 
— Ладно, сколько стоит твой кот? — Три попадания в центр, — сообщил Саша, сдерживая победную улыбку и обращаясь теперь к работнику тира — Три копейки же? — Три выстрела? Всего? — Да, это всего лишь игра, — напомнил снисходительно Александр, расплачиваясь за двоих. 
— Это развод. — Это игра, Московский.

***

Парнишка за стойкой был молод, скучающе красив и явно не ожидал сегодня ничего сложнее пары промахов и вялых улыбок. Он принял монеты, выложил на стойку две винтовки и лениво кивнул на мишени. 
 — Три попадания в центр и приз ваш. Шура взял оружие осторожно, будто слегка опасался его, военное прошлое еще не отпускало, но осознание того, что винтовка игрушечная успокаивало. Он прижал приклад к плечу и выдохнул, прицеливаясь. Его движения были аккуратными, больше даже неуверенными. Хотя поза явно намекала, что стрелять сейчас будет не просто гражданский, слишком уж профессионально он держал оружие. Первый выстрел ушел чуть левее. Саша моргнул и с любопытством посмотрел на дырку сбоку от мишени, поразмыслив немного, он скорректировал положение и сделал второй выстрел. Итог — чуть выше. — Хм, — промычал Невский и негромко произнес. — Интересно. — Что именно? — спросил Московский, скрестив руки на груди. — Ощущение не совпадает с результатом. Я держу винтовку правильно, но она мажет. 
 — Дай сюда, — сухо сказал Москва. Он выхватил винтовку слишком резко, осмотрел, чуть покрутил в руках, прижал к плечу. Его же движения были иными: не острожными, а уверенными. Как будто он держал оружие в руках постоянно. Ну, как это «как будто». Он всегда держал его в руках или хранил при себе. Даже сейчас, под плотным форменным кителем покоился настоящий пистолет. Его тело явно действовало быстрее, чем он успевал подумать о том, что сделать. 
Выстрел. Мишень дрогнула, но вот резиновая пуля ушла в сторону. 
Миша нахмурился. 
— Ты что, издеваешься? Он сделал поправку и выстрелил снова — и снова мимо центра. 
— Вот это вот, — сказал он, глядя на винтовку с выражением глубокого презрения, — что за ебанина? Парень за стойкой пожал плечами. 
 — Ну… они все такие. Нужно привыкнуть, там всегда чуть уводит влево. — Чуть уводит, — повторил Московский. Голос стал слишком серьезным, неприятно давящим. — То есть я, точнее мой товарищ, платит деньги, чтобы мне дали кривое говно, и я еще должен под него подстраиваться? — Это же аттракцион, — уже неуверенно и боязливо сказал паренек, рассматривая форму на Мише. С таким спорить явно себе дороже. — Тут же не соревнования… — Говорю же, развод на бабки, — резко отрезал Михаил. Шура аккуратно положил свою руку на плечо Московского, чтобы успокоить немного. — Миша, это не имеет значения. Мне было приятно даже просто попробовать. Михаил Юрьевич посмотрел на Шуру. И именно это — спокойствие Саши, его готовность принять неудачу как допустимый исход — задело сильнее всего. Миша слишком хорошо знал Невского. Его «не получилось» означало «я неудачник», его спокойное выражение лица потом выливалось в переживания и чуть ли ни катастрофу. И этого Московский больше всего не любил, когда Шурочка расстраивался. Он молча положил винтовку на стол и начал расстегивать китель, обнажая не только идеально выгляженную рубашку и галстук, но и нагрудную кобуру, в которой так беззаботно покоился ПСМ (Пистолет самозарядный малоколиберный). Паренек за стойкой побледнел. — Вы… вы не можете.. — Я знаю, что «не могу», а что могу, — сказал Миша спокойно. — Ровно как и ты не можешь выдавать людям кривые винтовки, чтобы нажиться на них. Люди, неосознанно став свидетелями разворачивающейся сцены, смотрели на все и молчали, прекрасно понимая, что ничего не сделают высокопоставленному человеку, лишь себе же проблем наживут. Александр смотрел на пистолет и прекрасно понимал, что Московский перегибает палку из-за какой-то глупой игры. — Михаил Юрьевич, — произнес он негромко, — это выходит за рамки допустимого. — Допустимого для кого? — спросил Миша. — Для них? — он кивнул на юношу. — Или для тебя? Саша замер. — Ты хотел котика, — продолжил Москва уже тише. — Просто эту чертову игрушку. И тебе даже в голову не пришло, что ты можешь ее не получить не потому, что промахнулся, а потому что тебя изначально обманули. Он, сдерживаясь от желания окончательно психануть, навел пистолет на уцелевшую мишень — Моя же задача порадовать тебя, ты ведь этого хотел. Парень судорожно отошел в сторону и присел, на всякий случай, сдаваясь: — Три… три попадания в центр, п-правила вы знаете. Миша прищурил левый глаз и на мгновение задержал дыхание, делая три выстрела подряд без остановки. Фанера дрогнула, признавая поражение. Идеальное попадание. Тишина стала плотной и неловкой. Юноша медленно снял котика с полки и протянул Александру, а тот принял игрушку обеими руками. Она была мягкой, теплой от солнечного света, пахла пластиком и сахаром. Он провел пальцем по криво пришитому шарфику, даже не зная, как правильно отреагировать. —…Благодарю, — сказал Невский тихо. И на этот раз это было не просто слово благодарности. Это была хорошо скрываемая ото всех радость, что его маленькое желание исполнилось. И исполнил его Миша. Московский хладнокровно убрал пистолет в кобуру, закрыл ее и, как ни в чем ни бывало застегнул китель, поправляя его. — Пойдем.Они отошли от тира и солнце обожгло им щеки, возвращая в реальность после произошедшего.

***

Ленинграл жил своей обычной жизнью: кто-то смеялся, кто-то фотографировал мост, кто-то ел мороженое. Саша шел рядом, держа котика аккуратно, как хрупкую и важную драгоценность. — Это было… чрезмерно, — сказал он после паузы. — Знаю. — И все же… — Саша посмотрел на игрушку. — Спасибо. Миша тихо хмыкнул. — Не за что. Главное, что ты не будешь ныть мне под ухом, как сильно ее хотел и как сильно расстроен, что проиграл. Шура поджал губы и опустил голову, чтобы скрыть под ней смущение и неловкость. Это было настолько ожидаемо? И, возможно, впервые за долгое время не стал спорить, чтобы не испортить такой трепетный, по его мнению, момент. Они долго шли молча. Ленинград в самом разгаре лета шумел вокруг, но этот шум был мягким — лишь фон, который не требует острого внимания. Речные суда разрезали воду, кто-то смеялся на набережной, уличный музыкант выводил знакомую мелодию на скрипке. Саша шел чуть медленнее обычного, держа котика под мышкой. Время от времени он машинально поправлял шарфик — жест получался удивительно домашним и милым. Миша шел впереди. Его шаг оставался привычно уверенным, но внутреннее напряжение постепенно сходило на нет. В нем было редкое чувство завершенности — не победы, не торжества, а именно того, что вещь сделана правильно. Он не любил оставлять проблему там, где мог ее решить. И уж тем более — когда это касалось его Шурочки. — Ты понимаешь, — тихо сказал Александр, — что мне придется дать ему имя? — Твою ж…, — вздохнул Московский. — Только не это. — У вещей с историей не может не быть имени! — Назови «Трофей». — Это грубо. — Тогда «Победа». — Пафосно. Миша усмехнулся. — Ты невозможен. — И все же… Назову его… М-м, Мишенька! Московский ничего не сказал на это, лишь потер щеку ладонью, скрывая приступ смущения. «Идиот…». Они свернули с набережной в более тихий квартал. Здесь город становился камерным: узкие улицы, теплый свет в окнах, редкие прохожие. Невскому хотелось растянуть этот путь из-за ощущения, что день складывается как-никак прекрасно. Он редко стал позволять себе бессмысленные желания. Его мир был устроен так, что каждая вещь имела вес, историю, причину. Котик же был чистым импульсом — и потому казался особенно ценным. — Ты не обязан был… — начал он и остановился. Миша бросил на него взгляд. — Не начинай вот это вот свое, хорошо? Шура сконфеженно кивнул, он научился вовремя затыкать рот. — Тогда, — сказал он после паузы, — я настаиваю на чаепитии. И с чем-нибудь сладким. — Ты опять будешь печь? — из чистой вежливости спросил Москва, прекрасно зная, что когда Саша так говорит, значит действительно будет что-то печь. Выпечка у Невского — маленькое райское наслаждение для Московского. Он этого не показывает, но каждый раз наслаждается ей, даже если она приторно сладкая, потому что потом очень приятно ловить Шуру в объятия и оставлять легкие поцелуи на его лице, незаметно подталкивая в сторону спальни. Такой… маленький культурный ритуал перед тем, как от бледной кожи Саши не останется ни следа на следующий день.

***

Дом Александра встретил их тишиной и мягким светом. Высокие потолки, толстые стены, книги, расставленные так, будто каждая знала свое место. Пианино стояло у окна, повернутое к свету. Да, Невский снова начал играть спустя многие года затишья. Саша небрежно бросил пиджак на комод в коридоре, стянул туфли и скрылся быстро на кухне, чтобы поставить на плиту чайник. Котика он держал до последнего, словно боялся, что тот исчезнет, если выпустить из рук. — Вот, — сказал он наконец, подойдя к пианино и поставив игрушку на край, аккуратно поворачивая ее лицом к комнате. Серый котик в шарфике оказался неожиданно уместным — как маленькая деталь в идеальной композиции, которая вдруг делает ее живой. Саша отступил на шаг, оценивая. — Прекрасно, — произнес он шепотом чисто для себя.Миша стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел не столько на котика, сколько на Шуру — на то, как тот серьезно пристраивает игрушку на свое новое законное место. Ради этого мгновения — тихой, едва заметной радости, которую нельзя измерить ничем полезным — можно потерпеть все капризы и сомнения Ленинграда. — Ты как ребенок, — сказал он без насмешки. — Возможно, — ответил Ленинград. — Но это не худшее мое качество. Чайник пронзительно засвистел, что означало одно — пора налить крепкого и горького чаю желанному гостю. Чуть погодя, Александр занялся тестом — замешивая его на глаз и по своему вкусу, ведь его рецепт булочек был отточен за эти десятилетия до идеала, а рецепт был нагло украден у милой соседки Галины Владимировны, что была в хороших отношениях с Сашей и частенько заглядывала к нему в гости, чтобы обмениваться кулинарными секретиками. Миша сел за стол и впервые за день позволил себе ослабить галстук и засучить рукава рубашки. Из-за этого его образ быстро стал более комфортным и даже домашним. — Знаешь, — сказал Московский вдруг, — ты слишком легко принимаешь все «как есть». Саша не обернулся. — Я выбираю, где и как тратить силы. — Вот и я выбираю, — тихо буркнул Миша. — Иногда за тебя. Шура замер на мгновение, затем едва заметно кивнул. Все оставшееся время они провели в молчании, слушая радио, которое включил Москва, чтобы узнать актуальные новости, а Ленинград продолжил возиться с выпечкой, дабы потом хорошенько откормить своего… товарища. Через часик-другой, булочки получились мягкими и почти воздушными. Черный чай был крепким, сладость — простой и ненавязчивой. Но вот Невский все продолжал хлопотать по кухне так, будто ничего не произошло. Он двигался между столом и плитой с привычной сосредоточенностью: аккуратно раскладывал булочки на тарелке, поправлял полотенце, словно каждая мелочь все еще требовала идеального порядка. В этом было что-то упрямо-спокойное. Миша же сидел за столом и смотрел. Смотрел, как Невский наклоняется к плите, как рука машинально убирает выбившуюся прядь волос, как он проходит мимо, не глядя, уже привычно зная, где стоит стул, где край столешницы. Все это — слишком близкое, слишком домашнее — вдруг стало невыносимым. Когда Шура снова прошел рядом, Миша просто не выдержал. Рука легла на талию резко и по-хозяйски, перехватывая и останавливая эти суетливые движения. Саша не успел даже удивиться — его развернули и притянули к себе так, что он был вынужден наклониться, уперевшись ладонью в край стола. — Миша… — выдохнул он, больше от неожиданности, чем от протеста. Но возражать было уже некому. Миша поднялся со стула, не отпуская. Притянул ближе, так, что между ними не осталось воздуха, и наклонился, перехватывая дыхание поцелуем — настойчивым, теплым, не спрашивающим разрешения. В нем не было спешки, но была такая редкая и ценная для Ленинграда нежность. Саша замер на секунду, а потом позволил себе податься навстречу. Его пальцы сжались на краю стола, затем — на ткани чужого рукава. Миша отстранился всего на миг, чтобы выправить его рубашку из брюк — жест вышел почти заботливым — и тут же скользнул руками под ткань, прижимая еще ближе. Но так, чтобы стало ясно: его теперь точно не отпустят. — Хватит мельтишить, — сказал он тихо, почти в ухо. — Лучше побудь со мной, пока я не уехал. Шура не ответил. Только выдохнул — и сделал шаг назад, ведомый. Потом еще один. Кухня осталась позади: запах чая, тепло, котик на пианино — все это словно мягко отступало, растворяясь под очередным поцелуем. Рука Миши по-прежнему лежала на его талии, направляя и удерживая, не давая снова сбежать. Дверь спальни осталась приоткрытой. Город за окном шумел, как и прежде. А внутри советской квартиры котик наблюдал с пианино чуть косо, но с таким видом, будто всегда здесь стоял.