Правильное место

      — Это тебе за Одасаку, чёртов уёбок!       Дазай стоит лицом к камере видеонаблюдения и кричит, что есть силы. От негодования венка, проходившая через весь лоб, взбухла. В полутьме коридора краснота глаз и маленькая капля пота, катящаяся от виска, не видны. Далёкое от совершенства качество их охранной системы скрывает часть истеричной агонии, в которой сейчас заходится самый молодой член Исполнительного комитета Портовой мафии. Дазая видно, потому что разворотить системы резервного питания сложнее, чем просто рубануть часть света в башне. И, к тому же, у этого всего представления есть конкретный адресат, который должен раз и навсегда уяснить, что к Дазаю больше прикасаться не стоит. Не стоит искать, отправлять за ним ни парламентёров, ни убийц.       Иначе он вернётся, но уже не ограничится убийством двух десятков «шестёрок» и лёгким пожаром на верхних этажах, он придёт в паре с некоторым количеством тротила и разнесёт башню в пыль. Зная самые уязвимые части несущих конструкций, особо много и не потребуется. Разрушить межэтажные перекрытия, снести парочку стен, ах да, и про колонны не забыть! Штаб-квартира сложится как карточный домик, стоит Дазаю только захотеть. А уж если похимичить со взрывчаткой, зрелищность вырастет в разы!       В его пальцах щёлкает «Зиппо», и родившийся огонёк тут же улетает за спину, образуя море света. Задев какую-то чёрную тряпку, висевшую на объёмной ручке огромных дверей, пламя мгновенно охватывает треть коридора. Эта тряпка — не что иное, как плащ, когда-то подаренный Дазаю в качестве тёмного вступительного клейма. А стоит он, кстати, перед кабинетом Огая Мори — самого влиятельного человека на западном берегу Токийского залива и, по совместительству, своего наставника. Даже в тридцати километрах, в Токио, столице страны, не найдётся человека, который смог бы потягаться с ним в могуществе.       Около лифта лежат бездыханные тела из свиты его личной охраны, та же картина разворачивается на блокпосту у входа в серверные. Большая часть дежурившей сегодня охраны мертва или серьёзно покалечена. Никто не может остановить безжалостную месть от Демонического принца Порта, когда он считает, что вершит правосудие за одного из самых дорогих людей.       Дазаю бы вспомнить, что таких людей в его жизни двое. Остановиться, дождаться его. Но он не может мыслить трезво. В остекленевших глазах отражаются языки пламени, пожирающие дорогие стены адского поднебесья.       Логика сгинула в тот момент, когда Ода перестал дышать на забинтованных руках, когда он закрыл свои глаза навсегда, а его сердце пробило последний удар. Сейчас весь Осаму — это чёрная, пылающая ненависть, направленная на одного единственного человека. Он как извергающийся вулкан. Его невозможно ни потушить, ни замедлить. Лучшее, что можно предпринять — это эвакуироваться на достаточное расстояние.       Ода Сакуноске умер, оставив Дазаю предписания на дальнейшую жизнь. «Если не видишь смысла ни в чём, хотя бы спасай людей, сделай шаг в сторону света», что-то такое он сказал. У Дазая под черепушкой мысли носятся с такой скоростью, что вспомнить точную формулировку означает потерять драгоценные силы. Что значит «перейти на светлую сторону»? Дазай там никогда не был и вроде как не планировал пробовать. Порт был его Домом, да, херовым и тёмным. Да, у Осаму не всегда были развязаны руки, и да, иногда ему приходилось выполнять приказы, с которыми он был абсолютно не согласен. Но Мафия была всяко лучше, чем место, в котором он находился до четырнадцати лет. Между «Родительским домом» и Портом он без колебания выберет Порт.       Накахару отослали полторы недели назад на около-шпионскую миссию. Дазай в принципе не особо выяснял, потому что за неделю до отъезда Чуи они крупно поссорились, да так, что Осаму дома не появлялся, а на работе игнорировал. А что Чуя? Чуя — горделивый сукин сын, который твёрдо решил не делать первый шаг к примирению. Скандал, в общем-то, вылез на ровном месте. Бытовуха зацепилась за маленькую старую обиду, и вот уже Накахара бил тарелки, самозабвенно швыряя их в стену аккурат рядом с головой Дазая. Горячные восемнадцать. Они громко ссорились и страстно мирились. Все, кто знают, что они спят, наверное, так и представляют их будни.       Впервые они переспали на шестой месяц знакомства. Было ахуеть как по-новаторски. Таких эмоций Осаму не испытывал ни с кем и никогда. Их конфетно-букетный тоже прошёл не как у нормальных людей, валентинки из человеческих сердец, смазанный секс в полуразрушенном ангаре среди трупов, который им нужно было уложить в одиннадцать минут, пока на место едет группа зачистки. Сомнительные практики с ножами. Дазая как-то даже привязали к стулу посреди их кабинета в штабе. «Потому что допизделся!», — прямая выдержка со слов Чуи.       Они никак не обозначали свои отношения, называли себя просто «напарниками», а в более узких кругах «партнёрами». Мори знал, Коё-сан знала. Хироцу-сан тоже. Именно многоуважаемый Рьюро как-то заметил их целующимися в подвалах мафии. Его не увидели, но Дазай понял, что их с Чуей маленький секрет теперь достояние ещё одного человека, только по изменившемуся взгляду старика. Он стал смотреть на них двоих с тёплой усмешкой и каким-то совсем лёгким сочувствием на дне глаз. Дазаю особо не было до этого дела. Ну, знают и знают. Хироцу под конец жизни, кажется, ударился в Буддизм, потому что Дазай не знал, как по-другому объяснить его таким всепринимающим и спокойным. Озаки слишком любит Чую, чтобы хоть как-то его упрекать за любовь к мужчинам. А Огай и сам фигурирует в странненькой, мутной истории с одним из своих прежних телохранителей. Да, это было давно, но как-нибудь Дазаю станет достаточно скучно, и он пойдёт ворошить этот муравейник.       Все, кто были заинтересованы в продуктивной работе «Двойного Чёрного» знали, что они спят и живут вместе. Дазай, наконец, нашёл что-то для себя. Устойчивый источник эмоций. Для его отшибленной головы, нуждающейся в вечной встряске, союз с Чуей стал лучшим из всего, что с ним случалось за жизнь. Он не говорил этого вслух, но гениальными мозгами понимал — он крепко влюблён. И это на самом деле такая глупость.

***

      Дазай выгребает из глубины шкафа спортивную сумку, как будто бы созданную специально, чтобы накидать в неё предметы первой необходимости и дать дёру. Рубашка, брюки, футболка, свитер, который Чуя таскает чаще, чем он, несколько упаковок свежих эластичных бинтов.       Мысли в черепной коробкой носятся со скоростью света, Осаму тормозит у тумбочки со своей стороны кровати, и маленькая серебряная ручка будто вводит его в транс. Он просто пялится на маленький блик и не может сдвинуть себя с места. События полуторачасовой давности застилают глаза вновь, настолько реальные, что Осаму вновь может чувствовать вес тела Оды на своих руках. Взгляд с тумбочки плавно перекатывается на собственные трясущиеся руки. Они всё ещё в крови. Алые капли смазались кое-где, часть впиталась в бинты на запястьях. Вот оно — наглядное подтверждение жестокости и абсолютной безразличности к судьбам собственных подчинённых от его наставника.       Дазай так зол на Огая. Он хочет проломить ему череп чем-нибудь тяжёлым. Или запытать до смерти: срезать его же скальпелями пласты кожи, подрезать все сухожилия, чтобы он не смог ни сбежать, ни в принципе пошевелить пальцами. Ох, как же Дазай хочет сделать ему больно! Очень жаль, что у Босса мафии нет привязанностей, Осаму конечно соврёт, если скажет, что «око за око» его бы устроило. Что на одном человеке всё закончилось бы. Если бы у Мори была семья, Дазай бы уже стоял на пороге их квартиры или дома. Ему, в общем-то, было бы без разницы, куда тащиться, чтобы отомстить за Сакуноске.       Отмирает Дазай так же внезапно и всё-таки падает на колени перед треклятым ящиком, судорожно начиная в нём копаться. На самом дне он находит тканевый мешочек с замком, который на самом деле являлся женской косметичкой. Потрёпанная, с потёртостями на боках, но достаточно ценная для его хозяина. Осаму водружает её наверх тумбочки, не открывая, продолжает рыться в ящике. В нижнем отсеке находится плотный рулончик скрученных стодолларовых купюр и два точно таких же с йенами. Они без особых церемоний летят в сумку.       В комнате настолько тихо, что Дазай может слышать собственное гулко бьющееся сердце. Он смотрит на косметичку и думает-думает-думает. Нужна ли она ему? Молния вжикает, и вот Осаму уже пялится на несколько пакетиков таблеток. Какие-то выглядят узнаваемо — вполне законное, хоть и сильное обезболивающее. Но стоит отодвинуть верхний слой чуть в бок, появляются компания цветастых, обещающих полное отключение от реальности, кругляшей. Ещё ниже — пакетик белого порошка.       Вдох — выдох. Косметичка тоже летит в сумку. Он говорит себе: «Там обезболивающее». Настолько неубедительно, что почти жалко.       Какая-то мелочевка, найденная по дороге до кухни, отправляется в боковой карман. Бутылка Чиваса — последнее, что он кладёт, прежде чем застегнуть и выставить сумку к порогу. Сборы заняли от силы десять минут, но квартира выглядит так, будто по ней пронёсся буйный ураган. Он собран, но остался последний штрих. Его новая цель находится в домашнем кабинете. С пижонского деревянного стеллажа, на котором, по большей части, ютятся Чуины книжонки про камни и драгоценные металлы, Дазай забирает любимый нож Накахары. В ножнах, с элегантной рукоятью из красного дерева и гравировкой инициалов. Дазай берёт, почти не задумываясь, и прячет в носок. Взять ли ему пистолет? За поясом у него и так всегда припрятан глок, но про запас будет не лишним.       Стоя на пороге их с Чуей квартиры, его не успевает настигнуть чувство неправильности. А тогда вообще-то стоило задуматься о последствиях.

***

      Он сделал это — сжёг кабинет Огая. Сбежал из башни, прихватив пару папок из своего стола, из архива и малюсенькую флэшку из серверной. Для подстраховки.       Свежий ночной воздух вычищает мозги до сияющего блеска, но этой кристальной чистоты хватает от силы минут на двадцать. Сумка давит на плечо, затянутое в простенькую серую куртку, а Дазай с зажжённой сигаретой в зубах тащится через маленькие улочки и иногда оглядывается за спину, чтобы впитать образ горящего здания штаб-квартиры мафии. Клубы едкого, чёрного дыма тянутся ещё на несколько километров вверх. В нескольких кварталах от него слышатся завывания сирен пожарных машин, скорых и полиции. Беглецу нет до них дела, спускаясь из башни, он будто начал спускаться на дно. Он спустится и собирается сгинуть в темноте ночи.       Осаму ожидал облегчения после своей маленькой мести, но оно всё никак не наступало и не наступало. Может, он мало сделал? Может, правда нужно поискать способ убить Огая? Или хотя бы найти какого-то дорогого ему человека. Дазай не знает. Его уже начинает подташнивать. Последние сутки были до отвратительного утомительны.       Единственное, что может делать беглый преступник, предавший организацию — это залечь на дно. Это всё, что ему доступно. По-хорошему бы, съездить, поворошить связи на стороне. Раздобыть денег. Может, найти протекцию в лице оппонентов Мори. Наведаться на свалку, пока туда не вломились его люди, вытащить из тайника парочку паспортов. А потом дать дёру из страны. Но мысли текут так медленно, будто в черепной коробке не мозг, а кисель. По этой вязкой жидкости на месте мыслей только уродливые палочники скользят, нисколько не помогая спасению. Адреналин спал, небоскрёбы далеко позади, а предатель всё бредёт и бредёт по городу.       Вокруг темно. Четырех-пятиэтажные домики прошлого и позапрошлого века застройки не пестрят особым обилием вывесок. Дазай любит такую архитектуру. Как-то, по необходимости выяснить обстоятельства дела, его занесло в монастырь века десятого постройки. Такой ужасно ветхий, что уже ни одна реконструкция ему не помогла бы. Добыв всю информацию, которая была ему нужна, он не торопился уходить. Он просто сел под отцветшей сакурой и зачарованно пялился на очень характерный элемент его родной культуры. Карахафу — эти волнистые крыши были одним из любимых элементов Дазая в буддийских храмах и синтоистских святилищах. Ему было плевать, на чьей территории он находится: переступая порог любого святого комплекса, он становился несвойственно тихим и почтительным. Будь он хоть трижды атеистом, запахи масел, старого дерева, горящих благовоний вводили его в транс. Иногда, когда было совсем плохо, он сбегал на окраину Йокогамы в сад Санкейэн. Заросли, тишина и несколько классических японских построек. То, что иногда нужно его воспалённому мозгу.       Единственное, что он старается держать в голове, всё дальше отходя от центра города: как можно быстрее покинуть этот плотно застроенный муравейник, не выходить на основные, хорошо освещённые улицы, не попадаться под камеры. Список диктует ему просыпающаяся рациональная часть, которая ой как не хочет попасться в руки разгневанного Огая. Но Дазай не слушает её, бредёт по наитию, а потом просто угоняет старенький автомобиль из какой-то подворотни.       Рядом с тем местом, где стояла машина, находился чёрный вход в здание. Запах, пробивавшийся из-за двери, был просто чудесен. Он будто немного отрезвил, похлопал по гладким щекам, давая мозгу мимолётную приятную стимуляцию. Выпечка, хлеба, ароматы гретого масла, возможно молока и тёплых сливок. Кондитерская или пекарня на европейский лад — думается Дазаю. Может, и маленькая гостиница. Если их работа в разгаре, значит, на дворе уже полшестого утра? Осаму не знает, во сколько кухня должна заработать, чтобы накормить туристов завтраком.       Мимолётное расслабление от сладкого запаха исчезает так же быстро, как и появилось. Это как после бессонной ночи, когда делаешь первый глоток кофе, и пока горечь напитка ещё не успела слететь с губ вниз по пищеводу — ты чувствуешь невероятный прилив сил. Но стоит послевкусию растравиться на языке, тебя обратно размазывает сонливость и непомерная усталость. Только вот у Осаму был исключительно запах, который он не может забрать с собой, выезжая на федеральную трассу.       Он движется на северо-запад, вглубь страны, в глаза ему светят малочисленные фары встречных машин. Дазай не смотрит на себя в зеркало заднего вида, потому что прекрасно представляет, что может там увидеть. Бледный, с кругами и проступающими синеватыми венками под глазами. Ему бы спрятаться и отоспаться, подумать, что делать дальше. Напрячь память, чтобы выудить вполне себе неприметный отель, не сложно. У него, в отличие от большинства Исполнителей и начальников отделов, не было конспиративных квартир. Он не считал их реально полезными, потому что слушки про их наличия всё равно медленно, но верно растекались в узких кругах. Сбеги, например, Акутагава, его нашли бы меньше чем за сутки, ей-богу. А вот отелей пруд пруди, из них и бежать попроще будет. Меньше хлопот.       Минут сорок езды, и Дазай тормозит в небольшом городишке, бросает машину на ближайшей парковке супермаркета. Он бывал здесь полгода назад, и тогда райончик показался вполне тихим. Он запомнил пару магазинов, чуть ли не меньше собачей будки, в которых не водилось ни камер, ни охраны. С голоду не помрёт, главное, чтобы не нашли.       Покупка пары сэндвичей, бутыли воды проходит всё в том же тумане, который всё не хочет его отпускать. Он будто обмотан пластиковой плёнкой в несколько слоёв. Она замыливает взгляд, притупляет слух, руки с ногами шевелятся только через усилия.       Время течёт где-то рядом с беглецом, не задевая его. Дазай начинает приходить в себя, только когда яркие, острые лучи взошедшего солнца принимаются скрестись по его лицу и отвратно бить в глаза. Будто большая невидимая рука начинает сматывать с него целлофан. Он на полу, в углу небольшого потрёпанного гостиничного номера. Забился так плотно к стенам, будто пытался слиться с ними. Под потолком даже банально нет люстры. Если здесь что-нибудь ещё пикало или клацало, Осаму начал бы сходить с ума.       Он не в тишине, в двух комнатах от него, через три стены, воет пылесос, из коридора доносятся лёгкие шаги, но Дазай слышит всё это как из-под плотного купола. Он не возьмётся утверждать, что продремал хотя бы минут пять в остатке ночи. В голове пронзительно звенит, и видит Бог, этот звон намного лучше, чем мигрени, от которых он периодически страдает.       Визуальный осмотр ничего особо интересного не дал. Он в номере три на четыре метра откровенно херовенького отеля. В его распоряжении полуторка с одной мятой подушкой, тумбочка, чьё равновесие держится на подпирающей бумажке, сложенной раза в четыре. Почему он сидит на полу, а его сумка вольготно расположилась на краю кровати, ему неизвестно. Он не собирается вставать, ему холодно, пальцы наверняка ледяные, но грязный пол сейчас кажется самым защищённым местом в мире.       Сколько он ещё сидит обездвиженной, фаянсовой статуей сказать трудно, но когда Дазай, наконец, поднимается на занемевшие ноги, солнце проходит зенит. На улице отвратительно светло, Осаму яро задёргивает грязно-синие шторы. Пыль поднимается в воздух, дышать становится ещё сложнее.       Мысли и события минувшей ночи начинают заполнять сознания, и вот теперь его мозг ощущается не как кисель, а как ебучая кислота.       Ода… Одасаку мёртв.       Осознание всей полноты этой мысли выбивает почву из-под ног. Горло сдавливает болезненный спазм. Он не может сделать вдох, всё тело простреливает, лёгкие горят как от марафонского бега. Мысли мечутся под черепной коробкой.       «Мёртв-мёртв-мёртв», — стучит набатом в висках.       — Нет! — отчаянным, громким блеянием расходится по номеру. Дазай падает на колени посреди комнаты.       С десяти лет он почти не плакал, не было такого события в его жизни, чтобы хотя бы одна солёная капля скатилась по щеке. В широких мафиозных кругах он известен как безумец, у которого из настоящего только ледовитая жестокость в глазах. Такой весь непробиваемый на публике, в более узких кругах мог оттаять. Но даже когда Чуя валялся на больничной койке после «Порчи», Дазай был уверен, что он очнётся. Для Осаму не существовало другого итога, потому что его напарник и правда ощущался бессмертным. Образ Чуи в голове мимолётен, за него невозможно зацепиться, чтобы не пойти ко дну. Дазай слишком поглощён своим горем, чтобы думать о чём-либо кроме окровавленного тела, которое он, в полном оцепенении, прижимал к себе даже не сутки назад.       Из Оды выходила жизнь, а свои последние мгновения он потратил для дурацкого напутствия. Он мог сказать что угодно, но выбрал вот эту чушь про будущее и место в мире для Дазая. Ну не идиот ли?       Как же он сказал?       «Если нет разницы — будь на светлой стороне», — нет, это же было не так. Не та формулировка, будто в один момент гениальные мозги демонического принца перестали быть способны воспроизвести пару фраз.       Дазай впивается в свои волосы и тянет что есть мочи наверх. Он должен, обязан вспомнить. Последние слова своего дорогого друга. Он же ещё просил спасать людей. Дазай начинает истерично хихикать. Какое ему вообще дело до людей? Между спасением и жестокой расправой он всегда выбирал последнее. Сколько бы Ода его ни слушал, кажется, так и не понял, что для Осаму концепция всепрощающего самаритянина так же далека, как для него самого кайф от пыток. Потому что пытки приносили эмоции, а спасение идиотов — нет. Не было ничего интереснее, чем лицо, с которого на пороге смерти слетают все социально приемлемые образы. Когда человек знает, что следующей минуты уже может не наступить, он готов отдать всё что угодно за ещё один завтрак, прогулку в парке, разговор с любимой бабулей. Люди в его руках, наконец, откровенно озвучивали причины, по которым им должны были сохранить жизнь. И иногда, только когда все звёзды сходились в правильном направлении, а у Дазая было чересчур миролюбивое настроение, пленники выживали. Наследник Порта с окровавленными руками дарил глупым, невежественным людям второй день рождение.       Взгляд бесцельно скачет по комнате, даже не обрабатывая, что конкретно цепляет. Всё сливается в тусклые цветные пятна, но шестое чувство упорно уговаривает его глянуть выше. Точно! Бутылка, забранная из домашнего бара! На негнущихся ногах Дазай подходит к низенькой кровати. Молния сумки вжикает намного громче и отвратнее, чем она делала прежде. У него всё-таки начинает болеть голова? Если нет, то это только вопрос времени.       Первый глоток омывает полость рта. Дазаю даже кажется, что он сейчас неминуемо подавится, и лучше сразу насмерть. Тепло разливается в животе, но не приносит облегчение. Если он вылакает всю бутылку за один присест, то точно сведёт счёты с жизнью. Туман в голове не заставляет себя ждать. Сколько он не ел? День? Два? Он может сказать точно, что нормальную еду он не видел со времён отъезда Чуи на задание.       Желудок сводит болезненным спазмом. Мори даже как-то хотел его нормально обследовать, потому что боли становились хроническими, но Дазай брыкался и шипел как невоспитанный уличный кот, и Огай на время отложил свою медицинскую заботу. Да, три глубоких глотка, и мысль становится жиже. Ему не легче, он не перестаёт себя отчаянно ненавидеть, но теперь он пьян. Это, в принципе, все изменения.       Одасаку тянулся к свету и пытался утащить Дазая за собой. Тянулся, потому что считал это правильным и пытался объяснить своё мировоззрение тому, кому оно совсем не подходило. Однако, Дазай всегда ненавидел вести себя правильно. Для него устои общества противоречивы, и следовать им такая же глупость, как… как. Никакая абсурдная фразочка не сможет передать всего отвращения, которое он испытывает к большинству людей. Он предпочитал идти своим путём, игнорируя ожидания окружающих. Для такого, как он, мафия была подходящим местом. Мир слишком сложен, чтобы загонять его в рамки условностей, поэтому Огаю не стоило приносить в жертву его близкого друга, тогда бы он не ушёл.       Одасаку — отчаянный идеалист, который умер, по сути, из-за собственной упёртости. После такой мысли Дазай хмыкает и растекается на изношенном ковролине. Ему всё ещё ужасно холодно, но чем больше участков тела соприкасается с полом, тем больше он заземляется.       Каждый раз, когда Одасаку пытался направить его, Дазай правда слушал, а потом долго-долго думал, но всегда лишь больше не понимал: как, увидев столько, Сакуноске смог сохранить в себе такие сложные к исполнению принципы? Оду он слушал, в отличие от наставления Мори-сана. Он определил Огая «нудным стариканом» ещё в пятнадцать. В шестнадцать перестал принимать его слова к сведению, в восемнадцать мог просто встать и уйти, не дослушав. Ахуеть как небезопасно для любого члена Мафии. Но Дазаю было можно. Ему прощалось абсолютно всё. Так вот, когда маленькому наследнику всё же приходилось слушать нравоучения, в конце концов, он погружался в свои собственные мысли, находя утешение в том, что никто не может заставить его изменить свою сущность.       Одасаку тоже ничего не изменил в его отношении к миру. Он только рассказал свою точку зрения, был живым примером того, что может быть как-то ещё. По-другому, не так, как было принято в тех кругах, где вращался Дазай. Не убивать людей — великая глупость, но Ода был верен своему слову долгое время.       Сакуноске вселял в него желание жить, но делал это с переменным успехом. Вечера в «Люпине» приносили разнообразие, заставляли пытливый ум подстраиваться под новые, чуждые прежде теории. Но всё это было такое… спокойное, что ли? Иногда слишком спокойное. Они пили, много говорили, Дазай мог спокойно дурачиться, сколько ему влезет. Потому что Ода почти не реагировал, не считал, что поведение самого молодого Исполнителя заслуживает какого-то особого внимания. Он знал, что стоило появиться работе — Дазай менялся по щелчку пальцев.       Они часто часами ждали Анго, который был сильно занят особыми делами. От Сакагучи время от времени прилетала одна-две эсемески, мол: извините, не явлюсь, переговоры и бумажки мне интереснее, чем парочка из малолетнего алкоголика и мужчины со странным моральным кодексом. Подобным образом сообщения озвучивал Дазай, на самом деле Анго писал кратко и по смыслу.       Единственное, чем Одасаку мог задеть — это снисходительная мягкость. Дазай Осаму, прозванный Демоническим принцем, видел уже слишком много, чтобы обращаться с ним как с ребёнком.       У Дазая бывали плохие дни, которые приходили как чёрные бродячие кошки. Своевольно, незаметно и скребли по душе так же безжалостно, как домашние коты, точащие когти об дорогущую отделку нового дивана. Причины разные, и ему хватает ума это понимать. Чаще всего в недееспособное состояние его вгоняет оголодавшая «Исповедь». Не видевшая применения дольше пары недель, она становится огромной проблемой. Дазай объяснил себе её природу через основы физических законов. «Энергия никуда не исчезает и не возникает из ничего; она только переходит от одного тела к другому или превращается из одного вида в другой», — гласит закон сохранения энергии. Но наличие логического понимания проблемы никак не помогает улучшению настроения. Дар хочет что-то поглощать, и чем мощнее способность — тем лучше. Комично, конечно, что большую «питательность» она разглядела в деактивации «Порчи».       Ох, если бы только «Исповедь» его беспокоила. Многие часы еженедельно подрастающий наследник мафии тратил на бесплодные размышления. О себе, о своём месте в этом мире. Он не понимает сам себя, до конца не может осознать все механизмы внутри своей головы. Каждый день он пытается поймать причины выброса тех или иных гормонов. Он думает, путается, злится, а потом ложится и не может пошевелиться сутками. Сбегает и опять начинает думать. Он не сдвинулся ни на шаг в поисках фундаментальных ответов.       Зачем ему жить?       Самым приемлемым ответом он счёл для себя учения гедонизма. Удовольствие. Зачем ещё жить? Дазай отлично помнит, как в четырнадцать лет попал под опеку Мори. Помнит, как невыносимо было каждый день открывать глаза. Помнил, как ночью, лёжа на подушке, грезил скорой смертью. Как смешивал сильные лекарства в надежде заполучить остановку сердца. Помнит, как Огай его неизменно откачивал. А ещё помнит, когда первый раз ему стало интересно прожить ещё хотя бы один день. Когда в Сурибачи в него влетела рыжая бестия. Увидев впервые Чую, у него внутри что-то дрогнуло, а когда они закончили первое дело, и Дазай его завербовал, в грудине отщёлкнуло, и начался великий хаос. В шестнадцать лет, мрачный принц Порта познал на себе выработку дофамина, окситоцина, эндорфина и адреналина в неслыханных объёмах. Это было волнующе. Ладно, он занижает собственные ощущения. Это был взрыв. Он смотрел на своего новоиспечённого напарника и впервые за весь осознанный срок хотел жить. Вот это было его удовольствие. Он питался Чуей, его реакциями. Их споры до искр из глаз, прения, гавканья обжигали изнутри. Дазай превратился в наркомана, который всё никак не мог насытиться.       Но Чуя, к сожалению, не был всемогущим. Иногда он не способен полностью понять и вынести Дазая в силу возраста. Недостатка опыта. И Чуя совсем не терпеливый. Да, Накахара всегда был способен отследить закономерности, но когда у него в голове что-то не сходится, он начинает злиться. Потому что он сам такой — вспыльчивый, яркий. Наверное, именно этим он Дазая и зацепил. Чуя может быть раздражён из-за работы и ненароком задеть потухшего Дазая грубым словом. И тогда Осаму сбегал к Оде с Анго в «Люпин», сидел и плакался о несправедливости жизни. Жаловался, что именно Чуя достался ему в напарники, что Мори — слепой диктатор, который не справляется со старческим маразмом, если подумывает повысить Чую до Исполнителя. Рассказывает, как Чуя бывает невыносим. А Одасаку всё знал. Всё понимал. И только слушал, слушал и слушал.       Порой Дазай лежал днями в постели, а когда взгляд Чуи становился действительно жалостливым, сбегал в своё маленькое укрытие на свалке. Кровать в контейнере не в пример хуже той, что была у Чуи дома. Назвать эту ветхую раскладушку кроватью уже комплимент на миллион. И, вроде как, правильнее было бы сказать «у них с Чуей дома», потому что после первого секса Осаму начал появляться там чаще. К семнадцати годам в каждом углу квартиры можно было найти доказательства проживания сразу двух людей. А в одну, очень светлую от полной луны, ночь, лёжа в постели лицом к лицу, Чуя опустил руку на его щеку и высказал свою невероятно тупую идею.       — Оставайся.       — Я и так у тебя уже несколько дней сижу, — Дазай правда сначала не понял, что ему предложили.       — Я имею в виду, — начинает мяться Чуя. — Ты и так проводишь большую часть времени в офисе, и если не спишь в кабинете, то тащишься со мной. И ключи у тебя есть. Так что, вместо того, чтобы ломать позвоночник на том убогом диване, можешь приезжать сюда.       Вроде всё то, что сказал Чуя, и так было очевидно, но озвучив это вслух… Осаму на периферии знал, что всегда может сюда явиться без приглашения, даже если хозяина не будет дома, съесть что-нибудь из холодильника, припрятать для них новую бутылку виски. Или, если чего-то хотел от Чуи, мог потратиться на хорошее вино. На полочке в ванной всегда лежали чистые бинты, заживляющие мази, обезболивающие и баночка трёх процентной перекиси водорода.       — Спасибо за предложение, — тихо благодарит Дазай и тянется за поверхностным поцелуем. Ему сейчас больше интересны мягко горящие глаза Чуи. Он смотрит и не понимает, почему именно эти полтора метра агрессии в шляпке вызывают в нем столько эмоций. Его хочется целовать ещё и ещё. Пока губы не сотрутся в кровь.       Вспоминая о Чуе, болезненно прорезает по всему телу. Он же… он, наверное, ещё не в курсе. Господи, а Дазай же бросил его! Осознание обрушивается лавиной и прижимает Осаму к полу. В голове образуется ледяной вакуум.       В какой же он будет ярости! Будь Дазай на его месте, выследил бы и допросил, приставив пистолет к виску. Но он не Чуя. Чуя бы накинулся на него с кулаками.       Будет ли Чуя его искать? Дазай не знает. Есть ли шанс, что чувство долга перед организацией перевесит, и он подчинится приказу Огая? Мори же по-любому ему запретит искать Дазая. Расскажет про украденные данные, про пожар. Наплетёт чуши о том, что Дазаем займутся люди без «конфликта интересов».       Он так давно не видел его. Не чувствовал на себе мягкого утреннего взгляда. У Осаму натуральная ломка без очередной еженедельной ссоры по пустяку, с битьем тарелок и криков на половину жилого комплекса. В ту неделю перед началом ситуации с «Мимиком» Дазай ходил как нахохлившийся стервятник. Искал, кого бы клюнуть. Потому что они поссорились чуть серьёзней обычного и решили поигнорировать друг друга. Внезапно вспомнив, что могут быть отвратительно упёртыми. Мало того, что после ссоры они не делали шагов к примирению, так Чую же ещё и на миссию отправили. То есть, теперь он даже на глазах не мелькал. Если бы Осаму застал своего напарника в стенах штаб-квартиры и что-нибудь вякнул, они бы зацепились языками, погорланили бы, подрались, а потом помирились. «Мириться» всегда было желательно за затворёнными дверьми кабинета, а в идеале ещё и закрывшись на замок. Но Чуя был на другом конце Японии, а может и вообще во Вьетнаме, в который Мори активно запустил свои ручонки. В кругах исполкома желание поработать с социалистами было воспринято неоднозначно до первой большой сделки. Общий бюджет мафии пополнился на полтора миллиарда долларов. После этого вопрос о сомнительности решений Мори отпал.       «Можешь покурить», — говорят сигареты в синей пачки, выпавшие из кармана. Но взамен обещают инсульт. И какой идиот решил штамповать предупреждения на лицевике упаковки? Как будто бы люди и так не знают, что убивают себя. Дазай небрежно вытряхивает сигареты из пачки, его начинает раздражать всё вокруг. Чиркает колёсико самой обычной, дешёвой зажигалки. Свою дорогущую «Зиппо», которую ему подарил Хироцу-сан, он кинул в лужу бензина, чтобы получить кадр поэффектнее. Пространство вокруг заполняется плотным ядовитым дымом, он не удосужился выйти на балкон, — которого вообще-то в номере нет, это же не их с Чуей здоровенная квартира — даже открыть окно невыполнимая задача.       Потому что плевать.       Дазай скуривает столько, что руки начинают мелко трястись, а вонь из номера не выветрится ещё месяц. Воспоминания о напарнике кажутся такими далёкими, почти как мираж. Ему бы хотелось увидеть Накахару, но он понимает, что этого не произойдёт. Не в ближайшее время уж точно. Может быть, когда-нибудь он вернётся в Йокогаму и подцепит Чую в каком-нибудь тёмном переулке или влезет в квартиру. И ему всенепременно набьют рожу. Глупое желание, чтобы Накахара наплевал на все приказы Босса и примчался его утешать, обволакивают раскалённым, жирным и грязным воском. Ему так хочется, чтобы Чуя был рядом. И ему так смешно от своих желаний.       Ему нечего было бы сказать, кроме того, что он бесконечно виноват перед своим напарником. Хотя нет, Дазай бы, наверное, хотел извиниться. За то, что сбежал. За то, что заставляет волноваться. За то, что Чуе придётся учиться жить без него.       Можно сходить в душ, но это ничего не изменит. Дазай заползает на койку.       Ещё месяц назад он преспокойно мог валяться на просторной кровати. Чистой, мягкой, пахнущей Чуей. Мог ворчать и жаловаться на ранние переговоры. А сейчас он совсем один, в каком-то богом забытом захолустье.       Беглец и предатель засыпает тревожным, поверхностным сном. Его накрывает толща воды, не давая нормально вздохнуть. Ему снится Чуя, он молчит и только смотрит с огромным осуждением в своих бездонно-синих глазах. А потом кадр меняется, и вот уже Дазай держит мёртвое тело Оды. В зацикленном кольце-воспоминании смотрит на то, как из его друга выходит жизнь. Осаму начинает мутить прямо сквозь сон. Он пытается вырваться, но тьма оплела его слишком сильно. Крики не могут сорваться с языка, бежать не получается, ноги увязают в чём-то более плотном, чем болотная трясина. Ебучая бингамовская жидкость.       Дазаю так плохо во сне, но он знает, когда глаза откроются — его ждёт новый круг личного ада, состоящий из сомнений, вопросов и всё новых волн отчаяния.       Солнце встаёт и садится еще, кажется, раза три-четыре или даже пять, прежде чем Дазай решается поесть. Сэндвичам со сроком реализации в двадцать четыре часа уже как-то не хорошо. Но Осаму не принюхивается, кусает и не чувствует вообще ничего. Мягкий хлеб зачерствел, листик салата пожух, соус немного пованивал, но рецепторы будто отключились. Бутылки, купленные вместе с сэндвичами, опустели ещё часов десять назад, и всё, на что хватило его сил — это пить воду из-под крана. Единственное, чего Дазай сейчас чувствовать не хочет, так это железный привкус необработанной воды. Виски почти кончился, но на самом дне плещется ещё миллилитров сорок. Как раз хватит, чтобы промочить горло.       Алкоголь кончился, и ему надо сделать выбор. Подняться с кровати и куда-то идти или продолжить лежать трезвой навозной кучей. Чтобы добраться до магазина нужно встать, спуститься по лестнице, перейти дорогу и опять подняться по маленьким ступенькам. Далеко. Слишком тяжело уговорить себя на такое.       Одасаку бы недовольно поджал бы губы, увидев Дазая сейчас в таком состоянии. Блядский Ода Сакуноске, попросивший Исполнителя Портовой Мафии перейти на светлую строну.       Бред. Дазай подтягивает острые коленки к груди и сворачивается как новорождённый. Грязные волосы лезут в лицо. В комнате нечем дышать. Осаму не двигается с места десять-двадцать минут. Час. Он пялится в одну точку и не понимает, как Ода за столько времени мог его не понять.       Бессильные удары приходятся по плохонькому матрасу, у которого наполнитель уже берётся в маленькие комки. Бить что-то лёжа — заведомо неудобное мероприятие, но ему больше некуда деть энергию, внезапно родившуюся из отчаяния.       Он не может! Просто не видит себя на светлой стороне! И куда ему податься? В правоохранительные органы? Туда ему путь заказан, у него преступлений на пять смертных приговоров наберётся. К каким-нибудь частникам-детективам? Да боже упаси! Его дом во тьме, и он это прекрасно понимает. Как бы сильно он ни был привязан к Оде, сама идея лезть в «чудесный мир света» кажется отвратительной до жути.       Он не хочет уходить, но и не понимает, как может остаться после случившегося. Мори-сан знал, что Ода ему дорог. И да, если откинуть личную привязанность, та самая лицензия в обмен на жизнь одного человека — очень хорошая сделка. Огай гениальный стратег, и обставить всё так, чтобы с минимальными вложениями и потерями приобрести права для организации на деятельность одарённых, заслуживает уважения. Сказал бы Дазай, если бы под «минимальными вложениями» не подразумевался его близкий человек.       Осаму хотел бы напомнить, что Ода был не разменной монетой, но сам понимает абсурдность своих претензий. Он же сам не щадит никого, использует все возможные ресурсы для получения задуманного. Это всё у Дазая от Огая. Он прекрасно знает отношение Мори к Мафии. Слушал эти нудные лекции раз в неделю. Про то, что лидер стоит на вершине, при этом являясь её рабом; что нужно тщательно изучать всех подчиненных, расположить оптимальным образом и, если необходимо, использовать и выбросить. И бла-бла-бла. Бесконечные занудные речи человека, которому старческая деменция дышит в затылок. Дазай в курсе, что он с готовностью совершит любой бесчеловечный поступок, если это будет на благо организации.       «Цель оправдывает средства», — из той же оперы. Мори определённо согласен с этим утверждением, пока оно не выходит за рамки разумного. Вот прошлый Босс вышел. А смерть одного человека вполне укладывается в эти рамки. Просто Дазаю не повезло, что человеком, принесённым в жертву на благо организации, стал его близкий друг.       Вот только Дазай не так фанатично трясётся по Порту. Он ещё не нашел то, ради чего готов идти на великие жертвы. Но он в поисках.       «Как ты себя чувствуешь?», — спрашивает безликий голос в голове. У этого безликого голоса озабоченные и сострадающие глаза Оды; мягкие, но сильные руки Чуи; холодная участливость Анго. Они все где-то рядом.       Ах, вопрос, который задало многоликое существо из его подсознания. Раздавленно. Он чувствует себя раздавлено. Будто чья-то нога упирается ему в спину, и от этого он не может сдвинуться с места.       На полу, положив щёку на покрытие, напоминавшее наждачку, почему-то лучше, чем на кровати. Дазай не понимает, почему. Прислушивается к ощущениям и не может дать ответ. Спрашивает об этом у своей рациональной, логической части, и она нашёптывает что-то про способы человеческой психики преодолеть стресс. Цитирует какую-то заумную книжку, стащенную с полок в кабинете Мори. Они, наверное, все сгорели… Осаму сбивается на втором витке мысли. Они такие скучные и не ведут ни к чему. К чёрту их.       Сердце бьётся с переменным успехом, иногда отказываясь выполнять свою единственную функцию — перекачку крови до всех жизненно важных органов. Дазаю не жалко, пусть хоть вообще остановится. Оно сейчас такое тихое, как будто правда встало.       Жёсткий, грязный ворс вызывает раздражение кожных покровов. Щека покраснела, и на фоне мертвенной белизны лица красное пятно смотрелось чужеродно и как-то даже болезненно. Бледность эта была не просто отсутствием цвета, но чем-то более глубоким, почти призрачным. Дазай будто утратил всякую связь с миром живых. Кожа напоминала тонкий пергамент, сквозь который просвечивались голубоватые жилки, придавая ему вид человека, давно покинувшего пределы реальности. А ещё под его глазами залегли глубокие тени, точно бы отпечаток бесконечных тревог, запертых в нём. Эти синяки за последнюю неделю стали темнее обычного, словно мрак ночи проник под кожу и вольготно там расположился. Демон Портовой Мафии никогда не мог похвастаться оживленным, пылающим взглядом, коим обладает тот же Чуя. Но последний месяц выдался тяжёлым. Слишком тяжёлым. Его лицо и так чаще всего выражало хладную отрешённость, но после смерти Оды… Дазай чувствует себя серым комком засохшей глины.       Лицевая косточка упирается в пол и под массой черепа в месте соприкосновения становится больно. Дазаю кажется, что ему нанесли удар каким-то тупым предметом. Приподняв голову, шейные позвонки простреливаются искорками боли.       Минуты идут, и лежать на груди становится совсем невмоготу. Перевернувшись на спину, становится чуть удобнее. Осаму рассматривает угол потолка номера, находя для себя что-то гипнотическое в этой маленькой черной точке. Он так долго не отрывает взгляд, даже не мигает, что в уголке глаз собирается влажная капля. Дазай говорит себе, что это от перенапряжения глупого органа. Что это не слезы.       Это были самые настоящие слезы скорби. Они текут, оставляя мерзкие влажные полосы на висках, пропадая где-то в каштановых паклях. Белок глаза потихоньку краснеет.       Осаму переворачивается на бок и находит новый объект для прожигания в нём дыры. Это оказывается уголок плинтуса. Он такой же старый, грязный, затёртый и отвратный, как и весь номер вокруг. Дазай искренне хочет стать этой пластиковой бестолковой штуковиной. Некогда несущая смысл, сейчас она бесполезна. Он хочет стать уголком плинтуса, и чтобы следующий постоялец этого номера по неосторожности оторвал его и запнул под кровать. Чтобы лежать там ещё годы до момента какого-нибудь косметического ремонта. Или сноса здания.       Просто быть ничтожно-маленькой деталькой хуевого интерьера номера отеля на отшибе.       Как хорошо, что жизнь — это не навсегда.       Дазай бы подрался или убил бы кого-нибудь. Странная мысль изнеможённого рассудка. Просто потому что он уже не знает, куда деть эту скопившуюся разрушительную энергию. Только вот он даже рукой и ногой одновременно подвигать не может. Либо одно, либо второе, по очереди. Он жалок. Так жалок, что опять не справляется с сонливостью и заползает на кровать.       Час. Два.       Эпизоды тревожной полудрёмы заканчиваются, и начинается то, чего Дазай ждал. Маниакальная уверенность в том, что сильнейшие головные боли ещё придут, оправдалась. Ему больно. Чертовски отвратительные очаги вспыхивают от каждого минимального движения. За стенкой у людей, которые стали невольными соседями Мафиозному принцу, что-то громко падает. Они что там, полную энциклопедию по драгоценным ископаемым роняют? Вслед за болью приходит её более мерзкая подруга. Тошнота.       Во время мигрени тошнота возникает из-за сложных нейрофизиологических процессов, связанных с активацией тройничного нерва и вовлечением определенных структур мозга. Дазай знает это, потому что его наставником являлся ебанный медик. По факту же его просто тянет вывернуть желудок от боли. И он с удовольствием бы пошел на это. Только есть одна маленькая загвоздочка — почти полное отсутствие рвотного рефлекса. Сколько бы он ни запихивал себе пальцы в глотку, сколько бы ни давил и ни тёр корень языка — всё без толку. Сколько методов он только не перепробовал. Даже изобретал что-то от себя. Ничего ему не помогало очистить самовольно желудок.       Дазай не думает, что уж сильно много людей способны понять его именно в плане головных болей. Они изматывающие и от них невозможно скрыться. Иногда он хочет убить себя просто чтобы сбежать на тот свет от мигреней. Огай дал ему устные предписания на этот счёт. Сначала спазмолитики, потом анальгетики. Только так. Ещё в пятнадцать Осаму иногда сжирал таблетки три за полтора часа, но боль не уходила. И тогда он полз к Мори-сану, делал круглые глаза, выпрашивая лекарство посильнее. Чуя в свое время обсмеивал его неделю, когда увидел, как Босс меряет ему давление, перед выдачей заветного — злоебучего — кругляша.       Он бы не играл во все эти танцы с бубнами, только если бы с самого начала знал, что ему дают. Наставник не показывал ни марку, ни названия, просто давал таблетку с одной насечкой, проходящей через пилюлю. Мори — хитрый гад, но и Осаму он воспитал подстать себе. Дазай, однажды откровенно устав от этого цирка, разыграл последнюю сцену, забрал таблетку, но не проглотил. Два часа времени, экспертиза у стороннего химика, и вот название препарата было у него на руках. Прощай, унижение перед начальством, здравствуй, самостоятельная жизнь.       Эти самые таблетки сейчас покоились где-то в середине его импровизированной аптечки. Выше них — обезболивающее, а вот ниже припрятаны весёленькие запасы спёртой контрабанды. Да, у Дазая была наркота в доступе, но он употреблял крайне редко. И да, у него повышенный риск игромании и развития разнообразных зависимостей. Но, на удивление, покинуть этот мир посредством передоза он ни разу не пытался. Честь и хвала ему за это конечно.       Весь номер становится промёрзшим и душным одновременно. Лоб пылает, а руки с ногами по температуре можно сравнить с частями тела покойника. Осаму пытается забраться под одеяло, но под ним чертовски жарко. У него нет температуры, просто индивидуальные реакции организма на стресс. За окном слышится перестукивание первых капель дождя.       Спазмолитики были проигнорированы, и Дазай сразу глотает две таблетки обезболивающего на сухую. Горло раздирает кашлем. Осаму давится, кряхтит, но продолжает упорствовать. Лекарство оседает где-то в желудке и ощутимо раздражает всю микрофлору. Живот пару раз слабенько прорезает болью. Но это совсем ничего по сравнению с мигренью и мерзким кашлем. Он пытается справиться, но легче не становится, и тогда приходится подняться на ноги, чтобы добрести до ванны и крана с водой. Подумаешь, в воде может присутствовать хлор или тяжёлые металлы из-за проржавевших труб. Плевать — это намного быстрее и менее трудозатратно, чем переться до магазина.       Звон дождя продолжает нарастать, и прямо за окном наверняка стоит приятная свежесть. Открыть окно, и сквозняк протянет весь смрад из помещения. Дазаю хочется приложиться головой к стеклу — оно по-любому холодненькое. С улицы доносится слабенький грохот. Начинается гроза.       Воспоминание всплывает само по себе. Как Чуя стоял у окна, в их общей квартире, а его лицо освещала вспышка молнии. Такое мимолётное мгновение, но оно было у Осаму одним из любимых. Дазай в тот момент сидел на кровати, обхватив руками коленки. Нелепая поза, но Чуя, находившийся по комнате, подошедший и привалившийся к его плечу, излучал мягкий жар. А грозный наследник Порта только и мог вслушиваться в его мирное дыхание рядом и молиться, чтобы это хрупкое спокойствие в его голове продлилось ещё хотя бы минуту.       В том приятном воспоминании дождь всё ещё идёт, когда глаза Осаму начали слипаться, а тепло стало ещё ближе. Чуя уложил его голову на собственные колени, накинул плед сверху и размеренно гладил каштановые пряди. Сквозь пелену сна и шум ливня он чувствовал, что Чуя рядом, чувствовал шаткую безопасность. Сейчас всего этого нет. Сейчас есть только маленькая комнатушка, плотно набитая несвежим воздухом, и холод.       Чуи нет. И он, наверное, уже не придёт.       Как же хочется обратно. В этот кокон, который был только с Чуей.       Ода погиб, а Дазай собственными руками лишил себя последнего близкого человека.       Проходит ещё часов шесть, и тянущая боль в животе от голода всё-таки заставляет Осаму выползти на улицу. Асфальт весь мокрый, холод ночи забивается под рукава куртки. Небо высоко-высоко, и с него светят яркие далёкие звёзды. Дождь кончился, но на кончиках пальцев остаётся сырость, витающая в воздухе.       Дазай переходит дорогу, заходя в маленький, подвальный продуктовый магазинчик, и над его головой приглушённо звякает колокольчик, видавший лучшие дни. Неважно, что есть и пить. Предатель сгребает продукты, готовые к употреблению, и пару бутылок крепкого, дешёвого алкоголя.       Он не помнит, как оказывается в номере, как жуёт рис с крабовыми консервами, сидя прямо на полу. Всё холодное и безвкусное, рис отдаёт уксусом. А руки всё такие же ледяные.       Сколько прошло дней? Уже явно больше четырёх. Пять? Шесть?       Дазай упирается локтями в колени и зарывается лицом в ладони. Движение продолжается, и пальцы болезненно сжимают грязные пакли у корней. В хреновом свете номера кажется, что волосы тоже поблекли, и теперь от чёрного их отделяет всего пару тонов.       Нужно принять душ, думается ему. Он же явно уже пахнет не лучше, чем бездомная собака. Мысль шатается в голове, как кораблик на волнах, ещё некоторое время.       Осаму сдаётся и плетётся в ванную, которая размером меньше, чем подсобка для швабр в башне мафии. Плитка вся сколотая и побитая. Вентиляция работает еле-еле, при том лопасти в полотке паскудно скрипят. За унитазом притаилась паутинная сеточка. Из Дазая вылетает нервный смешок — паучок явно не скидывался на оплату комнаты.       Холодный свет люминесцентной лампочки над зеркалом придаёт и без того бледному Дазаю ещё более болезненный и замученный вид. Акценты на лице изменились, и вместо привлекательных скул внимание теперь притягивали впалые щеки. Сколько он нормально не ел? Наверное, с отъезда Чуи из города. Белки глаз красные, неясно от чего полопались капилляры, но в целом, это не особо волнует. Губы все искусанные в кровь, обросли корочками. Осаму снимает одежду через голову, суставы и мышцы тянет от движения. Он почти не двигался эти дни. Футболка летит на пол, и единственный барьер, не дающий ему остаться один на один с отражением в зеркале — это бинты, сплошняком окутывающие его грудь, большую часть рук и ног.       Их не хочется трогать. Повязки — это последняя линия обороны. Они все съехали, местами в запечённой крови, где-то посеревшие от пота. Но с ними намного спокойнее. С ними даже можно сунуться в общество и не чувствовать себя голым. Отвратительным. Дазай не хочет видеть, что скрывается под ними, хоть и помнит каждый шрам. Он не ненавидит своё тело полностью. Знает, что личиком вышел на высший балл, знает, что чистые вьющиеся пряди западают в душу многим людям, а умение болтать и выкручиваться спасали его от смерти много раз. Но этот образ разбивается при детальном рассмотрении отдельных его частей.       Он знает, что красивый, но не чувствует этого.       Сделав над собой усилие, Осаму начинает разматывать бинты с ног. На боку худощавого правого бедра красуется здоровенный поперечный шрам. Когда ему только-только стукнуло пятнадцать, он неделю шатался, будто в вакууме. И, сидя в кабинете Огая, не нашёл ничего лучше, чем полоснуть по ноге подаренным охотничьим ножом. Это был не акт самоубийства, а неумелая и отчаянная попытка вытащить себя из непрекращающейся заторможенности. Босса в это время не было рядом, он вроде спустился на этаж к бухгалтерам, а мальчишка просто сидел в его кресле у окна и истекал кровью.       Дазай слишком хорошо помнит, что происходило за окном. Небо начинало темнеть, облака сгущались, превращаясь в плотную серую массу, которая постепенно закрывала солнце. Воздух становился тяжелым, влажным, и каждый смертный за пределами башни явно чувствовал приближение грозы.       На горизонте были видны тёмные полосы уже начинающегося дождя, и они медленно двигались к берегу. Море тоже оставило свой привычный цвет: спокойная голубизна сменилась свинцово-серым оттенком, отражая настроение неба. Волны становятся выше, их гребни начали пениться, словно предчувствуя бурю. А Дазай просто расслабился в огромном кресле, пока алое пропитывало насквозь брючину и дорогую обивку. Температура резко падала, жаркий летний день превращался в прохладный вечер. И пелена вялости, наконец, становится радостной. Дазай начинает терять сознание, а ветер усиливается, принося с собой свежий морской воздух, смешанный с запахом дождя. Он не может почувствовать солоноватый бриз, потому что от свободы его отделяет бронированное четырёхсантиметровое стекло. Листья деревьев где-то там, на сотню этажей ниже, начинают шелестеть, и всё вокруг замирает в ожидании первых капель. Наследный принц Портовой Мафии теряет сознание из-за потери крови.       Когда Дазай пришёл в сознание, лёжа на кушетке в медблоке, Мори-сан, конечно же, сильно ругался. Как обычно. Осаму быстро привык к такому проявлению беспокойства.       Непонятно, когда он чувствовал себя лучше: тогда, на вершине мира, но с подрезанными крыльями — или сейчас, перемазанный в собственных поступках, как дикие птицы бывают перемазаны в нефтепродукте после аварии на танкерном судне в море.       Он так запутался.       На второй ноге одинокий маленький шрам от пули, такой ничтожный, что даже не заслуживает внимания. Подстрелили когда-то, да и чёрт с ним.       Дазай опирается на раковину, жмуря глаза, не находя в себе сил начать распутывать повязки с груди и рук. Вдруг, к его обнажённому плечу прикасаются чьи-то тёплые пальцы. Резкость, с которой дёргается всё тело, не даёт глазам нормально собрать фокус, а за спиной видится рыжее пятно. Осаму со свистом втягивает воздух в лёгкие, и когда пелена пропадает, в ванной, конечно же, никого нет. Всего секунда, но он видел Чую! Это не мог быть кто-то другой.       Чёрт.       У него уже начинаются смазанные галлюцинации. Нужно побыстрее с этим заканчивать. И перестать смотреть.       Но вот он полностью голый, всё ещё смотрит на своё отражение в грязном, пыльном, обшарпанном зеркале. Наверное, самое отвратительное — это огроменный шрам через всю грудь, который он заработал в сражении с Рандо-саном. Хотя нет, странгуляционная борозда на шее ужаснее. До Чуи он один раз и правда сунулся в петлю, неудачно спрыгнул с табуретки, шея не сломалась, и он просто висел и задыхался. Взгляд скользит ниже, к сгибу руки, и тут он выносит окончательное решение. Самое отвратительное на его теле — это маленькие круглые шрамы-ожоги. Он стабильно тушил о себя сигареты и считал это намного гуманнее, чем полоснуть кожу скальпелем, которые так любил Босс.       Он старается не думать о том, что вдоль левой руки по венам тоже проходит белёсая полоса зашитой некогда раны. Он вскрывал вены. Но его успели спасти. Они, собственно, так с Мори-саном и познакомились. Эх, первая встреча. Навевает воспоминания.       В ту ночь он и правда имел чёткую цель покончить с собой. Но не получилось.       Он смотрит на себя, и отвращение накрывает с головой. Его тело омерзительно. Куда ни ткни всё исполосовано грубыми рубцами. Рёбра уже начали потихоньку выпирать. Дазай видит в зеркале ожившего скелета. Он залезает в узенький душ и врубает сначала ледяную воду, а потом кипяток. Кожа распаривается, и все отметки, оставленные жизнью на его теле, начинают гореть, словно маяк в непроглядной тьме ночи.       Разморенный горячей водой, Дазай проваливается в сон, как только его голова касается подушки.

***

      Тонкий луч закатного солнца золотит узкую полоску на полу и подсвечивает стену. Он не вставал с кровати со вчерашнего похода в душ. Найти пульт от старого, квадратного, пузатенького телевизора, было большой ошибкой. Какое-то дурацкое шоу тихо бормотало над ухом весь день, и смысла двигаться не было. Пылинки и дух сигаретного дыма влетают в это поле, становясь хорошо различимыми. Дазай присаживается на кровати, чтобы разглядеть почти магическую стенку, поделившую номер на две части. На полу валяется пустая синяя пачка от сигарет, половина бычков в пепельнице, половина в пустой бутылке из-под Чиваса. Хотя нет, не все. Одна вон — прожгла постельное бельё, чудом не устроив пожар.       Да он счастливчик, не сгорел во сне. А мог бы. Было бы чудесно.       Из коридора доносится странный скрежет, будто механизм замка открывается изнутри. Дазай хмурится. Он вроде вешал табличку «не беспокоить», и за все эти дни его ни разу не тревожили. Если даже это наёмники Огая, желания сопротивляться особо нет. Он расслаблен и размазан.       Но он не угадывает. В проходе вырастает невысокая фигура. Чуя. Как наваждение. Только более чёткое, чем в прошлый раз. Теперь на него тоже падает мягкий свет, превращая рыжую копну в настоящий пожар. Дазай встаёт и делает шаг на встречу.       От сквозняка дверь захлопывается с такой силой, что штора подлетает, и вся магическая стенка из световых лучей тут же исчезает, как будто бы её никогда и не было. Дазай крупно вздрагивает. Мир моментально ускоряется, а с Осаму слетает шёлковый плат медлительности.       — Ну, здравствуй, любимый напарник! — сверкая глазами, шипит Чуя. Дазай даже не успевает понять, когда Накахара замахивается, и со вкусом заезжает ему по скуле кулаком. Дазай отлетает на два шага и чуть не падает на пол. — Я уже успел подумать, что тебя подставили, что надо бежать тебя спасать.       Ничего такое приветствие! Всю сонливость и заторможенность как рукой снимает. Лицо Чуи здесь, сейчас, такое живое и пышущее праведным гневом действует почти как наркотик. Или Дазай всё-таки принял таблетки со дна аптечки и это — предсмертные глюки с лицом его любовника. Да нет, боль весьма реальная.       — Какого хрена ты здесь делаешь? — Дазай хочет сказать не это. На самом деле он чертовски рад видеть Чую. Его насквозь прошибает эмоция. Восторг, почти детский. Он не чувствовал такого много-много дней. Он хотел бы упасть на колени, содрать с неё кожу, и утопить себя в бессвязных молитвах, обращённых всецело на одного единственного человека.       — Это же я хотел спросить у тебя! Я, блять, возвращаюсь домой. В квартире кавардак, мой нож пропал, пистолета в столе нет! — Чуя ещё не кричит, но уже разговаривает на повышенных тонах. — Думаю: что же случилось? Может быть, украли любовничка моего. Позвонил тебе, естественно, «абонент не абонент», звоню Мори-сану и знаешь, он поведал мне одну очень интересную историю, — Чуя берёт Дазая за грудки, приближая его лица к своему. — Мол, наследник великой Портовой Мафии выкрал секретные документы, устроил пожар и был таков. А? Что ты на это скажешь?       Дазай молчит и только смотрит-смотрит-смотрит. Чуя… Его Чуя. Злится. Кричит. Беспокоился так сильно, что перевернул полпрефектуры, но нашел его. Очень красивый, но ощущается ожившим призраком.       — Ты предатель?! Огай на официальном уровне запретил к тебе приближаться, сказал, что тобой займутся другие… менее заинтересованные, — Чуя уже на пределе, скоро пружинка внутри него раскрутится, и он взорвётся. — Те, у кого нет с тобой «конфликта интересов». Если у тебя, сука, нет стоящих оправданий, тебе бы пора начать их придумывать, иначе я тебя убью!       Так Чуя ещё и уверен в том, что Дазай предатель. Конечно же, так должно было быть! Ему запретили, а он попёрся всё-таки спросить лично. Ха! Дазай предсказывал это.       — Чуя… — единственное, что выдавливает из себя Осаму. Он смотрит расфокусированным, почти влюблённым взглядом. Прошло несколько недель с их последней встречи. Он так неимоверно соскучился.       — Отвечай! — кричит Чуя ему в лицо.       — Я так рад, что ты пришёл. — ещё вчера, Дазай думал, что они не увидятся минимум месяцы, а как максимум — больше никогда.       Накахара просто не может воспринять такие слова, это видно по съехавшимся бровям. Он ожидал не этого, наверное, готовился к яростной борьбе или к хоть какому-то внятному пояснению. Но для анализа чужого абсолютно непоследовательного поведения на данный момент банально нет ресурса. Чуя слишком зол, чтобы вслушаться в глубину и из полутонов складывать правду. Он хочет выплеснуть куда-то свой хаос и сломать что-нибудь. Беглец готов, чтобы сломали его.       Принимать побои от любимых рук сейчас будет так приятно. Дазай вроде с начала осознанного возраста ходил и на каждом углу кричал, что ненавидит боль. Утверждал, что не переваривает её в любом виде, по отношению к себе, конечно же. Но стоило Чуе появиться на горизонте, ему начали нравиться и спарринги, и связывание в сексуальном контексте. А вчера он глядел и на нож, которым открывал очередную консерву, и гонял в голове беспорядочную мысль о верёвке, привязанной к какой-нибудь крепкой перекладине. Он делал это очень часто — думал и рассуждал о смерти. Такой уж у него вид досуга. Но гибель Оды заставила рассматривать смерть с других, ранее неизвестных сторон. Осаму копался в собственной тяге к смерти и пришёл к чему-то, доселе невиданному.       Он хотел жить. И на фоне отвратительнейшего морального состояния это было удивительно. Он сознательно отказался от смерти, чтобы ещё хоть раз заглянуть в лучистые голубые глаза Чуи.       И вот Чуя перед ним.       Потому что одного близкого человека он уже потерял. Насколько ему плевать на весь окружающий мир, Осаму не мог толкнуть Чую в то, через что сам проходил все эти дни. Принятие смерти Оды давалось — мягко говоря — непросто, а Накахара сильно эмоциональнее, чем он сам, и явно переживал бы смерть любовника-напарника в разы тяжелее. Это всё — уже какой-то запредельный уровень одержимости и горя, которые сплелись в одно целое и собираются шагать след в след за своим хозяином.       Накахара ещё не начал его бить, но он хочет этой боли. Потому что боль он научился понимать намного лучше ласковой заботы. Потому что боль — лучшее доказательство, что они оба всё ещё живы.       Стоило им спеться три года назад, Чуя открыл в себе новые таланты, а в Осаму интересные потребности. Он очень быстро научился делать больно настолько качественно, что ёбнутого на всю голову наследника Порта заполняло эмоциями до самых краёв, и следующие несколько дней тот носился по башне, сияя игривостью и исполнительностью. А иногда нежность Чуи вызывала в Осаму только презрение к самому себе и желание изолироваться от мира. Никогда нельзя было предугадать, от чего конкретно гениальную головушку заклинит на этот раз. Несмотря на все внешние стимулы или события, запускающие определённые эмоциональные или поведенческие реакции, из рук Чуи он брал всё, что ему предлагали. И заботу, и грубость.       Дазай с маниакальным рвением хочет продолжить эту негласную традицию, даже если сейчас Чуя изобьёт его до полусмерти.       Чуя рычит, скалится, но всё равно бьёт в пол силы. Его внутренний ограничитель работает безотказно, но хрупкий нос Осаму это не спасает. Хрящик простреливает жгучей болью, которая отдаётся прямо в мозг. Может, и не сломал, но кровь уже чувствуется в горле.       Они оба такие — переломанные жизненными обстоятельствами. Пережившие слишком многое для восемнадцатилетних подростков. Дазай до сих пор не понимает, как правильно чувствовать, а Чуя так и не научился справляться с кучей эмоций, которые сваливаются на него рядом с напарником.       — Как ты, блять, смел сбежать? Я что, пустое место для тебя? — Чуя не услышит сейчас никого, даже если к уху приставить рупор. Удары приходятся в нос и в челюсть, не такие сильные, как могли бы быть, но по лицу Осаму текут струйки крови, размазывающиеся в грязные кляксы от последующих ударов. «Теперь точно сломал», мелькает мысль среди бордового тумана боли. И эта мысль единственная, больше нет ничего. Пару раз кулак заезжает в живот, но Дазай не сопротивляется, даже не блокирует удары. Он только рывками вдыхает спёртый воздух, не произнося почти никаких звуков. Из уголка глаза непроизвольно начинает течь маленькая слезинка.       Эти дни ему было так плохо, так больно, что он без колебаний прыгнул в чужую ярость, принял её. Боль от сломанного носа только подтверждает — он сам жив. Огай обманул Чую, настолько яркая злость — вполне ожидаемое следствие. Дазаю больно, но зато он теперь не думает. Не может. Не способен.       Когда Чуя понимает, что Осаму не проявляет заинтересованности в драке, он останавливается и одним складным движением укладывает предателя на лопатки. Валит на пол и начинает душить с такой болезненной самоотдачей, что Дазай может скоро начать терять сознание.       — Он мёртв… — сдавленно хрипит Дазай, находя, наконец, в себе силы сказать это вслух. А ещё, если он не скажет, Чуя может просто уйти или притащить на базу, в ноги Огая.       — Кто, блять, мёртв?! — яростно кричит Накахара, вглядываясь в лицо. Из его глаз сыплются искры. — Ты можешь нормально объясниться?       — Ода мёртв, — обреченность, с которой с губ Дазая срываются эти слова, накрывает их обоих бархатным покрывалом. Пальцы Чуи разжимаются в то же мгновение, как до него доходит смысл сказанного.       — Что? Что произошло? — Дазая тут же дёргают на себя за плечи. Теперь они оба сидят в непосредственной близости на полу. Чуины глаза заливает густеющая паника, не из-за того, что Сакуноске что-то значил лично для него, но он дорог Осаму, и это имело огромное значение. Все поступки из прошлого очень красноречиво говорили, что Чуя воспринимает проблемы своего напарника, как свои собственные.       — Огай… — хрипит Дазай, пытаясь хрипло прокашляться, кровь из разбитого носа скатывается в горло, и на языке оседает привкус железа. Рёбра саднят. — Огай всё подстроил, он привёл «Мимик» в Японию, он знал, что у правительства не хватит сил с ними справиться. Ему нужно было разрешение организации одарённых.       — Какого чёрта? — Чуя, по меньшей мере, сбит с толку. — Он сказал мне, что ты предал организацию, выкрал документы и запретил к тебе приближаться.       — И не ответил на другие вопросы? — Дазай говорит так, как будто сам был там и слышал каждое слово, вплоть до последней буквы. Потому что он слишком хорошо знает своего наставника. Потому что с каждым годом Осаму становится всё больше на него похож.       — Да… Сообщил мне всё это как-то слишком кратко и выставил из кабинета, — задумавшись, вторит Накахара. Неясно, что творится в это рыжей головушке, но он продолжает молчать и сверлить глазами пространство вокруг ещё некоторое время. — Я подумал, он избавил себя от моей, — Чуя запинается, подбирает слова. — Чересчур бурной реакции.       — Хм, так ты «бурно отреагировал»? Я польщён, — Осаму посылает мягкую, немного больную улыбку и откидывается на изножье кровати. У него, честно говоря, чертовски сильно першит в горле и по-любому полопались капилляры в глазах. Он рад, что Чуя пришел, что безоговорочно верит ему, но это ещё и означает, что его возлюбленный напарник сейчас подвергает себя смертельной опасности. Всё очень просто. Дазай — предатель, а быть в сговоре с предателями — это пособничество и так же считается изменой организации.       На слабенькое подтрунивание Накахара отвечает только закатанными глазами и сереет.       — Рассказывай. — Чуя предельно серьёзен, смотрит в глаза и сжимает губы в тонкую полоску. — Так, чтобы мы могли из этого выбраться.       Дазая тянет рассмеяться. Глупый-глупый чиби. Нашел, побил, теперь спасать будет.       — Нечего рассказывать, — Дазай излучает обречённую меланхоличность. — Помнишь, мы поссорились, ты улетел на свои тайные задания, а потом Анго пропал. Тебя не было уже, наверное, дней шесть. Босс вызвал Одасаку к себе, приказал вести следствие, наделил полномочиями и «Серебряным Оракулом». Он должен был найти Анго, но вся информация, которую он собрал, прямо намекала на то, что наш старинный друг — предатель организации. Параллельно с этим в город пришла беглая организация из восточной Европы — «Мимик». Ну, как пришла. Мори их привёл. Он, блять, всё спланировал, — Дазай на секунду обрывает своё повествование, голос садится, наполняясь горечью до краёв, и начинает беспомощно хрипеть. Чуя судорожно тянется к напарнику, аккуратно — почти нежно — придерживает за плечи, ждёт пока приступ кашля пройдёт.       — Тише-тише. Может воды?       — Всё нормально, — отмахивается Дазай, устраивается чуть удобнее и продолжает севшим голосом. — «Мимик» возглавлял некто по имени Жид. Бывший вояка, обладающий сверхспособностью почти точь в точь, коей обладал Ода. Он и его люди желали достойной смерти, насколько я успел понять, поэтому Жид и прицепился к Одасаку. Но мы с тобой помним моего старого друга, — Дазай роняет мимолётную, грустную улыбку. — Он не хотел убивать. Боялся, что тогда будет недостоин дописывать любимый роман. Глупец, — Осаму снова прерывается, заглядывая Чуе глубоко в глаза. — Я просто не понимаю. Что ему мешало уйти из организации, чтобы писать свои книжки в покое? Он же знал, что я сделаю для него всё. Я бы вытащил его из Мафии, дал денег, спрятал бы так, что его бы даже Огай не нашел.       Глаза наполняются огнём отчаяния. Руки мелко трясутся, как и весь Дазай в принципе. Между бровей залегает складка, которой не должно быть на лице восемнадцатилетнего мальчишки. А Чуя рядом, очень внимательно слушает. Держит пальцы в своей ладони и заземляет настолько хорошо, что Дазай может говорить дальше.       — Я всё время думал. Портовая мафия, «Мимик» и спецотдел. Кто дёргает за ниточки этого запутанного клубка? Узнав, что Анго — правительственный агент, я пришёл к выводу, что всё это было организовано Секретной службой. Что они хотели столкнуть лбами Порт и «Мимик» и избавиться таким образом от одной, а может, если повезёт, сразу от двух головных болей. Это и есть причина конфликта, думал я. Но я ошибался. Помнишь, Ода заботился о сиротках? «Мимик» взорвали детей. И тогда уже… он потерял себя. Пошёл на поводу у этих иностранных уродов и полез зачищать их базу в одиночку. Чуя, я отправил туда всех, кто только был поблизости, — Осаму вцепился в куртку Чуи так сильно, что та начала трещать. — Ты веришь мне?       — Конечно, конечно верю. Ты точно сделал всё, что смог, — тихо шептал Накахара, пытаясь хоть как-то успокоить.       — Я сразу пошел к Огаю. Сразу. Хотел попросить поддержку. Хотел попросить Коё-сан помочь мне. Но он отказал и не хотел меня отпускать. На самом деле, это он всё спланировал. Он воспользовался угрозой «Мимика», чтобы затащить Секретную службу за стол переговоров. А главной пешкой в его плане выступал Анго. Мори-сан приказал втереться в доверие «Мимика» не потому что ему нужна была о них информация. Ему, в отличие от меня, с самого начала было известно, что Анго работает на Правительство.       Дазай всё шепчет и шепчет. Так долго, что голос уже сел, и ноги затекли. А на лице его обожаемого напарника залегла точно такая же складка между бровей, как и у него самого. Чуя так отчаянно пытается понять причины его ухода, что у Осаму замирает сердце. Ну, вот как Дазай мог оставить его? Заразился недальновидностью у умирающего Оды?       — Анго докладывал о «Мимик» одновременно Мафии и Секретной службе. Так государственники узнали об отряде призраков, жаждущих войны, с которыми невозможно договориться. Портовая мафия по уровню боевой подготовки им и в подмётки не годится. В Секретной службе понимали, что рано или поздно «Мимик» устроит бойню, вынудив их вмешаться. И они решили через Анго перенаправить их на другую цель, зная, что Порт обязательно ответит на агрессию. Всё прошло именно так, как Огай и задумывал. И всё ради одной несчастной бумажки! — голос Дазая истерично подлетает на пару тонов. — Свидетельство о регистрации организации, среди членов которой есть эсперы… Так называемая лицензия на предпринимательскую деятельность, связанную с применением сверхъестественных способностей.       — Дазай, я знаю, что это за бумага, — голос Чуи наполнился сочувственным пониманием.       Дазай видит, что его напарник особо не удивлён методом, который избрал Босс. Но при этом чувствует, насколько важно Чуе его сейчас поддержать, утешить. Хоть Накахара и не знает как. Всё, на что хватает его в первую минуту молчания, это:       — Мне очень жаль, что меня не было с тобой в тот момент.       Спустя полчаса они всё так же сидят на полу, но перебравшись к стене, почти не соприкасаясь. Чуя успел уже три раза походить по номеру и насупился после последнего фрагмента рассказа. После той части, когда Дазай вскрыл все подробности поджога верхних этажей башни и кратенько поделился, как именно проживал дни в плохоньком отельном номере три на четыре метра. Это далось ему проще, чем рассказывать как погиб Ода, его голос дрогнул всего пару раз.       В нервном порыве Накахара подрывается и подходит к тонюсеньким стёклам окна, за которыми вдали виднеется подсвеченная автострада. Всё его существо излучает усталость, раздражение и лёгкую обиду. Кажется, он очень сильно перенервничал. Голубые огоньки от ближайшего фонарного столба кидают отблеск на скулы, Чуя смотрит на свои ободранные костяшки, неспешно вертит рукой. Раздражение от поступка Дазая всё ещё не улеглась, а просто затаилась где-то внутри на время откровений. Сейчас же, когда Осаму хоть немного пришел в себя и начал напоминать вменяемого человека, она снова вылезла наружу и мерзко пульсировала, растекаясь вверх до челюстей, заставляя желваки ходить ходуном, будто реагируя на кислость.       У него на языке вертелся один-единственный вопрос, который проблематично озвучивать вслух.       — Ты понимаешь, что могло случиться, если бы я не ослушался приказа? — это совсем не то, что он хотел бы спросить, но неплохое начало. — Подумаешь, сгнил бы в гостишке. Вот уж проблема, — фыркает Дазай. Он чувствует. Ох, он всё прекрасно понимает.       — Блять, Дазай! Чтоб тебя! Я злюсь, не потому что ты ушел. А потому что не позвонил. Потому что не дождался меня. А просто, сука, сбежал не оставив даже записки, — Дазай сидит на прежнем месте, вытянув ноги, молчит и только сверлит Чую обречённым взглядом. Будто Чуя всё же палач, пришедший исполнить работу. — Мне жаль, что Сакуноске погиб, и я не представляю, как ты здесь был один всё это время, — язык начинает заплетаться, а Чуя так его ни в чём и не обвиняет. — Но нужно было хотя бы как-то дать знать, что произошло! Я бы приехал тут же. Даже когда жёг кабинет Мори-сана. Я был бы с тобой.       Молчание такое тянущее, что Дазая начинает подташнивать. Чуя имеет полное право спросить с него за подобное решение. Осаму плевать, что он пребывал в не совсем вменяемом состояние первые дня три после инцидента. Промолчал он и о том, что вспомнил о Чуе только тогда, когда всё было кончено. Дазай просто не мог себя заставить сказать своему единственному Чуе о том, что его нервная система дала настолько огромный сбой, что он на некоторое время забыл не то что про телефон, а про весь мир целиком. Существовал только он и его горе.       Стыдно. Чуя не упрекает его ни в чём другом кроме того, что они вроде всё это время имели в безусловном ключе. Дазай своими действиями поставил под сомнение их связь и, возможно, самое важное, что есть между ними — доверие. Тихий побег — вот, что так вывело Чую.       — Я должен извиниться, правильно?       — Боже, блять, Осаму! Да ничего ты мне не должен, и извинения мне твои не нужны. Просто скажи, почему? Я был для тебя… недостаточно надежным напарником? Или что?       Он озвучил это. Всё. Чуя сказал вроде бы всего пару слов, а горло Дазая стягивает невидимая верёвка, начиная душить изо всех сил.       Предатель. Одно дело сбежать из организации, которая стала твоим вынужденным домом. А другое дело, когда этот статус ты вешаешь на себя своими же руками из-за конкретного поступка. По сути, Осаму правда предал Чую, и то, что он догнал и, вероятнее всего, не даст уйти, уже совершенно другой вопрос.       Дазай продолжает молчать, больше не смотря на напарника, а потупив взгляд на собственных коленях. Сказать сейчас, что доверяет безусловно, будет как очередной плевок в душу. Потому что перед глазами события полуторанедельной давности и все обвинения Чуи заслужены! Извиняться глупо, да и Дазай никогда не был хорош в искренних извинениях. А сказать правду? А какая она вообще, эта правда? У Осаму нет стройного потока формулировок, которые помогли бы в объяснении мотивов. Есть только чувство вины, которое начинает понемногу накрывать.       Не получив вообще никакого ответа, Накахара в обессиленной злости разворачивается обратно к окну.       На полу жёстко и пыльно, — как и во все предыдущие дни, но сейчас это резко начало вызывать отвращение — ощущение, что номер нормально не убирали с открытия этой богадельни. Или просто всё дело в том, что Дазай достаточно долго отсюда не высовывался. Кто знает. Мысли тонут в голове, хочется проснуться, как от кошмарного сна. Смотреть на Чую немного больно. Сожаление — не то чувство, которое приходит к нему хотя бы раз в пару месяцев. Если напрячь память, прошлый раз виноватым он себя чувствовал тоже перед Накахарой.       Он мог потерять его по собственной глупости. Ужасно. Чуя в искусственном свете, с растрёпанными волосами, такой откровенно красивый. Осаму не может на него насмотреться. Хочется тихо подозвать его и запустить руки в эти горящие вихри. Кажется, за эти дни он понял одну вещь. Единственное откровение в его жизни, которое он не сможет озвучить вслух. Единственное, для чего у него не хватит смелости. По крайней мере, не прямо сейчас.       — Чуя… — тихо пробует он.       Накахара поворачивается и смотрит с какой-то болезненной смесью злости, облегчения и привязанности. Подходит к сидящему на полу Дазаю, пристраивая ноги по бокам от его коленей. Глядит теперь сверху. Чертовски правильно. Когда он такой злой, нахохленный рядом, становится спокойнее, можно хоть немного выдохнуть.       — Тебе не нужно было приходить. Я того не стою, — совсем тихо.       Кулак почти со свистом проносится мимо уха и врезается в стенку, аккурат в двух сантиметрах от головы. Удар настолько сильный, что в гипсокартонной стене остаётся вмятина. Вау! Не совсем то, чего сейчас ожидал Дазай, он не подумал, что его слова могут вызвать настолько бурную реакцию. А должен был бы додуматься. Чуя же взрывной, и то, что гениальные мозги Мафиозного наследника перестали соображать настолько, сигнализирует о чрезвычайной потребности в отдыхе. Ах да, конечно, спасибо, что не по лицу!        — Ты долбоёб? — с чувством спрашивает Чуя. — Ты единственный, ради кого я бы предал Порт. И, кажется, я делаю это прямо сейчас. Ты стоишь любого риска, разрушенного мира, и уж точно между Мафией и тобой я выберу тебя, — Дазай знает, что у Чуи в голове со дня пожара в башне, крутятся те же шестерёнки, что и у него. А теперь Дазай уверен, что Чуя пришёл к тому же выводу, что и он сам. — В любое время, в любых обстоятельствах — ты стоишь всего, Осаму. Очень жаль, что это только для меня так.       Дазай не знает, как сказать, что это не так, что Чуя полностью не прав в своих выводах. Но он не может, язык, будто завязали в узелок. Если бы он не был бы заторможен сильнейшей скорбью по Оде, даже хохотнул бы от нелепости жизни — смерть одного из самых близких людей и завуалированное признание в любви от другого самого близкого человека, всё это пришлось на одни временные рамки. Всего месяц, а его мир никогда не станет прежним. Но если Чуя будет рядом, Осаму хочет показать, насколько он ценен.       — Нет… Не говори так. Я пока не знаю как объяснить всё то, что сделал, но я точно не хочу, чтобы ты уходил. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Пожалуйста, останься со мной. Я бы умер за тебя, Чуя, — пауза длится долгие секунды, видно, какую боль Чуе приносят все эти слова. Он борется с каким-то своим личным, внутренним конфликтом, и Дазай в жизни не знал ничего лучше, что заткнуло бы мысли хоть на минуту. — Поцелуй меня, — на грани слышимости умоляет Осаму.       Чуя срывается с места раньше, чем фраза достигла последних уголков номера. Потому что им обоим это нужно. Он врезается в раненные, искусанные губы своими. Поцелуй наполнен привкусом железа и облегчения. Чуя обхватывает его лицо руками и цепляется так отчаянно, будто если хоть немного разожмёт пальцы, Дазай тут же испарится.       Они целуются, и целуются долго. Резко и грубовато. Потому что помимо всего прочего им очень страшно.       — Пожалуйста, не сбегай больше. Я не смогу без тебя.       У Дазая болит сердце от этих слов. Ему тошно от этой взаимной сентиментальности, но то, что происходит — внештатная ситуация.       Он на крайний праздник всех влюблённых притащил Чуе человеческое, горячее, ещё бьющееся сердце в качестве подарка. Был, при этом, невероятно доволен собой. Сейчас же, Осаму хочет вспороть самому себе грудную клетку и отдать своё. Потому что дороже Чуи у него больше никого не осталось. Потому что Чуя всегда был для него исключительно важен.       Чуя начинает пытаться целовать его более медленно и нежно. Пытается успокоить? Ободрить? Это не то, что нужно Осаму прямо сейчас. Он думал, что потерял обоих, и пока Чуя держит его в руках, он хочет почувствовать это в полной мере. Дазай не хочет нежности и полутонов, он знает, что им обоим помогало в особо плохие дни. Ему хочется адреналина и боли. Чтобы до хрипов, до искр из глаз и заложенных ушей. Может быть, Чуя всё-таки что-нибудь ему сломает в процессе?       От Дазая мягко отстраняются, и начинают гладить по засаленным волосам.       — Тише, тише. Ты не в себе, — Чуя слишком нежен с ним. Будто он стеклянная вазочка, которая в любой момент может пойти трещинами.       — Пожалуйста, — отчаянно шепчет Осаму куда-то рядом с ухом. Он берёт руку Чуи, и укладывает на свою шею. — Умоляю, сожми.       Пальцы не напрягаются, оставаясь просто миражом прикосновения. Дазай чувствует, как его начинает мелко трясти.       — Пожалуйста, пожалуйста, — у него не осталось уважения к себе. Он хочет забыться в руках Чуи, а ему не дают.       — Я не буду с тобой спать, пока ты в таком состоянии. Ты в аффекте. Это не твоя сознательная тяга, — Чуя отвратно мягок. Дазай перестаёт контролировать мимику своего лица. Нижняя губа дёргается, скулы сводит, а глаза предательски печёт. В горле встаёт такой ком, что сделать вдох невозможно. Почувствовать, как по щеке течёт первая дорожка слезы — настоящий шок. Чуя — его взрывной, чувственный, любимый — тянется к нему и заключает в самые крепкие объятья. Держит и заземляет в сотни раз лучше, чем пыльный пол. Шепчет что-то ласковое на ухо. Тело Дазая сотрясается в неслышных рыданиях, но он не один. Чуя удержит его от падения в Бездну.       Он рыдает и не вполне осознаёт первоначальную причину. То ли эти слёзы посвящены Оде, то ли общее напряжение прошедших дней скопилось и выплеснулось не в самый подходящий момент, то ли воссоединение с Чуей настолько потрясло его ослабшую психику. Факт остаётся фактом — Чуя баюкал его в своих руках, пока Осаму не начинает затихать, а солёные дорожки на щеках не начинают мерзковато стягивать кожу.       — Я…Я… — Дазаю не дают собраться с мыслями. Чуя кладёт свою ладонь на чужой рот, пристально смотря в глаза. — Тихо-тихо. Я знаю. Я тоже, — шепчет он.       Осаму обдаёт сокрушительным пониманием. Он начинает несмело улыбаться. И он верит.       — Скажешь это потом, когда придёшь в себя, хорошо? — пожалуй, никогда прежде голос Чуи не был так мягок. Дазай активно кивает, как качнувшийся болванчик.       — И?.. — неуверенно тянет Осаму. — Что мы будем делать дальше? — прикрывает глаза, но руками всё сильнее цепляется за Чую.       — Не знаю, но я больше от тебя не отойду.       Он только говорит, что не знает. На самом деле, с их складом ума всё понятно с первой же секунды. И если действовать осмотрительно и грамотно, они справятся. А если не справятся, то хотя бы дадут бой.

***

      Дазай сидит на конспиративных квартирах четырнадцать недель. Меняя их каждый раз, когда у Чуи начинается паранойя. Он приезжает к своему любовнику-напарнику-возлюбленному через день, остаётся на ночь и на все выходные.       Но в один вечер в дверь звонят, а не открывают ключом. Все чувства мгновенно обостряются от злоебучего пиликанья. Одна эсемеска отправленная на номер Накахары, и он готовится сопротивляться до последнего. Краткое послание в телефоне гласит: «нашли». У Дазая в руках пистолет, он двигается совсем бесшумно. Рассчитав траекторию вероятной пальбы и помолившись всем богам — в которых он не верит — Осаму затихает за косяком несущей стены, покрепче обхватывая пистолет.       Надпочечники начинают вырабатывать конскую дозу адреналина. Проходит секунда, две, три. Никаких посторонних звуков за дверью, только очень знакомый хрипловатый голос.       — Дазай-сан, я не причиню вреда, — приглушённо, но уверенно. Мальчишку отправили на переговоры? Или он из личной привязанности припёрся?       Ещё бы. Фыркает Дазай и открывает входную дверь. Акутагаве надо будет из кожи вон вылезти, чтобы хотя бы задеть своего наставника.       По ту сторону двери чёрное пятно, Дазай окидывает взглядом незваного гостя. Рюноске по-прежнему стреляет в него глазами преданной собачонки. Годы идут, ничего не меняется.       — Заходи. Быстро. Пока я не передумал и не пристрелил тебя, — Дазай легонько приподнимает увесистый пистолет, демонстрируя. Акутагава втекает в квартирку словно призрак. Принося за собой неизменный запах пороха, крови и «детской впечатлительности», посмеивается подсознание. — Ну? Чего тебе нужно?       — Вы даже не спросите, как я вас нашёл?       — А что тут спрашивать? — щетинится Дазай. — За Чуей следил, небось?       Рю кротко кивает головой вместо ответа.       — Если у тебя вышло следить за ним, то это он тебе позволил, не обольщайся. Так что ты здесь делаешь? — Дазай в достаточно хорошем расположении духа, так что разговор идёт по мягкому сценарию.       — Мори-сама хочет с Вами поговорить, — говорит Акутагава и сразу же опускает голову, слегка прижмуриваясь. Действие, на которое не обратили бы внимание большинство гражданских людей. Но Дазай — не большинство. Он видит и знает, что Рю подсознательно готов принять удар. Глупый-глупый ребёнок. Восхищённый когда-то настолько, что готов терпеть побои, кажется, до конца жизни. Но гонцов не казнят, поэтому мальчишке сегодня везёт.       — И что же наш доблестный лидер от меня хочет? — холодно, как и всегда в отношение к подопечному.       — У него есть для Вас предложение. Он будет ждать завтра, в парке Мотомати в шесть вечера. Большего мне не известно, — чеканит Рюноске как стальная заведённая болванка, не смотря в глаза наставнику.       Дазай подзывает его пальцем и сам наклоняется чуть ближе к уху.       — А если я спрошу тебя ещё раз, но только не как беглец и предатель организации, а как твой бывший учитель. Ты расскажешь мне что-нибудь ещё?       Осаму может видеть движение чужого кадыка. Акутагава тревожно сглатывает и несмело произносит:       — Предложение как-то связано с работой на территории социалистической республики Вьетнам. Я предполагаю, что Мори-сама предложит вам возглавить крупнейший филиал по нелегальной добыче, переработке и сбыту природных ресурсов. Фосфаты, уголь, марганец, бокситы, хромиты, — начинает вкрадчиво перечислять Рю.       — А ещё драгоценные камни и жемчуг с ферм, — плотненько задумывается Осаму.       — Да, и они тоже.       Разговор длится от силы ещё пару минут, и когда Дазай удостоверяется, что из Акутагавы больше не вытащить полезной информации, мальчишку выставляют за порог. Прошло вполне неплохо. За ним не выслали убийц, и на том спасибо. Мори мог явиться сегодня лично, но зачем-то разыгрывает эту сценку с переговорами на нейтральной территории. Интересно…       Чуя влетает в квартиру минут через семь после того, как уходит Рюноске. Весь горящий красным пламенем способности. С ошалелыми глазами проносится по всей квартире, но не находит никого, кто мог бы представлять опасность.       — Ты в порядке? Один? — тараторит он, подходя к Дазаю и тщательно оглядывая. — Что случилось? — Дазая мягко берут двумя ладонями за щёки и глядят в глаза.       — Чуя слишком за меня беспокоится, к нам всего лишь заглянул малыш Рю, — щурится Дазай, наслаждаясь прикосновением к лицу. От беспокойства Чуи у него как-то сладко теплеет в груди.       — Акутагава был здесь?! Что он хотел? Как вообще узнал, где ты? — не унимается Чуя.       — Эх, шифроваться надо было лучше, а то пускаю к себе всяких рыжих любовников, а за ними хвост… — Осаму начинает отвечать с последнего вопроса, а потом замолкает на минуту, принимая мрачный сосредоточенный вид. — Мори-сан передал весточку. Хочет меня видеть. Завтра в парке Мотомати.       Глаза Чуи распахиваются в немом ужасе. Он делает шаг назад, упирает руки в бока и задирает голову к потолку, протяжно вдыхая и выдыхая.       — Там же огромное кладбище рядом. Надо бежать, — самое очевидное для Чуи решение. Он начинает копаться в пальто и выуживает из кармана сигареты, без расшаркиваний закуривает.       — Я хочу с ним встретиться, — в разрез тянет Осаму.       — Нет! Блять, да ни за что! Дазай, он страшный человек, способный на любую хуйню! — повышение тона сейчас может говорить только о том, что Чуя не на шутку напуган.       Чуе страшно за себя, за Дазая, за своих людей и ещё очень много за что. Он — личность пылкая и разносторонняя, на всё и вся запала попереживать найдёт.       — Если бы он хотел меня тихо убить, уже сделал бы это. Если бы хотел публично казнить, я был бы на плахе ещё до того, как башню потушили. У него есть какое-то предложение, и я хочу, по крайней мере, его выслушать, — его решение продиктовано исключительно логикой. Легче договориться с могущественным тираном, чем всю жизнь быть в бегах и оглядываться на каждую тень, ожидая тот день, когда убийца в маске, наконец, придёт за тобой.       — Это всё небезопасно, пиздец как небезопасно, — шепчет Чуя и делает очередную затяжку. — Я иду с тобой, и это не обсуждается!       — Хорошо, — легко соглашается Осаму. Тянет руки к своему напарнику, Чуя безмолвно подходит, заключая его в объятья. Так хорошо, тепло и уютно. Безопасно. Дазай утыкается в чужой живот, а Накахара начинает нежно перебирать пряди волос на макушке, закусив фильтр сигареты зубами. — Я боюсь за тебя, — теперь сигарета покоится между указательным и среднем пальцем. Ещё тише, на гране слышимости. — За нас.       Окурок щелчком отправляется в пепельницу. Они тянутся друг к другу, переплетая пальцы. Чуя целует его долго, но поверхностно. Как будто это может как-то помочь спрятаться от гнева Мори, как будто то, что происходит эти годы между ними, обладает потусторонней, несокрушимой силой, которая способна сразить любого врага.       Пока Дазай может жаться к дорогой ткани фешенебельного костюма Чуи, пока может чувствовать тепло его тела, держать его ладони в своих, пока имеет доступ к его запястьям, он чувствует себя живым. Он будет бороться не за себя завтра, а за Чую и возможность быть с ним как можно больше времени своей никчёмной жизни.

***

      Встреча назначена на шесть часов вечера. Дазай с Чуей идут плечом к плечу по узенькой аллее, плотно засаженной зеленью. Они в черте города, и вся эта растительность нисколько не спасает от дыма машин, тянущегося с проезжей части. Осаму поэтому и нравилось часами сидеть в горных храмах, там воздух не затянут выхлопами автомобильных газов. Все дорожки украшены каменными фонарями, на пути встречаются пару статуй с символикой природы и гармонии. Их ждут в глубине, на вершине восьми ступенчатого каскадного фонтана. Может показаться, что сооружение из восьми ступеней, должно быть гигантским. Это не так. Весь парк маленький и чертовски компактный. Поэтому и центральный фонтан соответствующий.       Они собраны и готовы дать бой любому, кто попробует влезть в их маленький мирок. Чуя распространяет вокруг себя ауру защиты и принадлежности, их пальцы аккуратно сталкиваются при каждом третьем шаге. Желание идти с Чуей по общественному месту, держась при этом за руки, кажется диким, но до дрожи желанным. Они могут быть хоть три раза большой и грозной мафией, но это не отменяет того факта, что они всё ещё вчерашние подростки. В них кипит кровь, и в восемнадцать лет связь такого рода даёт по мозгам. Не стоит подходить к этой парочке, пока они находятся в притяжении друг друга.       Они выходят к фонтану, и с возвышения на них взирает босс. Весь такой умиротворённый, с заложенными за спину руками, будто на прогулку вышел. Первое, за что цепляется взгляд, это мирно развевающийся красный шарф на печах. Разум Дазая невольно застилает картинка одинокого огонька Зиппо, картинка меняется, и вот уже весь этаж охвачен огнём, треск прогорающего горючего забивается в уши.       Дазай смаргивает воспоминание и уверенно приближается к Огаю. Где-то сбоку мелькает изодранный подол плаща Акутагавы. Мальчишка незримым призраком будет присутствовать на этих форсированных переговорах.       — Здравствуй, Дазай. Смотрю, ты не один. Привет, Чуя-кун, — Мори такой до отвратительного приветливый, говорит так мелодично и неторопливо. Для большего эффекта не хватало только, чтобы он ручкой помахал, как маленьким детям. Будто парк не кишит его безликой охраной, которая готова открыть огонь по команде.       Весь парк сейчас — одна сплошная зала для приёма неугомонных детей, решивших идти против слова короля.       — Вы хотели меня видеть, — достаточно почтительно начинает Дазай.       — Конечно, я хотел увидеть своего воспитанника, который так ловко устроил пожар в моём кабинете, выкрал внутренние данные и растворился в темноте ночи, — Мори не меняется в лице, продолжает аккуратно тянуть уголки губ вверх. — И где же ты всё это время пропадал?       — Нет никакого смысла делать вид, что вы не знали о нашем местоположении все эти три месяца, — отвечает Дазай, начиная мрачнеть.       Босс почти полностью игнорирует сказанное, продолжает гнуть ту линию, которую хочет он сам, просто потому что может себе позволить.       — Кстати, очень мило, что вы не скрываете своей связи. Дазай, ты ведь отдаёшь себе отчёт в том, что позволив присутствовать Чуе-куну на этой встречи с твоей стороны, он теперь считается пособником предателя организации, — босс переводит взгляд на Накахару и обращается теперь к нему. — Я уже молчу о том, что ты, Чуя, нарушил мой приказ сразу, как только у тебя появилась возможность. Ты начал его искать сразу же, как покинул мой кабинет в тот день? Или хотя бы час подумал о последствиях?       — Чуя здесь исключительно из-за своей упёртости, — Дазай не пытается зацепить напарника, стоявшего за его спиной. Его просто колыхнуло, такое явное упоминание их связи из уст Мори. Огай не сказал прямо: «Я знаю, что вы давненько спите», но он завернул эту мысль в некое словоблудие и подал Дазаю на тарелочке. Ах, нет, не только Дазаю, Чуя же тоже с недавних пор отлично читает между строк. Мило, однако. — Конечно, я знаю, какой статус сейчас ношу, другой вопрос уже к вам, Мори-сан, почему вы ведёте переговоры с предателем Мафии?       — Про свершенное тобой деяние, документы, как впрочем и про твоё исчезновение знает пока только отдельная часть Исполнительного комитета и твой взрослеющий воспитанник, который ещё вчера выступил в роли посыльного, — нет никакого сомнения в том, что эта самая «отдельная часть Исполнительного комитета» включает в себя только Коё-сан. Внезапно интонация Босса меняется, приобретая нотки стали. — Так что для широкого круга лиц ты во временной отлучке. Кстати, хочу похвалить твой широкий жест. Спалить только мой кабинет, а не всю штаб-квартиру, очень милосердно с твоей стороны.       Дазай щетинится.       — Вы оставили меня в живых только чтобы похвалить за методы проникновения и поджога?       — Ну почему же? Не только. Но ответь мне лучше на другой вопрос. Почему ты ещё не сбежал из страны? Что тебя держит? — Мори знает, на какие точки давит. Дазай приподнимает голову и неосознанно косится в сторону Чуи. — Мы с тобой деловые люди, и раз ты даже город не покинул, значит, что бы тебя ни связывало с Сакуноске, он не имел достаточного влияния, — Огай сканирует Чую с ног до головы, неохотно подавляя усмешку. — В отличие от некоторых.       Дазай предупреждающе глядит исподлобья и совсем незаметным жестом закрывает Чую собой. «Незаметным», он впрочем был только для слепеньких «шестёрок». Дазай со своей хиленькой комплекцией человека с вечным недоеданием закрывает закалённого ближним боем Чую. Смех, да и только.       — Я никогда не прощу вас за Оду, и вы должны это запомнить, — люди, осмелившиеся угрожать боссу Портовой Мафии, долго не живут. Дазай даже в этой ситуации уникум и исключение. Он не глупец и не безумец, и если не знать подробностей, можно даже не понять подтекста сказанных слов. Переводя с языка полутонов и двойного дна, Дазай только что пообещал своему наставнику неминуемую месть. Не обязательно гибель или крах всего, что Мори строит столько лет. Отмщение может быть сущим пустяком на бумаге, но убьёт Огая как человека. Вот смерть Оды в учётных документах тоже пустяк, обычный рядовой член Порта, подумаешь. А Дазая убило. И Мори-сану когда-нибудь вернётся.       — Мне не нужно твоё прощение, мне нужен твой потенциал, — нисколько не впечатлённый отвечает Огай. Дазай совсем недавно — за пару месяцев до «Мимика» — стал подмечать, что власть потихоньку туманит боссу мозги. Он рассказал свои наблюдения Чуе и получил сначала: «Да не, бред какой-то», но спустя буквально два собрания Чуя изменил своё мнение. Не до конца уверенный, но тоже начавший улавливать что-то неладное.       Для Мори-сана очень глупо не воспринимать угрозы воспитанника всерьёз. Он-то на пике своего могущества. Выше статуса босса Порта только его деяния на этом посту. Но по факту, для Осаму он уже навряд ли станет страшнее. Все его мыслительные процессы понятны, просто потому что он учил этому Дазая лично. Все его ходы, тузы в рукаве, тайные комбинации, о которых не догадается ни один сторонний оппонент — всё выучено. Дазая не зря за спиной звали наследником Портовой Мафии. Мори не страшны конкуренты извне, но реальная опасность совсем близко, она в людях, которые его окружают каждый день. Осаму искренне убеждён, что если бы Коё-сан захотела занять кресло босса, у неё ушло бы дня четыре на всё, и Огаю очень везёт, что Озаки руководство таким объёмом даром не сдалось.       — Так в чём заключается предложение? — Дазаю нужен ответ, да побыстрее, и босс решает не тянуть.       — Мне нужен человек, который будет управлять филиалом на территории республики Вьетнам. Человек толковый, понимающий потребности организации, способный заставить подчиняться, — вау, а мальчишка Акутагава даже иногда способен приносить толковую информацию. То, что он поведал, вчера оказалось чистой правдой. — Ты как никто другой справишься с налаживанием сетей.       Фокус зрения расплывается, и Осаму будто тонет в самом себе. Сделка-то хороша. Даже очень. Своего рода амнистия, да ещё и с приятным бонусом в виде отсутствия необходимости работы в непосредственной близости от наставника. Подарок судьбы, но Дазая сейчас больше заботит тот, с кем он хотел идти по парку, держась за руки. Его интересы почти полностью сузились до напарника. И он не согласится на меньшее. Лучше устроить бойню здесь и сейчас, чем разлучиться с ним.       — Только если Чуя едет со мной, — Дазай знает, что может говорить от его имени и знает, как на такое заявление отреагирует босс. Огай же считает Чую почти своей собственностью. Как пистолет или очень хороший качественный нож. Но вот только Накахара срать хотел на то, что кто-то счёл его просто внеоборотным активом. Он хочет быть с Дазаем и ясно дал об этом понять, участвуя в переговорах на стороне предателя.       — Исключено, — реакция не заставила себя долго ждать. Дазая резко и грубо хватают за волосы на затылке и приближают к лицу. Весьма нетипичное поведение для Огая, но Дазая так просто не напугать. — Ты сжёг часть башни, убил моих людей, украл бумажки, доставил мне столько головной боли, а теперь, когда я очень великодушно предлагаю тебе замять ситуацию, предлагаю хороший пост, неосвоенные территории, ты смеешь ставить мне условия? Ты должен быть благодарен минимум за то, что вообще остался жив после своих выходок.       Насколько же они стоят друг друга. И насколько Дазай с каждым годом всё больше и больше напоминает его.       — Мори-сан, не прикидывайтесь всемогущим. Какой у вас выбор? Я мог убить вас в ту же ночь, что погиб Сакуноске, я мог разнести всю штаб-квартиру на кусочки. Мог, но не стал. У вас есть сейчас очень много возможностей, например — убить меня на месте, но тогда нервишки у Чуи не выдержат, и кого-то раздавит гравитацией. Начнётся бойня. Оно вам надо? — Мори выжидающе молчит, но все эмоции на лице не скрывали глубокого раздражения. — Вы можете отпустить нас и прислать наёмников, с которыми мы всенепременно разберёмся. Можете попробовать отловить нас по одному, но это ничего не изменит. Вам нужна не месть за сожжённый кабинет и не смерть «Двойного Чёрного», вам нужен я, как часть системы. И я готов ею снова стать. Но только на таких условиях. Вы должны понимать — один человек не так уж и много.       Давить на совесть настолько бессмысленное дело, но Дазай не может остановить себя и не озвучить эту параллель. Мори забрал у Дазая Оду, Дазай заберёт у Мори Чую. Они поменяются. Огай приобрёл лицензию, но потеряет из шаговой доступности своего лучшего бойца. Тем более, Чую же не украсть хотят, а просто забрать с собой, строить новый филиал вдали от дома. А масштабные боевые операции можно спланировать за два дня, и Накахара всегда может ненадолго вернуться в Японию.       — Я понимаю, что вы предпочли бы, чтобы я остался здесь, у вас под рукой, ровно так же как предпочли бы оставить рядом Чую, но вы сделали выбор. Между лицензией и мной, вы предпочли лицензию. Не могу вас осудить. Соглашусь, что с этой бумажкой, = наши дела пойдут намного легче. Но никакие деньги не вернут мне друга, — Дазай смотрит прямо в глаза и шипит на манер ядовитой змеюки. Топит наставника во тьме своих глаз, и рука Огая в его волосах расслабляется, босс отступает на шаг назад, делая расстояние снова социально приемлемым.       — Вау, я и не знал, что в тебе столько эмоциональной привязанности. Чую, значит, хочешь забрать… тогда маленькое условие, — вот блять ублюдок какой, не может просто взять и принять собственное поражение, ему обязательно нужно капнуть последнюю каплю на мозги. — Чуя-кун обязан каждый квартал являться лично и отчитываться по текущей работе. Или же, — лицо Огая озаряется. — Раз в полугодие, но вы вместе будете посещать в Йокогаму.       — С этим уже можно работать. Чего-то такого я ожидал в меньшей степени, но и вариант с «южным направлением» успел рассмотреть.       — Ах, вот как, и что же меня выдало? — слова только звучат как вопрос. Они отлично друг друга понимают и могли бы вести переговоры без всего этого словоблудия, но Мори всегда нравился сам процесс.       На губах Дазая появляется ядовитая полуулыбка. Взгляд он плавно переводит на Рюноске, который стоит неподалёку. Впереди мафиозной массовки в чёрных костюмах с непрошибаемыми лицами. Акутагава не участвует в переговорах — оно и понято, мальчишке не по статусу сейчас вставлять своё мнение. Единственный, кто позволял себе почти полностью игнорировать субординацию, сейчас стоит перед боссом. Переговоры прошли весьма удачно для обеих сторон, поэтому Дазаю не кажется, что Рюноске может сильно прилететь за его маленькую вольность. К тому же, Огай был то безразличен к Акутагаве, то до странности мягок.       — Оу, это Акутагава-кун тебе рассказал? — Мори весело приподнимает брови, расплывается в добродушной улыбке, явно довольный исходом и тычет указательным пальцем себе за спину, по направлению к подчинённому.       — Ему даже говорить ничего не пришлось, — небрежно бросает Дазай. Глобальный вопрос об их с Чуей судьбах решен, и желания оставаться здесь ещё хотя бы на минуту нет никакого. Все остальные формальные вопросы они, вероятнее всего, будут решать позже и лучше всего через посредника. — Когда мне нужно приступить к моим новым обязанностям?       — Я отправлю к тебе человека со всеми необходимыми документами, планами и направления развития к вечеру. Или Чуя-кун может лично заехать в башню, — Огай опять поглядывает на Чую, что начинает порядком раздражать Дазая. — Самолёт подготовят в тот же день, как мы решим оставшиеся вопросы, Вьетнамским отделением сейчас управляет мужчина обстоятельный, можешь его оставить себе, будет исполняющим обязанности в твоё отсутствие.       — Без надобности, — прерывает поток мысли Дазай. —У меня своих людей достаточно.       — Да пожалуйста, можешь хоть всех подчинённых своих забрать. Мне не жалко, — боссу глубоко безразлично, какие кадры он хочет с собой, только потому что знает, Дазай не зависим от них. На любом новом месте он обрастёт полезными знакомствами за считанные дни, только если ему они понадобятся. Воистину талантливый мальчик достался ему в ученики. — Ознакомься с документами и дай мне знать, — у Мори на дне в его глубоких, фиолетовых глаз, блестит острота обсидиана, но с губ всё не сходит эта лёгкая — больше пугающая — улыбка. — Удачи вам на новом месте и уж пожалуйста, потрудитесь на благо организации.       Дазай не кланяется, даже не качает головой, а просто разворачивается и покидает сцену переговоров. Чуя не может остановить себя и всё же немного склоняет голову на прощание. Не в дань уважения, а скорее в знак благодарности за проявленное милосердие. Впрочем, Мори интерпретирует этот жест по-своему. Накахара следует за своим напарником шаг в шаг, и когда они вдвоём скрываются за деревьями, ускользая из поля зрения всех людей, Чуя всё-таки цепляет мизинчик Осаму своим пальцем. Они идут в таком положении меньше минуты, но обоим делается от этой детской глупости так хорошо, что и нынешний и следующий день теперь можно пережить.       Удивительно, как после всего, что он наворотил, они не то что остались оба живы, но ещё получили какую-то сомнительную независимость. Мори только начинает упиваться собственной властью, ещё совсем немного, но этого уже хватает для понимания, что он встал на путь тоталитарного ублюдка. Он не чувствует никакой опасности от Дазая, и это самый яркий показатель. Время Наследника Портовой Мафии ещё придёт, но не сегодня. Сегодня, он будет целиком и полностью занят созерцанием и обожанием своего напарника.       Завтра их ждёт новый день, в котором каждый из них будет не одинок. А еще, кажется, нужно собирать вещи и морально готовиться к смене постоянного места жительства.

***

      Новый дом ощущается странно. У них квартира в бизнес-центре и вот это двухэтажное недоразумение с выходом к морю, в котором они просидели первую неделю после прилёта. Чуя чётко сказал, что не пустит Дазая принимать полномочия у временного управителя, пока Осаму не начнёт хотя бы отдалённо напоминать человека. Очень мило с его стороны, конечно.       Дазай делает глубокий вдох, стоя на побережье. Солоноватый бриз, забившийся в ноздри, не ассоциируется ни с чем-либо другим, кроме свободы. Они свободны. Он и Чуя, принявший решение остаться рядом с ним.       Получается, они справились.       Сейчас раннее утро. В предрассветные часы на экваторе побережье окутывает таинственная тишина, нарушаемая лишь лёгким плеском волн. Небо ещё погружено в сумерки, его цвета переходят от глубокого синего к угольно-чёрному у горизонта. Тонкие перьевые полоски облаков ползут где-то на периферии. Поверхность моря напоминает чернильную гладь, в которой отражаются редкие звёзды, ещё не успевшие скрыться за краем земли. Волны лениво катятся к берегу, оставляя за собой еле слышный шорох. Воздух густой и тёплый, пропитан солью и влагой. Совсем не похож на тот, который остался на родине. Новые, едва ощутимые порывы ветра, приносят с собой аромат моря, смешанный с нотками тропической зелени. Птицы, ещё сонные, начинают пробуждаться, издавая первые звуки, похожие на эхо в бескрайнем пространстве. Всё вокруг затаилось в ожидании первого луча солнца, который пронзит темноту и озарит мир новыми красками.       Эта утренняя духота обнимает Дазая за плечи, а он и не сопротивляется. Смена климата хоть и ударила по его самочувствию, но стала и освобождением. Здесь он чувствует себя свободнее, легче. Здесь нет диктаторов, здесь он сам над всеми начальство. А ещё, здесь в часы заката, уехав на дикий пляж, они с Чуей могут гулять по отмели, держась за руки или сидеть в обнимку на террасе виллы и встречать рассвет.       Как странно, цепочка таких ужасных событий привела его в новое место, с которым не связано ещё совсем ничего. Он всё так же любит Йокогаму своей заторможенной тихой любовью, но сейчас хочется побыть вдали. Там, на знакомых улицах, остались боль и потери, а здесь первые дни был только шум моря, мелодичный крик чаек, неясный говор местных жителей и заботливые руки Чуи, который старался подбодрить как умел.       Неделя выдалась нетипично мягкая для них обоих. Для Дазая это было связано с ещё не до конца ушедшем шоком и траурным аффектом. Смерть Оды наглядно показала, как хрупки человеческие жизни. А Чуя, будучи по своей натуре достаточно взрывным и восприимчивым, изнервничался за этот период на пару лет вперёд. Глупая ссора перед отбытием на задание, несколько недель вдали от любовника, разнесённая квартира по возвращению и те тревожные слова от Мори-сана. «Дазай Осаму покинул организацию». Конечно, он весь издёргался и вымотался, пока искал Дазая, пока понемногу приводил в себя, пока прятал по своим квартирам и по отелям. Прятал и перепрятывал, а всё оказалось без толку, потому что Огай его даже из виду не терял.       Дазаю нужно подумать ещё раз обо всём случившимся, но только теперь он не оглядывается и не бежит. Не боится, что остался совсем один. Он не боится Мори-сана, это боссу стоило бы опасаться его. Дазай может вернуться за его головой в любой момент, и Огай это знает. То, что «Двойному Чёрному» разрешили сбежать на моря, ещё не значит, что они никогда не вернутся в Японию. Дазай думает очень много, продолжая часами залипать в стены, или сидит ночью на песке, устремляя расфокусированный взгляд на стык неба и водной глади. Тревоги часто захватывают его, но он уже не хочет быть кусочком плинтуса, забытым под кроватью отеля. Осаму чаще просто зарывает пальцы в песок настолько глубоко, насколько это позволяют сделать законы физики. Смотрит на этот ковёр из стёртых до микроскопических размеров камешков, ракушек и кораллов и не знает, хотел бы испытать всю их тяжесть на себе. Быть закопанным в песок, наверное, намного приятнее, чем в холодную почву в каком-нибудь богом забытом месте на краю леса.       Дазай про себя сравнивает тяжесть песка и тяжесть земли на своей груди.       Ему не то чтобы полегчало от смены места, просто Чуя рядом, а горланить на новых подчинённых и настраивать сети на неосвоенных территориях даже моментами занимательно. Дазай всю жизнь искал что-то для себя, и вот, кажется, он на пороге открытия. Когда никто ежедневно не дышит ему в затылок, не читает нотаций, не ограничивает в выборе средств, Дазаю начинает нравиться управлять. Чуя строчит раз в две недели личный отчёт для Мори-сана, все остальные бумаги прикладывают их замы и замы замов. Очень удобно иметь толпу секретарей.       Дазай не приспособлен к местной погоде, к палящему солнцу экватора. У него нет подходящей одежды и обуви, ему ужасно жарко в нескольких слоях. Бинты, рубашка, жилетка, пиджак. Слишком много.       В офисе специально для него держат среднюю температуру не больше восемнадцати градусов. Квартиру он замораживает настолько, что приходится натягивать уплотнённые треники. Чуя ворчит, мол, что он сам сначала ставит кондиционер на плюс пятнадцать, а потом ходит с замершими руками, чихает и ночью кутается в одеяло.       Шкаф перестаёт выглядеть привычным образом. У Дазая начинают появляться однотонные, очень тонкие рубашки. Брюки менее классического покроя. А чтобы не морочиться с бинтами, Чуя притащил ему матерчатые нарукавники, на манер спортивных волейбольных. Содержимое гардеробной обновляется точно так же, как их ощущение от жизни.       Чуе было проще адаптироваться, но Дазаю только в удовольствие наблюдать за своим любовником, напялившим спортивные шмотки, и лазающим по дому в облегающей майке и шортах. Взгляд Дазая нет-нет, да цепляется за упругую задницу. Красиво, приятно, радовало глаз, а иногда и ладони.       Чуе вообще-то легче приспособиться, он никогда не питал особой любви к сковывающим рубашкам и пальто. Он любил свой внешний вид в них, любил ощущать статусность вещей и любил, как на него порой поглядывал Дазай, заприметив в штабе. Но всё это не сможет заменить чистейшее счастье вылезать на ночной рынок в гавайке или майке. Ночные рынки в городе, из которого они ведут дела — тот ещё балаган. Там меньше иностранцев, чем в туристических районах, но есть пару улиц, которые работают круглосуточно, при этом не скупясь на цветастые неоновые вывески.       Дазай медленно, но верно привыкает к нелепой южной живности, крутящейся полчищами над фонарными столбами, к засохшим листьям пальм, валяющимся на каждой дороге у бордюра. Пару недель, и запах раскаленного песка в воздухе уже почти не ощутим.       Чуя ужасен и заставляет выходить из дома на прогулки. Делает скидку Дазаю и тащит его на воздух хотя бы после заката.       После принятия полномочий, жизнь приобрела какую-то последовательность.       Дазай сначала вредничает, но стоит пройти второй, третьей встрече, как он уже втягивается. Кому-то улыбнуться, заговорить зубы, кого-то припугнуть. Написать план, раздать указания, выведать информацию. Ещё раз гаркнуть, если его непутёвые секретарши не поняли с первого раза. Договориться, убить, забрать земли, аннексировать владения, заключить удачный союз — всё это теперь его новая жизнь. И он даже учится получать от неё удовольствие.       Чуя работает не на него, не бегает по указке и не контролирует. Они партнёры. У них полностью разграничены сферы влияния. Накахара занимается всем, что связано с ювелирными изделиями, камнями, жемчугом, их добычи, обработки и сбыта.       Чуя скрашивает будни. Всегда скрашивал. С ним хорошо, они даже почти не ссорятся. Бывает, конечно, цепляются языками по рабочей или бытовой мелочи, но ничего масштабного.       И секс тоже всё такой же классный, как во времена адреналиновых экспериментов после бойни. Только теперь в нём не было отчаяния, сжигающего дотла, а была эта медленная, сладкая жадность — высасывать друг из друга каждый грамм жизни, смакуя, как изысканный яд, отдавая в ответ не меньше.       На часах четыре или пять утра по местному времени. Переговоры кончились от силы час назад, и двое новоиспечённых руководителя вваливаются в наглухо зашторенную спальню.       — Никогда так больше не делай! — рычит и скалится Чуя, оставаясь в дверях. Вид у него поистине воинственный.       — А что я сделал? — елейным голосом уточняет Осаму. Строит дурачка, распаляя Чую сильнее.       В комнате горят только приглушенные встроенные светильники по периметру потолка. Мягкий желтый свет заливает волосы Чуи, подсвечивая их чем-то неземным. Так и хочется сдёрнуть пресловутую резинку с них, рассыпать огненный вихрь по плечам его персонального божества. Дазай очень сильно любит эти волосы. В них была вся дикая, неукротимая суть Чуи, которую он так обожал вытаскивать на поверхность.       — Могла начаться перестрелка, нахера было так рисковать? — господин Накахара пылает как истинный Бог войны. И Дазай отлично знает, чем это сегодня закончится. Он не откажется от пары шлепков — обычно на «паре» они не останавливаются — по бёдрам или от акта лёгкого удушья. Дазай с радостью прогнётся, чтобы на его шее застегнули один из весёлых аксессуаров. Пока Чуя может удивить, пока может выбить из него этот искрящийся, будоражащий восторг, Дазай чувствует себя по-настоящему живым. Пока они делили одну постель, он хочет продолжать просыпаться по утрам.       Их игры не про жестокость ради жестокости, не про боль. Они про перчинку и повышенный градус. Для Дазая, с его-то болевым порогом, очень сложно устроить «чересчур». Шлепки, удушения, приказы — это про передачу власти, неожиданность и про предвкушение. Про доверие. Дазай не терпит застоя, скуки и однообразия. Немудрено, что он нашел способ хапануть лишнего адреналина даже находясь в кровати с тем, кому он на сто процентов доверяет.       — Чиби, ты драматизируешь, и к тому же, ты бы прикрыл своего начальника, не так ли? — невозможно представить ситуацию, чтобы с господином Накахарой, стоящим на верхушке оборота нелегальных ювелирных украшений, камней и металлов, разговаривали подобным образом. На это способен только его обожаемый напарник.       Чуя рычит и заваливает Дазая на постель. Сжимает бок и запястье. Совсем не больно, скорее, играючи. Сегодня они пытались поделить территорию с местным картелем мирным путём. Обстановка обострилась, и Дазай выкинул очередную самоубийственную дурость.       — Во-первых, мы здесь в одинаковом статусе, — рука с бока перебирается на шею, легонько сдавливая, именно так, как обожает Дазай. Он иногда готов умолять, чтобы ему перекрыли кислород, чтобы мир сузился до этого взгляда, этого дыхания, этого лица над ним. — А во-вторых, я бы блять реагировал спокойнее, но ты — собака такая — полез к их главе шептать что-то на ухо, пока на тебя наставили две дюжины автоматов.       — Земли наши, я жив, так напомни мне, — Дазай почувствовал, как под ладонями Чуи оживает его кожа, мурашками пробежавшими по спине. Он тянется своей ладонью к щеке напарника и невесомо гладит, — Чем ты так недоволен? Или ты ревнуешь?       Чуя ответил низким, глубоким рычанием, которое отозвалось вибрацией где-то в груди у Дазая. Он наклоняется ближе и не целует — обкусывает нижнюю губу, пока они оба не чувствуют железного привкуса. Дазай в его руках наконец-то живой, горящий делом. Довольный своими выходками и просто тающий от внимания и реакций. Наслаждается, и Чуя так сильно этому рад.       — Две дюжины грёбаных автоматов! — повторяет Накахара, его дыхание смешивается с дыханием Дазая — Что ты ему сказал? — если Чуя всё ещё способен на осмысленную беседу, значит, Дазай делает что-то не так.       — Ох, мне кажется, или Чуя всё-таки ревнует, — Дазай заговорчески прищуривает глаза, припухшие губы растягиваются в улыбке пока его лодыжка вначале потирает напряжённую ногу Чуи, а после находит своё место на его пояснице. Раздвигать ноги чуть шире приятно, если знать, что через секунду там окажется рыжий красавчик с неплохой фантазией.       — Кому ты, блять, сдался?! — «кроме меня» остаётся висеть между ними невысказанным. Чуя знает, как можно заставить его заткнуться в кратчайшие сроки. Ну, думает, что знает. Что ж, сейчас он собирался проверить эту гипотезу опытным путём.       Дазай плутовато лыбится, и по этому выражению лица абсолютно понятно — он сейчас в очередной раз что-то выкинет. Свободная рука тянется к лицу Накахары и подушечка указательного пальца начинает кокетливо гулять по его нижней губе. Территория изведанная, Дазай знает эти губы как продолжение собственного тела.       — По общим признакам, — протянул он, смакуя каждый слог, — могу предположить, что тебе.       Чем больше они трахаются в спальне, в нормальной постели, тем чаще начали переговариваться в процессе. Это своеобразная эволюция, потому что их первый раз был полностью в одежде, в полутьме и со сцепленными челюстями, чтобы не проронить лишнего звука. Чтобы, не дай бог, не скомпрометировать себя, свои яркие ощущения и эмоции перед таким же мнительным идиотом. Чтобы не дать ни намёка на то, что трогать чужой член и жаться поближе до одури приятно и в какой-то степени необходимо.       Сейчас же они могут разговаривать на протяжении всей прелюдии, потом во время секса, и не затыкаются, когда простыни начинают остывать, а Дазай неизменно принимается нудить о накатившем голоде или подбивает на второй-третий заход.       Прямо сейчас Чуя ловит его палец зубами, покусывает, обводит языком. Не больно — предупредительно. Дазай играет по правилам, известным только им двоим. Вносит свои коррективы, кокетничает, гладит пухлые губы, смакует, как одержимый, их мягкость. Любуется-любуется-любуется. Не может оторваться. Оттягивает губу вниз, зацепляя коротеньким ноготком, обнажая ровный ряд зубов. Палец, вплоть до второй фаланги ужасно мокрый, весь перепачканный в чужой слюне.       Он любит вот так: грязно, мокро, а потом и глубоко.       Почти каждый их секс с момента переезда так и кричит: мы, сука, выжили! И творить всякое грязное непристойство, пожалуй, лучшее занятие для парочки сбросившей хотя бы часть кандалов.       Зубы впиваются в кожу сильнее. Ожидаемо, чертовски предсказуемо. Когда они оба в таком состоянии — распалённые, игривые до чёртиков, им хочется чувствовать друг друга целиком: мускусный запах, делимый на двоих, силу рук, вес тел, жар этих тел изнутри. Они готовы отдать друг другу себя до последней капли, наконец свободные, увлечённые жизнью и пробующие свою влюблённость с разных сторон.       Дазай хочет забрать всё, выпить даже кровь, текущую из прокушенной ранки на губе до последней капли. Железный привкус, осевший на языке, как лучшее доказательство — они живы. Они есть друг у друга.       — Тебе сегодня так и хочется мне что-нибудь в рот запихать, — констатирует Чуя, но в следующую секунду уже сам возбуждающе смотрит из-под ресниц и обхватывает губами указательный и средний пальцы Дазая. Мягко лижет подушечки, обводит по контуру ногтевую пластину и медленно втягивает щёки, принимаясь сосать.       Он знает, что любая театральщина заводит этого склонного к актёрству и драматизму человека, возбуждает до невменяемых состояний в кратчайшие сроки. Чуя чувствует чужой стояк собственным бедром, чувствует, как член Дазая наливается кровью, становясь твёрдым и горячим под слоем ткани. В картотеке его памяти хранится воспоминание о — практически — скулящем Мафиозном принце, который умолял дать ему кончить. Настолько мощного эффекта Чуя добился всего единожды и корпел над этим не один час. Довести Осаму до гиперстимуляции — та ещё задачка.       — Ты неплохо управляешься с моими пальцами, — Дазай испускает судорожный выдох, потому что Чуя слегка двигает ногой, бессовестно возбуждая и сбивая с мысли. Эти все прелюдии такие ужасно-нелепые, но Дазаю так хорошо лежится под ним, до лёгкого головокружения, и уже совсем скоро, до серебряных звёздочек перед глазами. — Но как насчёт заняться более важной моей частью?       — Вот этой, что ли? — ухмыляется Чуя и без расшаркиваний, уверенным движением, опускает ладонь на бугорок в области ширинки. Он отлично знает, как член заправлен в трусы, знает, где погладить, чтобы Дазай начал настоятельно рекомендовать ускориться. Например: пару движений большим пальцем под головкой, и из Дазая вырвался первый низкий и хрипловатый стон.       Воздух в лёгких Дазая становится предметом инородным. В затылке искрит, бёдра сами собой приходят в движение, тело ищет большего контакта без спроса у своего отлетающего хозяина. Чуя касался его таким образом тысячи раз. Делал с ним такие вещи, что неподготовленные умы падут, но именно прикосновение через несколько слоёв ткани в самом начале иногда бывает самым острым.       Чуя трогает не член, он пробирается в самую душу. Первую секунду. Потом уже возбуждение вытесняет большинство связных мыслей.       Гладит своими аккуратными пальцами, но так, сука, нежно. Дразнит, балансирует на той грани, когда Осаму отлично чувствует прикосновения, но их абсолютно недостаточно для получения удовольствия. Это была пытка сладким ожиданием, и Дазай может тысячу раз отрицать, но он обожает эту игру.       Это всё даже в какой-то мере напоминает несколько ситуаций из прошлого. Собрание глав комитетов, а Дазай опять настукивает шутку на Морзе специально для Чуи, а спустя двадцать минут и перепалку Чуя протирает чужим дорогим пиджаком стену, плотно приложив Осаму об нее спиной. Тогда трахаться хотелось до звона в ушах, тогда влекла каждая чужая черта. Все, чего хотелось — это вцепиться в рыжие волосы на затылке с такой силой, чтобы вырвать пару клочков. Целоваться не просто до онемевших губ, а до кровавых трещинах на них.       Поглотить друг друга полностью, подчинить, взять в оборот. Пару лет назад, жадность Дазая до адреналина — и до Чуи, соответственно — выходила за все рамки разумного. Переломать ноги, забрать волю, спрятать в подвал и никогда оттуда не выпускать. Но так нельзя. Так система бы перестала работать. Контролируемый Чуя — сломанный Чуя, не вызывающий этих диких, живых эмоций. Если попытаться подавить его, никакой химической реакции не произойдёт, и Дазай потеряет один из столпов смысла своего существования.       После того собрания добраться до квартиры было самым тяжёлым испытанием. Их везла какая-то шестёрка на автомобиле мафии, и удивительно, как после недолгой поездки по низам организации не поползли слухи. Видать, водитель не хотел остаться без головы или с парой новых дырок в теле.       В салоне было душно, взглядов уже не хватало, и пакостливый Дазай перешёл на короткие заметки в телефоне. У Чуи пылали уши, но он набирал ответные сообщения. Писал такое, что не смог бы озвучить вслух, но всё равно играл в эту отбитую игру, придуманную Осаму.       Добравшись до квартиры, терпение было исчерпано, поэтому трахались они на ближайшей мягкой поверхности — диване в гостиной. Панорамные окна, мигающие огни внизу, а им, в сущности, не было никакого дела до созерцания города. Ещё бы, когда в твоих руках ахуенное тело, когда отчётливо чувствуешь, как сильные мышцы перекатываются под кожей, всё незначительное отходит далеко за пределы сознания.       Дазаю было наплевать на всё, потому что поток эмоций не бесконечен, и если момент благоволит, нужно высосать из него всё. Как же сильно он любил адреналиновый секс. С его-то заторможенностью, эмоциональной нечувствительностью и практически отсутствующей эмпатией, Чуя — настоящий подарок с небес. Один из немногих, кто заставляет чувствовать так ярко, и, пожалуй единственный, кто способен уводить эту яркость в положительный спектр.       Он не зависим от Чуи, нет, куда уж там? Он зависим от того, как хорошо и правильно закрывается зияющая дыра в груди, когда он рядом. Без Чуи, Дазай давно бы сгнобил себя заживо, а ледяной пожар, который каждую секунду пылает в его гениальном разуме, не оставил бы и горстки пепла от бренного тела.       Дазай держится только на вспышках адреналина, увлекательных головоломках и новизне. Статика вводит Осаму в перманентную, удушливую скуку.       Но сейчас, наверное, даже лучше. Пока бушевали гормоны, и тело руководило процессом, на утро мозг начинал задавать неудобные вопросы. Появились неразрешимые дилеммы, окрашивая прошедшую близость во все оттенки низменного, отвратительного порока. Сейчас же разум синергичен с телом, и всё работает как по накатанной, ничего не даёт сбой.       Через года они пронесли только одно: жадность. Она присуща им обоим. Когда Чуя с хитровыебанной улыбочкой спускается на уровень бёдер, Дазаю искренне кажется, что его сейчас будут пытать. Когда прелестные сильные пальцы не торопясь тянут за край ремня, а потом сдёргивают дорогие, выглаженные брюки с бёдер, Дазай уверен — в конце этой пытки он в бреду будет молить Чую о разрядке. Такое уже бывало, и Дазай зарекался о том, что никогда в жизни больше не станет умолять, что это была одноразовая акция. Но посмотрите, где они сейчас.       Брюки улетают в неизвестном направлении куда-то на пол. Лязг бляшки на ремне чудится перезвоном кандалов в подвале Мафии, но это не вызывает неприятных эмоций. Дазай спускался в казематы тёмным принцем, но никак не беспомощным пленным. А пытки, которым его периодически подвергает его дорогой напарник — сладострастны.       Чуя, как и намеревался, начал медленно, дразняще. Гладил через ткань нижнего белья, вызывая мурашки на затылке, сбивал дыхание. Когда Чуя, не снимая с него белья, прикоснулся к чувствительной головке горячим языком, Дазаю захотелось что-нибудь с ним вытворить. Это слишком медленно.       У Дазая как раз давненько была фантазия, как бы он в «назидание» отымел стоящего на коленях Чую в рот. Без заботы, без времени на привыкание и расслабления, без жалости. Глубоко, до самого горла, чтобы непроизвольно текли слёзы, и слюна капала на пол. Чтобы можно было вцепиться в этот чёртов рыжий хвост и намотать его на кулак.       Нет никакой уверенности, что Чуя позволит это с собой сделать. Ровно как и нет никаких убедительных аргументов, чтобы не попробовать намекнуть.       Чуя сжаливается и всё-таки стягивает трусы, но не торопится взять в рот хотя бы на половину. Напротив, самое активное, что он предпринимает — прижимает бёдра Дазая к матрасу покрепче, без шансов сдвинуться. Эта черта — превосходство в физической силе — всегда возбуждала Дазая до звёзд перед глазами. И без своей способности Чуя в рукопашную мог уложить трёх подготовленных бойцов, что тут уж говорить о широком спектре применения в постели.       Язык напряжённый, мокрый и горячий. Скользит по члену в непоследовательном, хаотичном порядке, причиняя разрозненное удовольствие. Головка на язык ложится как влитая. Мягкая, бархатистая, покрытая естественной смазкой. Чуя не скрывает своего удовольствия, позыркивает снизу вверх. Что-то неуловимо изменилось со сменой дислокации. Всё читалось в глазах: Чуя как будто с удвоенной силой стал получать удовольствие от каждого своего действия. Не просто проживал, а запечатлевал каждый кадр себе в подсознание.       — Ты можешь хотя бы сделать вид, что пытаешься доставить мне удовольствие? — Дазай играет нечестно, но ему наплевать. Чуя поднимает на него взгляд «вот оно что», в который входит одна приподнятая бровь, и спустя секунду меняется на взгляд «ты ещё об этом пожалеешь».       Язык пропадает, теплота дыхания тоже. Чуя перехватывает чужой член, кулак уверенно смыкается под головкой немного сжимая, подушечка большого пальца находит своё место на шёлке уретры — невероятно чувствительном месте.       Одно движение вверх — Дазай резко откидывает голову на подушке в бок, невольно выставляя острый профиль на показ. Лицевые мышцы натянулись, крылья носа зависли на глубоком вдохе. Движение пальца вниз — и из приоткрытого рта вырывается резкий, свистящий выдох. Ещё немного, и вместо звука дыхания будут доноситься стоны.       Настолько точечная стимуляция невыносима. Слишком много и концентрированно в одном месте. Чуя не останавливается, продолжает своё занятие, а Дазай непроизвольно пытается немного свести бёдра.       — Ну что? Достаточно стараюсь принести Вашему высочеству удовольствие? — ехидно переспрашивает Чуя. Он даёт одновременно слишком мало, но чертовски остро. Кончить от такого тяжело, а вот гулять по краю — запросто. Внутри Дазая уже загустело и спрессовалось это адское тепло.       — Хорошо, я всё понял… — новый тяжёлый выдох. Затянутость начинает натягивать нервишки. Вознаграждение не заставляет себя ждать, крепкий кулак наконец-то проезжается по длине и Дазай вздрагивает всем телом. — Ну Чу-у-уя, пожалуйста…       — Ты бы знал, как я тебя ненавижу, — ворчит Чуя и тут же надевается ртом на член. Хорошо, глубоко, качественно. Между его губ горячо, мокрый язык ласкает рельеф одинокой венки.       Дазай гнётся на постели, и его снова фиксируют. Сегодня как-то чересчур чувствительно. Или это в Чуе проснулась их общая жадность, кто знает.       Как же Дазаю нравится комкать это грёбанное пушистое покрывало в своих ладонях, пока Чуя насаживается прекрасным горлом на его член. Лучше только запустить пальцы в рыжие локоны, но он знает — нельзя развязывать хвост, потому что Чуе становится неудобно, волосы лезут в глаза и рот, и он начинает пыхтеть, что зазря.       Он не может отказать себе от попытки. Всё же тянет длинные пальцы к волосам. Заправляет чёлку за ухо, и прямо чувствует, как его пороховая бочка скоро сдетонирует. Рука идёт дальше, к макушке, и когда приближается к затылку, Чуя останавливается и выпускает член изо рта.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — доносится снизу.       — Тебе что, жалко?       Вместо ответа Дазай получает ощутимый укус во внутреннюю сторону бедра. В то самое мягкое, беззащитное место, синяк на котором будет цвести больше двух недель. Укол боли заполняет сознание, прокатывается по нервам и сгущает пелену возбуждения. Чуя любит кусаться, а Дазай просто готов взять всё из его рук.       Гладкость и влажность языка, там где ещё секунду назад были зубы, — восторг. Воздух пропитывается аурой звенящего возбуждения.       — Переворачивайся, — улыбается ему Чуя губами, перепачканными в слюне и смазке. Абсолютная пошлость, на которую хочется любоваться годами.       Чуя никогда не был до тошноты педантичным, но не сразу смирился с любовью Осаму к некой… размашистости. Дазай своего рода тоже человек творческий, и уж что поделать, если он порой увлекался во время допросов и часы спустя одежда, руки и даже лицо были залиты кровью неверных. Стоило заявится в таком виде домой, Чуя непременно начинал ворчать.       Эту же черту они обнаружили и в постели. Размашистые поцелуи, когда слюна аж подтекает на подбородок, когда спустя всего десять минут, вся кожа вокруг рта загорается алым от раздражения. Это всё деятельность Дазая. Его личные картины. Дальше больше: налить столько смазки, чтобы всё хлюпало и скользило, а потом к этой гамме примешивалась сперма.       Ох, как же часто Чуя ворчал, когда Дазай окончательно расслабился в их отношениях и начал вытворять всё, что его душе захочется. Ворчал, конечно, недолго, потому что и сам был не без греха. Следы от его укусов порой не сходят неделями, так что они квиты.       — Ох, мой любимый Чуя что-то придумал? — Осаму пытается приподняться, чтобы ухватить один-другой поцелуй. За десять минут возни, губы аж чешутся от потребности. Может даже влажно облизать сомкнутые губы Чуи поперёк и точно получить «пёсий» комментарий? Оно того определённо стоит.       От сочетания «любимый Чуя», одновременно что-то дёргается и в штанах, и в сердце.       — Ничего такого, чего мы бы уже не делали, — Чуя заговорчески подмигивает и грациозно выгибается, запуская руку под крайнюю подушку, выуживания початый тюбик смазки с весёленьким названием «сладкий тропический микс», которая почему-то пахла преимущественно кокосом.       Вопросы излишни. Даже интересно, чего от него хотят.       Оказавшись животом на кровати, Чуя тянет его голые бёдра вверх, выставляя в подобие коленно-локтевой, но Дазай продолжает быть впечатан лицом в подушки. Единственный элемент одежды, который остался на нём — это распахнутая лёгкая белая рубашка. В таком положении она сползла к пояснице, но продолжает укрывать плечи.       — Сожми ноги, — командует Чуя за спиной, выдавливая на пальцы немного прозрачного геля.       Когда Чуя произносит это, в воздухе на секунду повисает тишина, густая и звенящая колокольчиками демонов распутства. Дазай, — сам в общем-то, недалеко от демонов ушедший — слышит только собственное сердце, отстукивающее что-то лихорадочное и быстрое где-то в горле. Он повинуется, сжимая бёдра, и в ту же секунду понимает, что сейчас будет.       Это знание обжигает его изнутри раньше любого прикосновения. Предвкушение — острый, сладкий спазм где-то под рёбрами. Он замирает, чувствует призрачный запах кокоса, и каждая клетка его кожи, каждый нерв будто натягиваются, как струна, ловя малейшее движение за спиной. Он знает этот сценарий. Знает, как будет жарко, как смешаются запахи их тел, как дыхание Чуи станет его собственным дыханием. И от этого знания ему становится не по себе — в хорошем смысле. В том самом, ради которого он и затевает все эти игры. Это предвкушение — чистый, неразбавленный адреналин, вброшенный прямо в кровь, и Дазай ловит его, как утопающий глоток воздуха.       Поза не очень-то удобная, но в контексте незапланированного секса — самое то. Бедра Дазая хоть и жилистые, всё ещё остаются тощими, не очень подходящими для исполнения идеи.       Это так странно и занимательно одновременно. Что Дазай вообще способен испытывать столько всего и одновременно от банальной физической близости. Что Чуя имеет такое влияние.       У Дазая иммунитет на перестрелки, любые чрезвычайные ситуации не выводят его из себя. Он может контролировать даже своё сердцебиение, но сейчас он просто не хочет этого делать. Когда дело касается работы, он переключается в другой режим. Тотальной отстранённости и холодности. Жестокое безразличие. А вот сейчас, с мягким одеялом под коленями и прерывистым дыханием Чуи в затылке, этот иммунитет не работает. Здесь нет холодности. Здесь есть только жар родного тела, острая открытость позы и нарастающее, тупое давление удовольствия, которое пока не может найти выхода.       Чуя знает, как сделать им обоим приятно, поэтому запускает мокроватые пальцы между чужих ног. Подушечками скользит к потяжелевшим яйцам, доходя до основания члена. Гладит, размазывая гель, а Дазай снизу постанывает от наслаждения. Весь такой чувствительный. Большой палец тоже влажный, так что Чуя аккуратно проходится по сжатому сфинктеру. Слегка надавливает, не проникая, и впитывает реакцию. Дазаю явно уже неймётся: пытается притереться неведомо обо что, слегка покачивает бёдрами.       Торопиться некуда, и Чуе в общем-то больше хочется растянуть удовольствие. Ему сам процесс приносит даже больше удовольствия, чем разрядка.       — А мой бестолковый подчинённый может ускориться? — связь между мозгом и языком окончательно разорвана. Хоть лицо Дазая утоплено в мягкости кровати, Чуя всё равно прекрасно слышал каждое слово.       По комнате разлетается громкий хлопок. Правая ягодица начинает пылать огнём, а глаза Осаму сами непроизвольно закатываются за орбиты. Шлепки в правильном настроении Дазаю приходятся по вкусу. В груди распускается волна какого-то необъяснимого удовольствия. Пожалуй, он хочет ещё.       Где бы они ни находились: на поле боя, совещании или в постели — пару жестов достаточно, чтобы понять друг друга. Дазай подаётся задницей немного назад, обтираясь о напряжённый член Чуи. Сверху слышится смешок.       — Такое, значит, у тебя сегодня настроение, — Чуя гладит ягодицу, а после снова наносит удар, но уже с меньшей силой. Дазай не знает, почему эти вещи на него так влияют, но он хочет раствориться в этом моменте.       Третий удар прилетает ниже, на стык ягодицы и ноги, и Чуя наконец приникает бёдрами к заалевшей заднице. Член ложится аккурат между половинок. Чувствовать его вес правда приятно.       Дазай не отказался бы ещё от пары ударов, возможно, даже от пары десятков. Но он уже на пределе. Хочется разрядки, хочется кончить. А потом упасть на спину и долго целоваться. Потому что он может себе позволить хотеть.       Член налит тяжестью, и невозможно переключить внимание ни на что другое. Та открытая позиция, в которой он находится — почти выставленным на обозрение, с призывно расставленными коленями. Щека, вжатая в матрас, уже явно покраснела. Ощущения от легких уколов боли после столкновения чужой ладони с его ягодицами. Из-за положения шеи дышать тяжелее, и сознание туманится ещё и от лёгкого недостатка кислорода.       По ногам бежит волна дрожи, когда Дазай представляет как выглядит сейчас со стороны. Потому что будь он хоть трижды Мафиозным принцем, оказаться в таком положение — не первый и не последний раз — вызывает самые что ни на есть живые, неконтролируемые эмоциональные реакции.       Как же, сука, сильно он хочет кончить.       Чуя пару раз проезжается по ягодицам и наконец загоняет член между сдвинутых ног. Это ощущение странное, но как же Осаму сейчас наплевать на метод. Чужой член скользит по внутренней стороне бёдер, задевая прижавшиеся от напряжения яйца, сталкиваясь с основанием его собственного члена. Все ощущения сконцентрированы именно там.       Большую часть своей жизни чувствовать Дазай может только урывками, эпизодами, а всё остальное время он в хладном вакууме. Но эти урывки — вот как сейчас — настолько яркие, что слепят. Они выжигают вакуум, оставляя после себя звон в ушах и это странное, липкое тепло, разлитое по всему телу.       Его внутреннее мироустройство — это не хорошо и не плохо, это просто данность, с которой приходится жить. Чуя находит подходы и способы, задача Осаму хотя бы не мешать. И он не мешает. Он сжимает бёдра сильнее, подстраиваясь под ритм толчков, которые становятся чаще, отрывистее., начинает покачиваться ответ. Отзвуки хлюпающей смазки доносится до ушей, всё как он любит: звеняще пошло, чтобы потом от воспоминаний передёргивало ещё пару дней.       Он позволяет руке Чуи вцепиться в его волосы, оттягивая голову назад, Осаму ловит ебучий грязный кайф от этого псевдоподчинения. Позволяет губам найти место под ухом, чтобы хриплый неразборчивый шёпот смешался со стуком его собственного сердца.       Чуя в очередной раз находит «подход». Его рука скользит вперёд, обхватывает член Дазая — уже не дразняще, а твёрдо, с точным намерением — и этого властного прикосновения оказывается достаточно. Видимо, сам завёлся настолько, что уже не горит желанием дальше оттягивать разрядку.       Всё внутри Осаму резко и необратимо сжимается, а потом разливается ослепительной, почти кислотной вспышкой. Он не кричит — у него начисто перехватывает дыхание. Тело выгибается в немой, протяжной судороге, а потом обмякает, полностью отданное на волю рук, что продолжают его держать, и веса, что тяжело опускается ему на спину, следуя за своей собственной, сдавленной тишиной кульминацией.       Чуя отстал всего на пару фрикций, но только потому что следил в первую очередь за чужим удовольствием. Его горячая сперма оседает на животе и между ног Дазая, завершая сегодняшнее шоу. Ощущение липкое, тёплое, чуть грубоватое, и оно кажется единственным чётким фактом в этом плывущем мире.       Они лежат так, сплетённые, и постепенно в комнату возвращаются звуки: их тяжёлое, выравнивающееся дыхание, далёкий шепчет утренних тропический птиц за окном. Чуя осторожно высвобождается, переворачивает Дазая на бок, лицом к себе. Ничего не говорит. Просто смотрит. Его глаза в полутьме кажутся огромными, и в них нет ни игры, ни раздражения — только чистая, полюбовная ясность. Он проводит рукой по мокрому виску Дазая, смахивая прядь волос.       Пустота, что так часто гложет Дазая изнутри, сейчас заполнена до краёв. Не адреналином, а этим странным, необъяснимым и абсолютным чувством принадлежности. Сюда. К этому молчанию после бури. К этому дыханию. К этому человеку.       — Я хочу целоваться, — сыто и кокетливо шепчет Дазай. Его голос звучит глухо, хрипловато, и это самое невинное, что он говорил за последние несколько часов.       Вместо ответа Чуя приникает к его губам с долгим, глубоким поцелуем. Его губы такие мягкие и тёплые. Родные. Вкус знакомый — их собственная слюна, слабый оттенок крови от прикушенной губы, что-то неуловимо металлическое и живое. Череда поцелуев прерывается просто соединёнными лбами и дыханием одним воздухом.       Дазай подползает вплотную, обвивая Чую жадным осьминогом, заполняя собой все возможное личное пространство. Он прижимается лбом к шее, носом — к ключице, вдыхая мускусный, солёный запах кожи, перебиваемый сладковатым ароматом дорогого геля для душа. Каштановых волос приятно касаются чужие пальцы, и Осаму льнёт ближе, если это вообще возможно, становясь одним большим, требующим ласки существом.       — У тебя все пальцы в смазке… — с весёлой обречённостью констатирует Дазай.       — А у тебя весь живот в лубриканте и сперме, но я же продолжаю тебя обнимать, — парирует Чуя, и в его голосе слышится та же усталая, довольная усмешка. Он не убирает руку, напротив, пальцы углубляются в пряди, массируют затылок.       Дазай подцепляет эту руку, которая только что приятно перебирала его волосы. Подносит к своему лицу, и в полумраке его глаза ловят тусклый отсвет на влажной коже. Он целует сначала костяшки — каждую по одной, медленно, чувствуя под губами тонкую кожу, выпуклости суставов, едва уловимую дрожь. Потом переходит на пальцы — облизывает подушечку указательного, солёную от пота, закусывает с игривой нежностью средний, обводит языком безымянный, чувствуя лёгкий химический привкус лубриканта. И завершает ладонью — широким, почти благоговейным движением, прижимаясь губами к её центру, где пульсирует живая, медленная теплота.       — Пойдём в душ? — голос Чуи звучит приглушённо, прямо у виска.       Дазай что-то неразборчиво мычит в ответ, зарываясь лицом в шею напарника, и Чуя, конечно же, делает вид, что это согласие. Он мягко выкатывается из кровати, потягивается всем своим крепким телом, тянет за собой Дазая, который следует за ним, как сомнамбула.       В душе струи горячей воды льются Чуе на шею и плечи, а в Дазая отлетают только всплески и тёплый, густой пар, окутывающий их белым облаком. Дазай обнимает его со спины, приникая всем корпусом, не желая разделяться ни на секунду. Его большие ладони скользят по мокрой, гладкой коже, гладят поджарый живот, чувствуют под пальцами каждый вдох, каждое движение рёбер.       И тогда Чуя разворачивается в этих объятьях. Медленно, словно поворачивается ось мира. Он смотрит прямо в глаза. Прямо в самую суть. Вода стекает с ресниц каплями, похожими на слезинки, но его взгляд абсолютно ясен, чист и невыносимо тёпел.       Дазай не может удержаться, жмётся ближе. Кожа к коже, грудь к груди. Вдыхает запах мокрых, полыхающе-рыжих волос и жмурит глаза, потому что его переполняет. Переполняет так, что нечем дышать. Зияющая пустота внутри заполнена до краёв. Не адреналином, не головоломкой, а вот этим: водой, паром, доверием, кожей. Этим молчаливым пониманием в синих глазах, которые смотрят на него с такой нежностью, что больно.       Чуя всё понимает. Его шёпот — это последний рубеж.       — Я люблю тебя.       Дазай всхлипывает — резкий, непроизвольный звук, которого он не слышал от себя никогда. Он неспособен выдержать и секунды больше этого взгляда, этого признания, и прячет лицо в изгибе чужого плеча. Знакомо. Безопасно. Кивает, как заведённый, бессмысленно, часто, и пытается произнести то, что вертелось у него на языке уже столько месяцев, скреблось изнутри, но всегда застревало где-то в горле ледяным комом.       Пока всё, что он может — цепляться за Чую. За своего сильного Чую, которому так легко и уверенно далось признание.       — Я тоже тебя люблю, — еле слышно хрипит Дазай куда-то в мокрые волосы, в кожу, в само пространство между ними. Слова выходят обожжёнными, настоящими.       Секунда молчания, в которой есть только шум воды, невесомый пар и хриплое эхо собственных слов в ушах. И его сжимают. Не обнимают — сжимают. Руки Чуи смыкаются на его спине с немой, почти божественной силой, вжимая мокрое тело в мокрое тело так, что между ними не остаётся места даже для воздуха.       Как жаль, что Чую нельзя поглотить целиком. Забраться к нему под кожу. А ещё лучше — слиться в единое целое. Мысль проносится короткой, безумной вспышкой, пока он ещё способен думать.       Рёбра протестуют хрустом, и в груди вспыхивает короткая, яркая боль — это освобождение. Чуя держит так крепко, так окончательно, словно пытается вправить на место каждую его сломанную, вывихнутую часть, склеить как фарфоровую вазу и замазать следы позолоченной краской. Эта боль — острая, чистая искра — становится точкой опоры. Точкой, в которой он так нуждался, но под угрозой смерти не сознался бы в этом.       В этом почти невыносимом давлении Дазай не цепляется в ответ — он тонет. Тонет в этой силе, в этом принятии, в этом грубом, бессловесном «я тебя не отпущу». Чуя держит, не позволяя развалиться или сбежать.       И в этом объятии, под этим потоком, смывающим весь вчерашний день, всю прошлую жизнь, можно наконец обмякнуть.       Дазай знает, пустота рано или поздно поднимет свою уродливую голову, знает, что эта наполненность, которую он сейчас чувствует, не вечна. Она всегда будет то приходить, то уходить, но пока Чуя способен так крепко держать его в реальности, Дазай будет продолжать бороться.       Он зажмуривается. Он больше не бьётся с миром из последних сил. Он позволяет себя держать.       И в этой капитуляции — странная, немыслимая победа. Он не сломался, пережил величайшую потерю, но сохранил и приумножил нечто более важное. Наградой за эту войну ему станет мимолётная целостность души. И пока эти руки не разожмутся, он будет в порядке.