Пташка в руках паука

Величественный тронный зал Красного замка пылал светом тысячи свечей. Воздух был густым от аромата жареного мяса, сладких вин и людских страстей, судорожного шепота, ужимок и смешков. Под сводами лилась музыка. Пары кружились в танце, шелка шелестели, бокалы звенели в праздничных тостах, возносящих хвалу новому королю. Санса стояла в тени каменной ниши, прячась от чужих взоров. Её глаза, холодные и ясные, скользили по толпе, не находя пристанища. Она как никогда прежде ощущала себя чужой здесь, в окружении лордов и леди, сладостного празднества и прочих увеселительных мероприятий. На железном троне восседал Джоффри Баратеон — её жених и самый главный мучитель, тот, о ком юная волчица когда-то так пылко мечтала. Он обжирался спелыми грушами, а сок стекал по его подбородку. Отвратительное зрелище. Рядом, подобно львице настороже, по обыкновению сидела Серсея. Её поза, скованная платьем с безупречной золотой вышивкой, излучала привычное, леденящее недовольство. Этот праздник стал для нее лишь очередным поводом показать свою безграничную власть. Одиночество Сансы было острым и звонким, как лезвие Валерийской стали. Она куталась в него, как в плащ, но его нарушили почти беззвучные шаги. — Санса. Голос прозвучал тише шелеста её шелков, но она вздрогнула, будто от удара кинжалом. Резко обернувшись, Старк встретилась взглядом с лордом Бейлишем, который стоял, слегка склонив голову, и улыбался. Та самая улыбка — хитрая, насмешливая, всезнающая, от которой по телу бежали мурашки. Но что-то дрогнуло в его пронзительных голубых глазах, когда они скользнули по ней: по рассыпавшимся, как языки пламени, рыжим волосам на линии ее чуть оголенных, бледных, будто мраморных, плеч, по ее плотно сжатым розовым губам, что так манили его, по ее стройному стану, облаченному в пусть и скромное, но дополняющее ее девственную красоту платье. Взгляд его задержался на миг дольше положенного, в нём мелькнуло невольное восхищение, прежде чем он вновь облек лицо в маску вежливого интереса. — Почему моя пташка замерзла здесь в одиночестве, в то время как её жених празднует? — спросил он. Петир знал ответ. Он всегда знал все. Тем не менее, он жаждал услышать его из ее уст — горькую правду, доверенную ему как самый дорогой секрет. Санса нахмурилась, и в ее глазах вспыхнул знакомый Петиру огонь — страх дикого зверя, загнанного в угол. Обычно это зрелище доставляло ему тонкое, почти интеллектуальное удовольствие, однако сегодня что-то острое и неприятное кольнуло его под ребрами, отозвавшись в давно забытом месте, где когда-то билось простое, а не расчетливое сердце. Лорд шагнул ближе, сократив дистанцию между ними. Его движение было бесшумным, как падение листьев. Кончики тонких, ловких пальцев коснулись ее плеча — прикосновение лёгкое, почти невесомое, но от него Старк вздрогнула всем телом, подняв на него широко раскрытые глаза. — Ты можешь доверять мне. — его голос стал тише, интимнее, отсекая их от шума пира. — Здесь я, пожалуй, единственный, кому ты можешь доверять по-настоящему. Стена сопротивления, выстроенная когда-то по кирпичику, дала трещину. Выбора не было, и правда, тихая и сломанная, полилась из её рта. Ему пришлось наклониться, чтобы расслышать каждое слово, чтобы наслаждаться ее тоненьким голоском, и он почувствовал тепло ее дыхания. — Я… я не смогла угодить ему и он очень разозлился. Петир тихо хмыкнул, и его взгляд наконец нашел то, что искал: легкую тень, начинающую проступать на еа безупречной скуле. Едва заметный синяк, фиолетовый росток будущего цветка жестокости, что посеял Джоффри. Его челюсти непроизвольно сжались, а в голубых глазах, обычно таких насмешливых, пронеслась настоящая зимняя стужа. Санса замерла, ловя эту перемену, и в ее взгляде, помимо страха, мелькнул проблеск чего-то иного — выжидающего любопытства. Он снова наклонился, и его губы почти коснулись раковины ее уха. Его слова были шепотом, но жгли, как раскаленный уголь: — Джоффри — всего лишь маленький засранец, возомнивший себя львом. Думаю, ты и сама понимаешь это. Он умолк, отпрянув, и вновь на его лице расцвела та хитрая, всезнающая улыбка. Большим пальцем Бейлиш медленно, почти с нежностью, провел по ее скуле, изучая контуры будущего синяка. Грудь Сансы поднималась и опускалась из-за тяжелого дыхания, а глаза не отрывались от его лица, от этого странного, почти опьяняющего удовлетворения, которое он излучал, находясь рядом с ней. — Вы выглядите очаровательно, моя леди. — отстранился он, и его голос вновь стал светским и легким — Благодарю вас, милорд. — выдохнула она, и в ее ответе была вся выученная учтивость, но и тень чего-то еще. Тогда он протянул ей руку. Ладонь была раскрыта. — Не желаешь ли станцевать? Старк посмотрела на его лицо, затем на его руку. Мир сузился до этого выбора. Медленно, будто движимая не своей волей, а течением какой-то глубокой, бурной реки, она вложила свою ладонь в его. Пальцы Петира сомкнулись вокруг нее — твердо, но не болезненно, — и он повел ее прочь из тени, в самую гущу света и музыки. Его руки опустились на ее талию с такой уверенностью, будто всегда знали её изгибы. Ее руки, дрогнув, легли ему на плечи. Она озиралась, ловя на себе чужие взгляды — королевы, придворных, самого Джоффри. Тогда Петир мягко, но неумолимо взял ее за подбородок и заставил встретиться с ним взглядом. — Не волнуйся о них. — сказал он, и в его глазах не было места ни для кого, кроме нее. — Только о нас. Танец был медленным, плавным. Бейлиш вел ее с безупречной уверенностью, будто они репетировали его всю жизнь. Сквозь оковы страха Санса неожиданно почувствовала странное, тревожное тепло. Тепло его рук, прожигающее шелк платья, тепло его взгляда, который не просто смотрел, а вкушал. Он наслаждался каждым мигом, каждой дрожью ее ресниц, и не считал нужным это скрывать. — Он пожалеет. — прошептал Петир, и это не было пустым обещанием. — Очень скоро пожалеет о том, что посмел коснуться того, что мне дорого. Санса знала — это не пустые слова. Если Петир что-то говорил, он это делал. И в этот миг, в такте медленного танца, до нее дошла одновременно простая и ужасная истина, втесненная им в ее душу: Джоффри с его жестокими детскими ручонками никогда не вызовет в ней этого леденящего трепета, этой смеси страха и странного доверия. Джоффри никогда не заставит ее сердце биться так часто от одного лишь мимолетного прикосновения. Джоффри никогда не увидит в ней то, что видел Петир — не испуганную лань, а волчицу, еще не осознавшую своего величия. Она могла стать женой Джоффри. Она могла когда-нибудь, против всяких предрассудков, воссесть на том самом железном троне. Но она никогда, никогда не будет принадлежать ему по-настоящему, ибо она уже принадлежала тому, кто вел ее в этом танце.