Ты упомянула

Ты сказала между делом, что любишь бергамот. Так, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. Так, будто не перевернула мне этим половину мозга. Чёрт, что это вообще такое? Слово странное. Скользкое. Липнет к мыслям, как ириска к зубам. Звучит так, будто его придумали специально, чтобы Фредерик Уизли выглядел идиотом. Бер-га-мот. Либо имя старого волшебника с бородавкой на носу, либо заболевание с летальным исходом. Я полез в мамины кулинарные книги. Пахнущие мукой, корицей и её вечным «Фред, не трогай!». Листал быстро. Бергамот там, конечно же, был. Где-то. Наверняка. Но мои глаза упорно его не замечали — я просто, как всегда, был невыносимо невнимателен, когда нужно найти что-то быстро и без последствий. Мерлинова борода, я тебя не узнаю, Фредерик Уизли! Тебе вот-вот открывать собственный магазин шалостей, пугать Министерство и радовать мир, а ты не можешь разобраться, растение это, пряность или вообще проклятый фрукт! Бестолочь. Я даже злился не всерьёз. Так, для вида. На самом деле всё это было… по-идиотски приятно. Потому что я искал это не для эксперимента, а для неё. *** Крайне повезло, что у миссис Дюсси нашлось что-то подозрительно подходящее. Я даже не стал уточнять, насколько это «то самое», решил не вдаваться в детали и просто заварил с этим чай сегодня утром, искренне надеясь, что не отравлю свою пассию. Было около пяти утра. Дом ещё спал, половицы под ногами тихо скрипели, явно осуждая мою раннюю активность. А мой объект обожания уже давно бодрствовал — помогал вышеупомянутой миссис Дюсси, а по совместительству своей маме, подрезать кустовые розы в саду. Эта женщина была из тех, которых легко недооценить. Лет сорока семи, худощавая, с вечно собранными волосами и сухими руками. Но стоило увидеть, как она обращается с секатором, как становилось ясно: эта женщина переживёт апокалипсис, если рядом будет земля и что-нибудь, что нужно обрезать. Сад для неё был тем же, чем кухня для нашей мамы. Медитацией, аффирмацией — почти религией. Она могла часами копаться в земле, что-то бурчать себе под нос по-французски и выглядеть при этом абсолютно счастливой. Я заварил чай, наложил на кружку согревающее заклинание и аккуратно отставил её к краю столешницы. В надежде, что никто его не выпьет. Я всегда делал вид, что это просто привычка. Хотя прекрасно знал, для кого именно. И в который раз за эту неделю я пожалел, что огромные окна почти в пол выходят лишь на боковую и переднюю часть кухни. Они не ловили вид на сад. А значит — не ловили вид на божество, которое сейчас было там. В старой футболке, с растрёпанными волосами и землёй на пальцах. *** Алисия Пиффенс. Я растягивал её имя на языке, как карамельку, недавно мирно лежавшую на дне моего тканевого дорожного рюкзака. Она прилипла к зубам, как и положено всем уважающим себя карамелькам, и я оттягивал её языком, лениво, смакуя. И в этот момент вдруг подумал, что, возможно, мне стоит научиться рисовать. Глупо, конечно. Но я боялся забыть родинку у её нижней губы, когда я снова уеду в Англию. Взгляд на которую цепляется раньше, чем мозг успевает сообразить. Как же она хороша. До чертиков. Я ждал дня, как судного, когда смогу назвать эту игривую кареглазую шатенку своей. Моя Алисия. Моя Пиффенс. Я думал обо всём, что нас связывало. О каждом случайном касании. О взглядах, которые длились на секунду дольше положенного. И о том, как вообще дошло до того, что при одном лишь представлении её образа меня накрывает возбуждение во всех возможных смыслах и такой прилив энергии, будто я по ошибке хлебнул зелье бодрости. Как обычная весёлая выскочка смогла сделать из меня это? Как она умудрилась превратить такого шутника, как я, в идиота, подбирающего слюни и меняющего трусы от одной её улыбки? Я бегал за ней, как пёс, и даже не стыдился этого. Запоминал любую мелочь. Любую фразу, любую привычку, за которую можно было зацепиться. Лишь бы ещё раз увидеть этот счастливый огонёк в её глазах. Ради которого хочется быть лучше… или хотя бы менее тупым. *** Я приметил её ещё в детстве. Когда мы с Джорджем были мелкими, а Пиффенсы жили по соседству. Это было лучшее детство в моей жизни, если честно. Помню, как не рассчитал толчок брата, свалился с метлы — той самой, на которой мы летали тайком от родителей, — и разбил коленку. Кровь, грязь, слёзы, которые я, разумеется, не собирался показывать. Лишь вышел к ней, гордо хромая, не придавая этому значения, и вдруг увидел искренний испуг в её миндалевидных глазах. Тут же, конечно, героически заявил, что мне совсем не больно. Но она всё равно заставила свою маму напоить меня сладким чаем, а потом поцеловала в щёку. Джордж тогда угарнул, что я подлиза. Да и плевать. Это ведь не я покупал шоколадки в Хогсмиде по дешёвке на третьем курсе, в обмен на обещания девчонок задрать юбки в нерабочем туалете. P.S. Какие трусики тебе нравятся больше, Джорджи? В крапинку? Или те салатовые, что были у очаровательной мулатки со Слизерина? Ой. Кажется, это был твой секрет. *** Позже Пиффенсы переехали во Францию. Дюсси безумно нравился французский. Они продали дом в Англии и открыли здесь цветочный магазин. Маленький и уютный, пахнущий свежими стеблями и летом. С тех пор мы навещаем их зимними или летними каникулами. Всей семьёй. Даже с Чарли, что само по себе достижение. Хотя я больше люблю лето. Когда её кудрявые волосы развеваются на ветру, а я откровенно пялюсь на облегающие топы, мысленно скупая все магазины в округе в поисках идеального платья для её фигуры. Хотя нет. Пусть шьют на заказ. Мир должен стараться для неё. *** Размышляя о своей самой пагубной привычке, имеющей французский акцент, я не заметил, как в дверь постучали. Не дождавшись ответа, она распахнулась, и в проёме показалась рыжая макушка с точно такой же стрижкой. — Эй, ты чего тут один? — Джордж. Я пожал плечами и взъерошил волосы. — Опять о ней? Каждые каникулы одно и то же. Достал уже, — ухмыльнулся брат. Я замахнулся подушкой. Чисто из принципа. — Ладно-ладно, всё. Спускайся вниз. К нам. Будем играть в магические шахматы. — Рон таки притащил их? Джордж только хмыкнул, мол, а то ты не знаешь, и исчез в проёме. Я томно выдохнул. *** Гостиная встретила меня ярким дневным светом. Занавеси были широко раздвинуты, аккуратно заправлены, и летнее солнце прокрадывалось в каждый угол. Волосы всех Уизли засветились огненным блеском, заставляя веснушчатые лица щуриться. — Балда, конь ходит буквой «Г»! — орал старший брат с пола. — Это ты придурок! Где тут конь? Это ферзь! — в ответ кричал Рон. — Ты со своими драконами совсем кукухой поехал? Не успел я удобно устроиться на диване, как услышал радостный, звонкий голос: — Мам! Ты приготовила мне чай? Я улыбнулся про себя. Они вернулись. Алисия влетела в гостиную, сияя: — Народ, пойдём пить чай! *** На кухне стоял букет свежесрезанных роз из сада. Лепестки ещё были холодными от утра. На столе остывал лимонный пирог. — Представляете, захожу на кухню — а тут чай! И мама не признаётся. Да ещё и на согревающем заклинании! Наверное, сама себе сделала и забыла. Пора мне таблетки от деменции пить, — смеялась она, жестикулируя. Я смотрел на неё умиротворённо, счастливый от мысли, что именно мой чай стал причиной этой радости. Джордж толкнул меня локтем в бок и загадочно улыбнулся. А я вспомнил, как ты сказала между делом, что любишь бергамот.