Ты упомянула

Ты когда-то упомянула, что утро здесь ощущается иначе. И я не мог с этим поспорить. Как и со своим сердцем. Мы приехали рано. Неприлично рано для лета, каникул, здравого смысла и мальчишеской влюблённости. Я терпеть не могу суету сборов, бесконечные приезды, чемоданы и прочую дорожную ерунду, но на этот рейс мчался как угорелый. И всё из-за тебя, Пиффи. Всё из-за тебя. Думаю, читая это, кто-то — кроме меня, естественно, — наверняка удивился бы странному прозвищу. Или имени. Но оправдываться я не собираюсь. Кто захочет — поймёт. Остальным и не нужно. *** Когда мы стояли у крыльца прекрасного белого дома с голубыми ставнями, солнце только всходило. Моим незагоревшим щекам и носу это обстоятельство особенно понравилось. Франция просыпалась неторопливо, наполняя воздух привычными ей запахами: свежесрезанной лаванды, розмарина, тимьяна, влажной земли, нагретых за ночь камней и сладких цветущих роз. Где-то в кронах пели первые утренние птицы, и я на секунду задумался над смыслом их трелей. В голове роилось что-то знакомое. Тёплое. От этого звона внутри поднималось странное чувство, будто кто-то осторожно тронул сердце пальцем. И когда я понял, в чём дело, не удержался и улыбнулся. Пение птиц напоминало мне её голос. Такой же мелодичный и мягкий, когда она что-то мурлыкала от радости. Или ругалась себе под нос на французском — поправка: варьируя между английским и французским. Услышав аромат пряностей из приоткрытого окна, я обрадовался своим предположениям: дом Пиффенсов не спал. Прислушавшись, я уловил тёплые нотки магнитофона, стоявшего где-то недалеко от окна. Классическая музыка. Эрик Сати. «Гносиенна № 1». Её любимая мелодия. *** Я всегда слабо верил, что кто-то — за исключением библиотечных завсегдатаев или посетителей затхлых филармоний — способен всерьёз любить классическую маггловскую музыку. Безусловно, у них иногда проскакивает что-то стоящее, но обычно всё сводится к панку, року или банальной попсе. Классика, как мне казалось, не для жизни. Это театры, оперы, балеты и прочая высоколобая ерунда, в которой я до недавнего времени разбирался примерно никак. В общем, в такие моменты я был благодарен Вселенной, покровителю юмора, какому-нибудь богу или кому бы там ни было за привычное и понятное музыкальное разнообразие нашего магического мира. Но когда я узнал, что такая, как она, любит нечто столь сносное и, откровенно говоря, скучное — моё мнение о классике тут же изменилось. Я всерьёз думал, что такие люди живут исключительно прошлым и не пользуются штуками с экранчиками… компьютерами, во! Хотя она вообще не такая. Клянусь своей рыжей шевелюрой. Самое забавное — после этого открытия я внезапно стал самым крутым знатоком всех эпичных мелодий этого… как его там… барокко! Ага. И класицизма. Или классицизма? Неважно. Скажу вам так: я не уверен, что сама музыка стала красивее. Просто когда Пиффи рядом, крутит локон аккуратным пальцем и отводит глаза в сторону, ловя кульминационный момент произведения, понимаю — это она её украшает. И делает это по-настоящему волшебно. *** Дверь широко распахнулась, и к нам буквально вылетела причина всех моих эпопей на бумаге и главный смысл того, почему я вообще просыпаюсь по утрам. Правда, первым делом она принялась обнимать наших родителей, параллельно забирая у папы чемодан размером с её ростом и нелепо таща его внутрь. Родители её обожали. Иногда мне казалось, что Пиффи, мама любит больше всех нас, вместе взятых. И даже больше очкарика Гарри Поттера. Да-да. — Какая у тебя чудесная дочурка! — не унималась мама, когда мы наконец разобрали вещи и начали помогать взрослым. — Просто прелесть. И глазки так сверкают! О да. Глазки. Прекрасные, нежные — они сверкали у неё всегда. Это был не взгляд, а заряженный атомный реактор. Я в жизни не видел такой энергии, даже в книгах. Она заражала ею всех в радиусе пары дюймов, так что быть рядом с ней паскудно ленивым было просто невозможно. Опущу..кхм..момент, что испытал, когда она обняла меня после Перси, спускаясь по возрастной лестнице. Я ещё никогда так сильно не хотел придумать способ быть первым и последним одновременно. Или вообще — быть единственным красавчиком в семье. Потому что мы, чёрт возьми, все слишком похожи. Да простят меня родня, но я предпочитаю резать правду-матушку. Чтобы описать эти чувства, мне понадобились бы годы. Поэтому я изложил всё в стихах. Так короче и проще. Там, на последней странице. Нужно не забыть вклеить. Но больше всего меня всегда интересовало то, как она смотрит на мир. Не типично. Не в духе «я веселушка-хохотушка и сейчас скажу это задом наперёд пять раз подряд». Нет. Вовсе нет. Одно из главного, что мне запомнилось: Пиффи каким-то чудом умела чувствовать всё. Каждый атом этого мира. И делать свои вердикты так, что они становились родными. *** — Здесь утро лучше, — подытожила она спустя пару часов после нашего приезда, глядя в окно. Сказала задумчиво. Почти без эмоций. — Почему? — я поднялся с кресла в углу комнаты и подошёл к ней. Мерлин. Когда она заглянула мне в глаза, у меня подкосились колени. Я сглотнул. Хотел поцеловать её сразу. Но она заговорила — и я опомнился. — Они здесь тише, — она отвела взгляд. — Хотя я терпеть не могу тишину. Но мне нравится, когда кто-то рядом. Так спокойнее. Тогда всё оживает. Утро живёт яркостью солнца. Она коснулась моего плеча тёплыми, тонкими пальцами. На ногтях был её любимый жёлтый лак — аккуратная длина, ухоженные ручки. Пиффи улыбнулась и вышла из комнаты. А я до сих пор чувствую это касание. Кажется, руку я больше никогда не помою. Комната наполнилась шлейфом её духов — мокрая свежая вишня с нотками сладкой конфетной посыпки. Этот запах держался до самого нашего отъезда в августе. А я запомнил, что ты упомянула, будто утро здесь ощущается иначе.