Ты упомянула

Ты сказала, что белые цветы слишком громкие. Но как это вообще возможно? Лилии в саду Пиффенсов пока не появлялись, и это казалось правильным. Некоторым вещам нужно хорошенько созреть, прежде чем показывать себя миру, заявляя о себе во весь голос. И не всегда речь о цветах. День тянулся медленно, как жвачка, прилипшая к подошве, с мягкими краями и без лишних острых углов. Солнце лениво припекало землю, давая прочувствовать в полной мере все прелести настоящего тридцатиградусного лета. Сад жил собственной жизнью, красуясь работой миссис Дюсси: трава ложилась неровными коврами, листья переговаривались вполголоса, а лимоны, лениво вытягиваясь к солнцу, выглядели почти смешно в своей неуклюжей старательности. Взрослые расселись там же, чересчур правильно, с этим их врождённым чувством, будто они уже прожили жизнь и теперь точно знают, где и как лучше. Мы с Джорджем уселись рядом, привычно, постоянно переглядываясь. Пока каждый говорил о своём, мы слушали, как Рон и Чарли обсуждали, какой на вкус пук феи. Ну а что? Кого это хоть раз не интересовало? Джордж лениво выдёргивал травинки и крутил их между пальцами, а я подпирал подбородок ладонью и думал о том, что мир вполне сносен, если не пытаться сделать его лучше. Иногда это казалось самым большим достижением на сегодня. — Ну, гномики какают зелёным. Как коровы, в общем, — выдал брат. — А феи тогда как святые единороги? — хмыкнул я, явно недовольный тем, что Джордж испоганил мои размышления о смысле человеческих чувств своей глупостью. Обычно я бы это поддержал, но не сейчас. — Хотя… — задумчиво протянул он. Я промолчал. Разговор не клеился. Да и не нужен был. Я повернул голову туда, где сидела Пиффи. Джинни что-то внимательно слушала, активно работая мимикой, пока Алисия весело кивала, будто каждая мысль сестры была невероятно значимой. Я поймал себя на том, что снова разглядываю её брови. Как она их так укладывает? Это стиль? Форма? Или просто ещё одна несправедливость этого мира, когда у кого-то всё красиво без усилий? В них было что-то поразительно гармоничное. Как и в ней самой. Неожиданно разговор взрослых постепенно свернул в сторону свадеб, и почти сразу это переросло в полноценную дискуссию. Это было понятно по высоко поднятым бровям миссис Пиффенс, которая с завидным пылом доказывала мужу, мистеру Бертону, что полевые цветы на свадьбе — это колхоз. Я слушал и одновременно пытался уследить, как листья лимонов слегка дрожат на ветру. Вообще, свадьбы — опасная тема. Они появляются под видом невинного обмена воспоминаниями и уходят, оставляя ощущение, будто ты краем глаза заглянул в прошлое, куда тебя пока не приглашали. Я никогда не понимал ажиотажа девичьих чувств вокруг этого действа, особенно когда невеста — даже не твоя подруга, а просто соседка с улицы. «Девочки, вот это платье!» «Ой, посмотрите на её туфельки, прелесть!» «А как он на неё смотрит, ему чертовски повезло!» При этом жениху обычно достаётся по остаточному принципу. Никто не кипятится от того, какой он красавчик или молодец. Всё внимание — ей. Бред. А самая интересная часть началась, когда мама упомянула, что на их с папой свадьбе были лилии. Белые. Тогда Пиффи, подтянув покрывало поближе, показательно хмыкнула. Остальные согласно кивнули или добавили пару слов про символику. Алисия тянулась что-то сказать, но я не услышал: Джордж наклонился ко мне и прошептал какую-то абсурдную теорию о том, что худший свадебный подарок — это подарить точно такие же цветы, как в букете невесты. Жуть. Наверное даже хуже, чем прийти в белом, особенно если ты девушка. И будь ты проклят, Джорджи, потому что когда губы Пиффи сомкнулись в конце её фразы, я уже не знал, о чём она говорила. Я собрался цокнуть и добавить что-то остроумное, как только она сделает паузу, но она продолжила: — Мне не нравятся белые лилии. Они грустные и громкие. Сад притих. Кажется, даже ветер на секунду остановился. Я повернул голову раньше, чем успел подумать, что делаю это слишком явно. Она говорила спокойно, мягко, но в этом спокойствии было что-то упрямо-настоящее. Искреннее. Кто-то улыбнулся и переспросил. Алисия пожала плечами и добавила тише, почти доверительно: — Они кричат. Мне больше нравятся нежно-розовые. Те, что не требуют внимания. Они будто завершённые, готовые к хаотичным взглядам. Белые… — она запнулась и тут же исправилась, заметив мамин взгляд, — конечно, на свадьбе это другое. Наша мама улыбнулась. — А в повседневной жизни они будто забирают краски. Я не знаю, что именно во мне сместилось в тот момент, но что-то точно встало на место. Просто щёлкнуло. Я запомнил оттенок — розовый, который про утро. Про тёплую кожу. Про свет, который остаётся даже после того, как солнце уже ушло. Джордж снова что-то пошутил. Разговор медленно поплыл дальше. Взрослые вернулись к своим аккуратным выводам. Сад продолжил быть садом, а день — днём. — Интересно, Алисия, — тепло и чуть загадочно сказал папа, — такого вердикта я не знал. Она улыбнулась. А я сидел рядом и думал о том, что если однажды в этом саду появятся лилии, они точно не будут белыми. Не потому, что так принято. А потому что она так сказала. Я поставил в голове маленькую галочку: найти где-нибудь розовые лилии. Только их. Потому что однажды ты сказала, что белые цветы слишком громкие.