Ты упомянула

Лето уходит так быстро, будто оно всегда было в бегах. Как будто его кто-то подгоняет: «Давай, Фредди, уже, пора возвращаться в Англию, иначе тебя поймают за тем, что ты слишком влюблён в эту девушку. Пора снова бредить грёзами о ней на протяжении года, дубина». Год. А я ведь только осознал, что три месяца из двенадцати — это чертовски мало для неё. И для меня рядом с ней. Любовь ведь не ждёт, вы знаете? Она просто набирается твоих лучших качеств и подпитывается ими, как только проголодается. Например, смелостью. А смелость уходит медленно. И, как назло, никогда не задерживается. Стоит лишь её прекрасному голосу вывалиться из гортани — и моя смелость, подтверждённая множеством коварных розыгрышей против этого мира и бедных учеников, благополучно сдувается, как чёртов шарик. Стоит этим идеально обрамлённым густыми ресницами кофейным глазам посмотреть на меня исподлобья, весело щурясь от мнимого недовольства, — и я становлюсь лужей, напоминающей растаявшее мороженое, от которого остаётся лишь тонкая деревянная палочка. И то не факт. Я был слишком тронут для неё. А она — слишком прекрасна для меня. *** И вот я стою в саду с корзиной лимонов и понимаю, что лето уходит быстрее смелости. Листья уже встречают ароматом уходящей простоты и невесомости, а жизнь вновь становится грустнее на пару меланхоличных осенних оборотов. И я почти признаюсь. Почти. Не то чтобы я вообще не признавался. Я признавался много раз, правда. И, по идее, знаки уходящего лета должны были меня поторапливать. По идее — ключевое слово. Только вот делали они это столь упорно перед зеркалом. Там я признавался. Сотню раз. Только себе. И не только в зеркале. Подобное можно было пересчитать на лапках сороконожки: перед собственным отражением в ложке, перед котом, перед книгами. Даже перед ботинком, Мерлин! И всё это было похоже на бред седого художника. Представляю, как это выглядело бы со стороны — жуть. Как серое произведение без шлифовки. А тут, рядом с ней, мне нужно было сказать что-то нормальное. Что-то, что не звучало бы как отрывок из сопливого магловского кино, где главный герой трагически погибает, неся любовь в гроб, или они умирают в один день — так каноничнее. Ни то ни другое я в нашем с Пиффи случае категорически не желал бы. Этот бред я, кстати, случайно слышал отрывками в туалете, когда папа притащил магловский видеомагнитофон с кассетами. *** Мы собирали лимоны вместе. Нелепое занятие, учитывая мою проклятую сопливость на цитрусы — я вылитый бог болячек. Тем не менее это каким-то выдуманным образом делало нас ближе. Я держал ветку, она резала. Я ловил плод, она перекладывала его в корзину. Её нежные пальцы так и норовили задеть край рукавов моей закатанной рубашки, от чего меня бросало в приятную дрожь. Иногда я пытался выглядеть важным, как хренов ценитель цитрусов, но это было сложно. Лимоны колючие своим ароматом, а меня, как аллергика, это цепляло моментально. Я то и дело укалывался кончиком безымянного или указательного пальца, неловко чихал, вызывая у Пиффи искренний, совершенно нелепый смех. — Я смотрю, ты прям умелец, — подытожила она, отрезая очередной лимон и кладя его в корзину. — Умелец в чём? — искренне не понял я. — В жизни. В умении жить. Ну знаешь, брать от неё всё. Даже занозы на пальцах и сопли от запаха, — Алисия усмехнулась. Я остановился и посмотрел на неё. В её голосе не было ни шутки, ни насмешки. Я уже привык, что всё, что она говорит, звучит как шутка, даже если это не является таковым. У неё такой голос: лёгкий, как дуновение ветра, но если прислушаться, в нём всегда есть что-то тяжёлое. Одно из её достоинств — а может, крошечный минус — умение говорить в подбадривающей интонации даже тогда, когда это совершенно неуместно. Она словно стреляла словами, как из пулемёта, стараясь сначала поднять всем настроение, а уже потом думать о смысле разговора, в который она совала свой прекрасный точёный носик. И уж поверьте, безумно гордо было услышать от неё, что я чувствую жизнь. От той, кто и является моей жизнью. — Ага, — сказал я. — Прям спец. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Но улыбка была какой-то… не такой. Тревожной. — Не в этом смысле. — О, ясно, — я пожал плечами. — То есть ты имеешь в виду, что я живу как жалкий подражатель великим юмористам, на деле являясь лишь выскочкой? Она рассмеялась. И это был тот смех, который заставляет тебя думать: как она вообще может быть такой прекрасной? Смешной и одновременно загадочной, позволяя даже смеху быть таинственным, обволакивая её, как четвёртая точка Бермудского треугольника. Я посмотрел на лимон в корзине и вдруг подумал, как это странно: я могу говорить о чём угодно, но как только речь заходит о ней, превращаюсь в человека, который боится даже сказать «привет». Типа… как так? Почему вместо того, чтобы наконец разобраться в наших отношениях, я прямо сейчас пытаюсь выдавить шутку, выглядя скорее шутом-неудачником? — Ты почему так смотришь? — спросила вдруг Пиффи. — На лимоны? — я сделал вид, что не понял. — Потому что они чересчур пахучие. И потому что я боюсь, что они начнут впиваться в кожу ещё сильнее. — Фред… — она покачала головой, словно объясняла, что лимоны не кусаются. — Ты вообще нормальный? Я улыбнулся, пропуская фразу мимо ушей. После короткой паузы она продолжила: — Всё же у меня ощущение, будто ты хочешь что-то сказать, — Алисия мило прищурилась. Я замер. Просто стоял с лимоном в руках и смотрел на неё так, будто она только что сказала, что в мире не существует гравитации. — Разве? — выдавил я. Клянусь, будь у меня еда во рту, я бы точно поперхнулся. Как и положено во всех эпичных фильмах. — Не ври мне, Фредди. Я ведь всё вижу. — Ты думаешь, мне стоит тебе что-то сказать? — Да, — сказала она так спокойно, что это было страшнее всего. — Потому что потом может быть поздно. Я попытался пошутить. Шутка — мой способ держаться за жизнь. — Ну ты же знаешь, в нашем возрасте время тянется медленно. У нас ещё куча времени. Она посмотрела на меня с такой мягкой усталостью, что я сразу понял: сказал что-то не то. — Время? — переспросила Пиффи. — Фред, в этом и проблема людей. Они откладывают жизнь на потом. Жертвуют своим счастьем ради тишины, боясь показаться слишком красивыми, глупыми, банальными. Это неправильно. Так не должно быть. Я молчал. Потому что не знал, что на это ответить. Палка о двух концах: либо плюнуть на всё и выпалить правду, либо навсегда всё испортить, навсегда оставаясь трусом. — Ты боишься, что я не смогу тебя понять? — вдруг сказала Алисия. В её глазах было столько нежности, что, кажись, мне стало сложнее дышать. — Не только. — Тогда почему ты задумался? — Над твоими словами. — Но ты же говорил, что понимаешь меня. — Да, — я улыбнулся. — Но иногда мне кажется, что я чертовски не прав. В груди что-то сжалось. Я метался между краями монеты, разрываясь: сказать или не сказать. Сказать. Не сказать. Я вздохнул. — Я боюсь всё разрушить. Будучи слишком открытым. — Почему? Я попытался сделать голос уверенным, но он дрогнул. — Бывают, знаешь, фразы, от которых ком в горле. И ты просто не знаешь, как их сказать, даже если раньше считал себя самым грёбаным смельчаком в мире. Оказалось — не так. Она посмотрела на лимоны в корзине. — Думаю, дело в человеке, который рядом. — В человеке? — удивился. — Да. Правильный человек никогда не осудит. Даже если не одобрит твой выбор или ему не понравится твоё мнение. Он просто поддержит и не отвернётся. С ним можно вот так собирать лимоны и рассуждать о бреде жизни. — Тогда мы будем собирать лимоны. И рассуждать о колючем бреде лимонов. Пиффи рассмеялась. И этот смех возвращал меня к жизни. Позже я обязательно ей признаюсь. Времени ведь ещё куча. — Ты правда думаешь, что лимоны помогут рассуждать здравее? — Нет, — честно ответил. — Но они сгладят неловкость глупых тем и смягчат их значение своими колючками… Ай! Я снова укололся. Она посмотрела на меня так, будто вдруг поняла что-то важное. — Фред… — Да? — Твоей избраннице безумно с тобой повезёт. И это была самая странная, самая нежная и самая важная фраза, которую я слышал за всё лето. О да, Пиффи. Ею будешь ты. Уже ты. Я не признался. Почти. Но дай мне время. Я обязательно решусь.