На языке лжи

Утро. Что может быть лучше этого времени суток? Правильно, все. Солнечный свет попадает на темную простыню.  Зажмурив глаза от ярких лучей, я дотягиваюсь до пульта, который лежит на тумбочке, и нажимаю на него. Черные шторы закрываются, и я могу со спокойной душой приоткрыть ноющие веки. Повернув голову, я заметил настенные часы. Было пять часов утра. Господи, и зачем я так подорвался. Не то чтобы я куда-то собирался или спешил. Нет, совершенно нет. У меня единственное, что запланировано на сегодня, — это тренировка в спортзале и встреча с важными людьми в «Меридиане». Опять эти документы, отчетности и встречи с важными шишками, пока отец в гребаном отъезде. Скука. Предсказуемость. Все, кроме… Рейна. Маленькая пташка ответила только на последнее мое сообщение, где я написал, что ее тишина меня пугает. На оставшиеся двадцать одно она так и не ответила. Я: Привет, маленькая пташка, как дела? Я: А я вот сейчас в спортзале, а ты что делаешь? Я: Знаешь, сегодня, когда бил грушу, представлял, что это твой игнор. Я: Ладно, прости, возможно, я был слишком груб или веду себя как ребенок. Я: Сейчас сижу в «Меридиане» и слушаю болтовню Люциана, а мог бы твою. Мне нравится твой голос. Я: Как дела вообще у тебя? И таких сообщений еще несколько, но ни на одно она не ответила. Вот же гребаная девчонка. Ненавижу, когда меня игнорируют. Почему она выводит меня из себя? Эта пташка должна быть не более чем развлечением. Это она должна мне писать и просить провести с ней время, а в итоге я стал прилипалой. Я, Дамиан Рид, наследник «Рид Корпорейшн» своего отца, тот, перед кем трепещут банкиры и политики, сижу и считаю сообщения, на которые эта детка мне не ответила. Это унизительно. Это неприемлемо. И все равно я не могу остановиться. Она как наркотик: принял дозу — и хочется еще и еще и… Мне хочется ее всю. В нос ударил запах цветов. Тюльпаны все еще стоят на тумбочке, а остальные букеты были расположены в гостиной. Люциану пришлось за всеми ими ухаживать, как никак он сюда их приволок. Занялся самодеятельностью. Теперь пожинает плоды своего труда. Молодец. Я откинул тяжелое одеяло и потопал в сторону ванной комнаты. Душ всегда помогает справиться с утренней сонливостью. Ледяные капли стекают по моему телу, оставляя мурашки. Волосы прилипли к лбу и вискам, а мое дыхание становится все тяжелее и тяжелее. Переключив воду так, чтобы она стала теплее, я расслабился. В голове всплыл образ девушки, чьи черные волосы обрамляют мой кулак, а зеленые глаза прикованы к моим. Она становится на колени и… — Тащи свою мокрую задницу сюда, — услышал я сквозь толщу воды голос Люциана. — Я принес папку с досье. Твою мать. Прервал прям на самом интересном. Я опустил взгляд и увидел, что моя ладонь сжимает мой член, который стоит колом. Резко включив ледяную воду, я попытался думать не о Рейне Аддерли. Спустя долгие минуты моя эрекция наконец-то спала, и я смог выйти из душа, обмотав полотенцем свои бедра. Мое дыхание ровное, но взгляд желал бы лучшего. Я раздражен. Я убью Люциана за то, что прервал меня в моей сокрушительной фантазии. Да, досье я ждал долго, но все равно, почему именно он принес его тогда, когда я, мать его, занят делами президентской важности. Проходя по коридору, я открыл дверь и зашел на кухню.  Она напоминала только отдаленно что-то уютное. Нет, здесь нужно другое слово. Архитектурный диктат. Над островком, достаточно большим, чтобы на нем мог расположиться разведенный отряд телохранителей, низко нависали пять матовых черных светильников в виде идеальных цилиндров. Их свет падал конусом на столешницу. Слева, во всю стену, тянулось панорамное окно, открывающее вид на утренний город. На столешнице, рядом с ультратонким ноутбуком, стояла кофейная станция из матового черного металла. Рядом — одна-единственная кофейная чашка, идеально белая, без единого узора. Ни крошки, ни капли, ни пятнышка. Воздух обычно был чист и пуст, пахнул стерильностью, дорогим ароматом кожаных барных стульев. Но сейчас в нос ударил запах свежеиспеченной пиццы, а также аромат кофе. — Я купил пиццу по дороге, угощайся, — с легкой ухмылкой показал на пиццу Люциан. Он сидел на высоком стуле перед островком, его длинные пальцы взяли один кусочек и протянули мне. На нем был костюм-тройка темно-бордового цвета. Боже. Он что, собрался в загс или на встречу выпускников? В голове сразу начали всплывать все возможные важные даты. Но нет, сегодня ничего такого торжественного не намечалось. Я молча подошел и сел рядом с ним. Я выдернул еду прямо из его лапищ, и в следующее мгновение я уже пережевывал. — Где досье? — пробормотал я с набитым ртом. — И какого хрена ты так вырядился? — последнее слово я сказал так, что крошки еды попали ему на лицо. Люциан закатил глаза и пододвинул папку одной рукой, а другой начал вытирать свое замызганное лицо. — Я купил этот костюм еще полгода назад и решил, что пора уже выгулять его, — нарочито громко пропел Люциан прямо мне в ухо. От чего я поморщился и отодвинулся подальше от него. Ублюдок. Чистой рукой я открыл папку. Первое, что бросилось в глаза, — это была маленькая фотография. Девушки лет шестнадцати. Глаза ее были усталыми, губы сведены в тонкую линию. Она была зла. Интересно, на что. Мои глаза начали пробегаться по строчкам, и мое спокойствие и раздражение улетучились в один миг, а вместо этих чувств пришли настороженность. Пальцы сжимали край папки, а кусок пиццы застрял в горле. С большими усилиями я смог проглотить еду. Твою мать. Мои веки настолько распахнулись, насколько это возможно, и все звуки перестали существовать. Перестал существовать Люциан. Перестал существовать, кажется, и я сам. Передо мной вторая фотография, девочка лет девяти или десяти. Черные волосы собраны в две короткие косички, рваная челка спадала на лоб. Улыбка на ее лице была настолько лучезарной, что даже через снимок можно понять — она счастлива. Два противоречия: на первом фото она зла, а на этом — счастливый ребенок. На Рейне была школьная потертая форма, а в руках она держала дворовую собаку. Лицо... такое знакомое. До боли знакомое. 10 лет назад. Я мчался, прижимая руку к своему боку, сквозь пальцы сочилась липкая кровь. Боль. Мое тело пронизывал холодный пот, и понимание того, что я сейчас запросто могу отключиться. Мои ноги едва касались земли, практически не разбирая, куда они меня ведут. По щекам текли злыеслезы. Я пытался их сдержать всеми возможными силами, но у меня не получилось. Неудачник. Зачем вообще я влез в это? Вытерев их рукавом одежды, я продолжал свой рваный бег. Это была не драка. Это была первая «работа». Послание для одного засранца от папиного конкурента. Я все испортил. Не рассчитал. Облажался. Подслушал разговор отца об этом конкуренте и решил, что нужно действовать самому, а в итоге… Получил ножом в бок и еле унес ноги. Отец меня убьет. Я не должен был в это ввязываться. Он начнет слишком переживать, так чтомне нужно как-то скрыть рану и сказать ему, что я просто поранился. Глупо, я знаю. Но я не хочу, чтобы он волновался. Брикстон. Яблоку негде было упасть. Я даже не понял, как добрался до этой дыры.  Я споткнулся о разбитую плитку и рухнул недалеко от полуразрушенного дома, на землю. Я слышал, как с шипением вырывается воздух из моих легких. Не здесь. Только не здесь, сволочь. Я не могу умереть вот так просто. Да и еще и в этой дыре. Ни за что! В моих мечтах умереть я должен в сто лет, а рядом — моя старушка жена, которая будет говорить о том, как ей повезло со мной и как мы чудесно прожили совместные годы. Да, банально. Но это единственный исход, который я смогу принять. Отчаяние сжало горло. Моя черная маска прилипла к моему лицу, что затрудняло нормально дышать. Я уже хотел поднять руку и сорвать эту чертову ткань. Но боялся, что кто-то увидит мое лицо и что… Узнает? И тут я услышал шаги. Легкие, быстрые. Детские. Я замер, вжимаясь в землю, пытаясь слиться с тенями. Из дома донеслись приглушенные голоса. А эта девочка... она вышла во двор и села на качели. Я видел ее силуэт в темноте. Она раскачивалась, глядя на звезды, и на ее лице была улыбка. Какая-то беззащитная, наивная. В этом аду. Ее это не сломало. А я, Дамиан Рид, наследник империи, лежал в грязи и истекал кровью. Да, мне надо обязательно потешить свое эго и назвать свой статус, может, хоть на смертном одре мне это пригодится. Я уже мысленно начал прощаться со всеми возможными людьми и представлял, как меня хоронят в деревянном гробу и как папа плачет. Тело затрясло еще больше. Это предсмертная агония? Девчонка повернула голову и увидела меня. Ее улыбка исчезла. Я ждал крика, бегства. Но она... подошла. Осторожно, как к раненому зверю. — Эй, — прошептала она. — Ты живой? Ее голос был тихим, но в нем не было паники. Был... покой. Я не мог ответить. Мое тело стало одеревеневшим от боли. Она убежала, и я подумал, что все, конец. Но вернулась. С каким-то тряпьем и бутылкой какого-то алкоголя, я не мог разобрать, мои веки были слишком тяжелыми, и я еле фокусировал взгляд. И тогда она сделала то, что заставило мое сердце остановиться. Она потянулась к моему лицу. К моей маске. Ее пальцы почти коснулись кожи. Я дернулся, моя рука сама сжала ее запястье. Хватка была слабой, я это чувствовал. Но в ее глазах мелькнул испуг. Не передо мной. За меня. — Ладно, ладно, — поспешно сказала она. — Не буду трогать маску. Она промыла рану чем-то жгучим, наверное, тем самым алкоголем. Боль была адской, но я стиснул зубы и терпел, глядя на нее. Она бормотала что-то себе под нос, сосредоточенно хмурясь. Замотала мою рану тем самым тряпьем. А потом... потом из окна дома донеслись крики. Громче. Неприкрытые. Я видел, как она вздрогнула от неожиданности. — А, ты про это. Мама сейчас работает, у нее крутая работа, говорит, помогает мужчинам. Она сказала это. Тепло улыбаясь. Как о чем-то совершенно нормальном. В ее глазах не было ни капли стыда. Только какая-то детская, искренняя гордость. И это... это сломало меня сильнее, чем любая боль. Она жила в наивном мире, где ее мать просто помогает, не удивлюсь, если эта женщина сказала ей, что она филантроп. Что-то внутри перевернулось. Грязное, дикое, неконтролируемое. Я резко притянул ее к себе, прижал ухом к груди, закрыв другое ухо ладонью. Ее маленькое тело напряглось. — Тебе нельзя это слушать, — просипел я прямо в ее ухо, и мой голос был чужим, полным той самой горечи, которую я видел в глазах отца. — Ты еще маленькая. Я говорил это ей. Но на самом деле — себе. Я был тем, кто видел слишком много. А она... она была тем, кого нужно было защитить от этого дерьма. Хотя бы на пять минут. В этом вонючем саду. Она была хорошей девочкой. А я... возможно, хорошим мальчиком. В ту ночь, истекая кровью, я им был. Она не вырвалась. Просто замерла. А потом я отпустил ее, поднялся и, не оглядываясь, ушел в ночь, унося с собой память о ее широко распахнутых зеленых глазах. Сейчас. Воспоминания сдавили мою грудь, а к горлу подступил тяжелый ком. Я откинулся на спинку высокого стула. И наконец смог нормально мыслить. Так вот оно что. Это была она. Та самая девочка с качелей. Та самая, что спасла меня. Из-за нее я смог кое-как добраться до госпиталя, где мне и зашили эту чертовуошибку.  Девочка, которая не испугалась крови и маски. Девочка, которая назвала работу своей матери «крутой». Она была первым и единственным человеком, который увидел меня не Дамиана Рида, наследника и бойца, а просто раненого мальчика. И помогла ему, не прося ничего взамен.  Глубокий вдох. Выдох. Вот он, корень всей этой безумной одержимости. Мое подсознание узнало в ней ту самую точку опоры. Теперь никто, кроме меня, не имеет права до нее дотронуться. Никто. Она моя, что десять лет назад, что сейчас. Мне все равно на всех и вся, она первый человек, что помог мне в тот роковой день. Благодаря Рейне я выжил, а не стал удобрением для почв. И благодаря Аддерли я смог стать сильнее… —Эй, ты пялишься уже минут двадцать на эту фотографию, — вывел меня из мыслей Люциан. — А это только первая страница досье, может, все-таки перевернешь? — его тон был слегка настороженный. — А, да, — просипел я, переворачивая страницу, но остановился. — Давай лучше ты расскажешь все. Мои мысли плыли, гудели роем, и я с трудом фокусировал взгляд на строчках. Мне точно нужно, чтобы проинформировал меня все-таки Люциан, а то я не в силах даже слово прочесть. Я передал ему папку. Наши пальцы слегка соприкоснулись, и только тогда я понял контраст. Боже, почему мои руки такие ледяные. Я настолько потерял свое самообладание? — Рейна Аддерли, возраст двадцать лет, — начал он безэмоциональным голосом. — Место проживания — Брикстон. — Дальше, это я и без тебя знаю— прервал его я, и мой хриплый голос оглушил кухню. — Давай что-то интересное. Мой взгляд блуждал по комнате и остановился на кружке кофе, что пил мой друг. Не церемонясь забрал ее и сделал большой глоток уже холодного напитка. — Ладно, упустим твою кражу, — его голос приобрел раздраженность, на это я только и смог, что фыркнуть. — Так, ну тут ты сам прочтешь, это тоже… Его пальцы перебирали бумагу, а глаза бегали по строчкам, шрамистое лицо опять приобрело профессиональный вид. — Небольшие сводки о кражах в пятнадцать лет, — констатировал Люциан, не поднимая глаз с досье. — Крала еду из супермаркета. Пару раз задерживали, но отпускали сразу же, причина неизвестна. Думаю, из-за того, что знали, кто ее мать. Или потому, что их сосед — коп. — Дальше, — сказал я. — Элизабет Аддерли. Мать. Проститутка. Алкоголичка. Принимает запрещенные вещества. Родила в семнадцать лет, и после рождения Рейны… Элизабет начала принимать противозачаточные. Об этом говорят ее частые походы в аптеку, где она их и покупает. — Понятно, мать года, — ирония и сарказм в моем голосе наверняка поняли бы все на планете. — Отец не известен, — хмуро сказал друг, а его брови сдвинулись до переносицы. — Элизабет ни разу никому не говорила, кто отец ребенка, а в свидетельстве о рождении стоит прочерк. Интересно. Да, это интересно, но нужно еще покопать. Я еще долго слушал о ее детстве, юношестве и начале молодости. Теперь я узнал о ее полном распорядке, о том, на каких работах она бывала, и даже о том, какой у нее вес, рост и параметры тела. Да, называйте меня извращенцем, мне все равно. — Так, ну из главного можно еще сказать… — Люциан замолчал и считывал своими глазами информацию, чтобы выделить тезисы. Я слушал и слушал его битый час, впитывая всю информацию как губка. — Ну, на этом все, — отложив папку и взяв холодный кусок пиццы, сказал Люциан. — В итоге я тебе все и прочел, ты оказался нетерпелив или же ленив, раз в конце концов заставил меня рассказать о ней все. Он закинул кусок пиццы в рот и прикрыл глаза от наслаждения. — Не ворчи, получишь премию, — с яркой ухмылкой протянул я. — Дай угадаю, — пробормотал он, пытаясь и жевать, и говорить. — Эта премия заключается в том, что я просто останусь цел и невредим. Он поднял указательный палец вверх, будто его только что осенило. — Или же это означает, что ты мне дашь выходной, — его лицо просияло, а улыбка дотянулась до ушей. — Мечтай, правильным вариантом был первый, — уже смеясь, пропел я, поднимаясь со стула и идя в сторону гардероба. — И не смей даже думать о том, чтобы бросить в меня кусок пиццы. Мой голос приобрел веселье. И краем глаза я увидел, как Люциан замахнулся уже, но в итоге закинул кусок пиццы в рот. — Ублюдок, — услышал бормотание своего друга. — И я тебя очень сильно люблю, — прокричал я, уже надевая на себя первые попавшиеся джинсы и футболку. Выйдя из комнаты и направляясь в прихожую, чтобы обуться, я обнаружил женские туфли. Озираясь, я увидел, что Люциана уже нет в поле моего зрения. Твою мать. Прошло меньше пяти минут, а в моем доме уже появилась какая-то девушка, и она скорее всего уже трахает моего лучшего друга. Когда эта сволочь вообще успевает? Я даже не слышал звук открывающихся дверей. Надо купить колокольчик и повесить. Да, так и сделаю. Беря спортивную сумку в руки с формой, что валяется прямо возле валяющейся одежды, я выхожу. Закрывая входную дверь и идя к лифту, я автоматически провел рукой по волосам и поправил их. Так, у меня тяжелый день, но сперва мне срочно нужно на тренировку, а дальше посмотрим. Лифт медленно полз вниз, а в голове у меня стоял гул. Рейна Аддерли. Девочка с качелей. С неизвестным отцом и матерью-проституткой. Она была пазлом, который не складывался. Мне срочно нужно выпить чего-то крепкого вечером, иначе я в своих мыслях растворюсь. Из мыслей меня вывело уведомление с телефона. Моя детка: Прости, что не отвечала на твои сообщения вчера, занята была очень сильно! Моя детка: [Гифка кота из «Шрека»] На моих губах заиграла улыбка. Утро было ужасным, но зато день заиграл яркими красками.