Чужая броня

Запах антисептика. Тихий писк аппаратуры, монотонный, назойливый, въедающийся в сознание. Белый потолок, слишком яркий свет, от которого слезятся глаза, даже когда они закрыты. Ян Чен медленно открывает глаза. Сознание возвращается не сразу, а рывками, тяжёлыми, вязкими толчками, будто он всплывает из глубокой, ледяной воды, где не было ни звука, ни света, ни времени. Сначала звук. Этот проклятый писк. Потом боль. Тупая, разлитая по всему телу, но особенно острая в правой стороне, там, где… Потом память. Арена. Разряды. Крик металла, разрываемого нечеловеческой силой. И столб фиолетового света, падающий с небес, чтобы поглотить всё. Он резко, судорожно втягивает воздух, будто впервые за долгое время вспомнил, как дышать. Грудь ноет. Рёбра будто стянуты железным обручем, который сжимается при каждом вздохе. Горло пересохло так, что язык прилипает к нёбу. "Где…" хрипит он, пытаясь вытолкнуть слово, но голос почти не звучит, только сиплый, больной выдох. Палата. Обычная, стерильная, безликая. Капельница у кровати, прозрачная жидкость медленно капает в трубку. Шторы на окнах чуть колышутся от работы вентиляции, единственное движение в этой застывшей картинке. Он пытается пошевелиться. Тело слушается с трудом, будто заново учится подчиняться командам мозга. Левая рука лежит поверх простыни, бледная, с синеватыми следами от капельниц. Он медленно поднимает её, рассматривая пальцы, будто проверяя, реален ли этот мир, не сон ли всё это. Реален. Кожа, ногти, капельница, всё слишком отчётливое, слишком настоящее. Он вспоминает. Е-Соул. Вспышка. Обрушение. Грохот падающих обломков, который, казалось, длился вечность. Он резко поворачивает голову, насколько позволяет затекшая шея. Жив ли он? Тот, другой? Мысли путаются, натыкаются друг на друга, но обрываются, когда он машинально тянется правой рукой к прикроватной тумбочке. Там, он видит краем глаза, стоит стакан воды. Простой, пластиковый, с трубочкой. Движение привычное. Автоматическое. Тело делает его раньше, чем мозг успевает подумать. И… ничего. Он чувствует движение плеча. Чувствует, как напрягается мышца, как включается в работу сустав. Чувствует даже, как натягивается кожа там, где должна быть рука. Но рука не касается стакана. Тишина в палате становится абсолютной. Даже писк аппаратуры, кажется, замирает на мгновение. Он медленно, очень медленно опускает взгляд. Белая больничная простыня, чуть помятая. Бинты. Плотный, аккуратный слой, обёрнутый вокруг культи, профессионально, чисто. И пустота. Правая рука заканчивается выше предплечья. Там, где должны быть пальцы, где должна быть ладонь, только ровный, заботливо перевязанный обрубок. Капельница в левую руку выведена отдельно, правая сторона, только бинты и пустота. Мир в палате становится слишком тихим. Слишком пустым. Слишком белым. Он моргает. Ещё раз. Будто ожидая, что это просто ошибка зрения, галлюцинация, страшный сон, от которого он сейчас очнётся. Фантомная боль пронзает отсутствующие пальцы, резкая, реальная, обжигающая. Мозг, не принимающий реальность, посылает сигналы туда, где ничего нет. Ему кажется, что он всё ещё может сжать кулак, почувствовать текстуру простыни, взять этот стакан. Он пробует. Сознательно. Приказывает пальцам сжаться. Ничего. Только тихое жужжание аппаратуры и эта ледяная, невыносимая пустота там, где должна быть рука. Дыхание учащается. Сердце начинает колотиться где-то в горле, заглушая писк мониторов. Аппарат рядом реагирует, писк ускоряется, становится тревожным. Вспышка. Он помнит, как мчался вперёд. Помнит этот бешеный, отчаянный рывок сквозь фиолетовый свет. Помнит, как разряды рвали воздух, плавили броню, обжигали кожу сквозь защиту. Помнит момент удара, тот самый миг, когда они столкнулись, и мир вокруг превратился в ад. Он выиграл. Кто-то сказал ему это. Или он сам понял? Ему говорили, да, точно. Врачи, медсестры. Он победил. Но почему тогда внутри, глубоко под слоем боли и лекарственного тумана, такое ощущение, будто он потерял что-то намного большее, чем руку? Будто цена этой победы не просто конечность, а что-то неуловимое, важное, то, что делало его живым? Он медленно откидывается на подушку. Затылок утопает в мягком, больничном, безликом. Глаза смотрят в потолок. Белый, ровный, с одной-единственной трещиной в углу, которую, наверное, никто никогда не замечал. Где-то в коридоре слышны шаги медсестры, быстрые, деловитые, резиновые подошвы по линолеуму. Где-то далеко, в другом конце города, в этом самом городе, который он, кажется, спас, уже, возможно, хоронят того, кто был ему отцом. Или не хоронят. Он не знает. Ничего не знает. Ян Чен закрывает глаза. Темнота под веками единственное спасение. Дверь тихо приоткрывается. "О, вы очнулись…" мягкий, профессионально-спокойный голос, который, кажется, принадлежит другому миру, где всё нормально, всё по правилам. Медсестра подходит ближе, её шаги почти бесшумны. Проверяет показатели на мониторе, что-то записывает в планшет, поправляет капельницу, проверяет повязку на культе быстрыми, уверенными движениями. Что-то говорит про давление, про стабильное состояние, про то, как ему "повезло". Ян Чен слышит слова, но они проходят мимо, не задевая сознания. Будто сквозь воду. Будто она говорит на другом языке. Он смотрит в одну точку на стене. Неделя. Он улавливает только это слово. Оно врезается в сознание острее всего остального. "Вы находились в коме семь дней. Врачи говорят, что восстановление идёт лучше, чем ожидалось, учитывая…" она делает паузу, не решаясь произнести "травму" или "ампутацию", "…учитывая обстоятельства". Семь дней. Целая неделя просто вычеркнута из жизни. Стерта. Не было. А он ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Просто провал. Пустота. Она продолжает что-то объяснять про ампутацию, про то, что удалось сохранить культю максимально чисто, что в будущем возможен протез. Говорит осторожно, подбирая слова, будто боится сломать его этим голосом, этими новостями. Он даже не смотрит на бинты. В голове вдруг, из ниоткуда, вспыхивает мысль. Резкая, чёткая, отрезвляющая. Он поворачивает голову к ней, и этот резкое движение заставляет её замолчать на полуслове. "В какой я больнице?" Голос хриплый, но в нём появляется что-то, похожее на волю. Медсестра слегка удивляется такому вопросу после всего, что она сказала. "В Центральной городской. Вас доставили сюда сразу после боя, это ближайший центр с оборудованием для… для таких случаев." Он перестаёт слушать. Центральная городская. Та самая. Та же самая. Где лежит Шан Чао. Почти месяц. После выстрела. Мысль не вызывает всплеска эмоций. Ни облегчения, что они рядом. Ни боли, что он не мог прийти. Просто факт. Холодный, чёткий, как удар сердца. Он молча кивает, давая понять, что разговор закончен. Как только сможет встать. Как только ноги будут держать. Как только этот проклятый наркоз окончательно выветрится из крови. Он пойдёт туда. В ту палату, в конец коридора. Посмотреть. Просто убедиться, что он ещё дышит, что аппараты всё так же пищат, что жизнь продолжается даже там. Медсестра, не понимая его внезапной замкнутости, продолжает говорить о графике реабилитации, о психологе, с которым нужно будет встретиться, о посетителях, которые пока не допускаются. Ян Чен снова смотрит в потолок. На ту самую трещину. Неделя. Он потерял руку. Потерял наставника. Потерял, возможно, последний шанс поговорить с тем, кто его вырастил. И, возможно, потерял гораздо больше, ту часть себя, которая ещё умела чувствовать что-то, кроме этой тупой, выматывающей усталости. Но пока он просто лежит. Смотрит в потолок. Слушает писк аппаратуры. И впервые в своей жизни, которая никогда не была простой, не знает, что делать дальше. Куда идти. За что хвататься той единственной рукой, что у него осталась.

***

Прошло несколько дней. Боль стала привычной. Тупой, постоянной, фоновой, как шум вентиляции, как свет за окном. Фантомные пальцы всё ещё иногда двигались, сжимались в кулак там, где их не было, и от этого хотелось смеяться или кричать, он пока не решил, что лучше. Врачи говорили, это нормально, пройдёт со временем. Но время в палате тянулось иначе, чем снаружи. В дверь тихо постучали. Не врач. Не медсестра. Стук был другой, уверенный, деловой, не спрашивающий разрешения, а ставящий перед фактом. Мужчина в безупречном костюме, тёмно-синем, с иголочки, с планшетом под мышкой и идеальной, отрепетированной улыбкой на лице, вошёл без приглашения. "Ян Чен? Рад видеть, что вы пришли в себя." Голос вежливый, отточенный, без единой лишней интонации. Голос человека, привыкшего, что его слушают. "Я представляю компанию Mighty Glory." Название прозвучало в стерильной тишине палаты как что-то из рекламного ролика, транслируемого на огромных экранах в центре города. Слишком яркое, слишком блестящее для этого белого, больничного одиночества. "Мы внимательно следили за ходом боя, за его исходом," продолжил агент, не дожидаясь приглашения сесть. Он просто стоял у кровати, возвышаясь над лежащим Ян Ченом, и говорил. "И, несмотря на… некоторые обстоятельства, ваш бренд сейчас находится на абсолютном пике." Ян Чен молчал. Смотрел на него снизу вверх, не меняя выражения лица. "Вы победили. Люди видели, как вы шли до конца, не щадя себя. Это очень сильный образ. История преодоления. Потеря, жертва, сила духа, всё это работает на вас. Рейтинги зашкаливают." Слова были аккуратно выстроены, как кирпичики в идеальной стене. Ни одной лишней эмоции. Ни одного намёка на сочувствие или человеческое участие. Только бизнес. Агент сделал паузу, давая информации устояться, и аккуратно положил на прикроватную тумбочку толстую папку в глянцевой обложке. "Мы готовы предложить вам эксклюзивный контракт. Полное сопровождение, от медицинской реабилитации до медийной поддержки. Лучшие специалисты, лучшие площадки, лучшие пиарщики. И, разумеется," он слегка наклонился вперёд, и его улыбка стала чуть теплее, доверительнее, "высокотехнологичный протез последнего поколения." Ян Чен перевёл взгляд с его лица на бинты, скрывающие культю. На аккуратно упакованную пустоту. "Военный стандарт. Индивидуальная настройка под вашу нервную систему. Вы не просто восстановите утраченные функции, вы станете сильнее, чем были. Быстрее. Точнее." Тишина. "Всё, что нужно, всего лишь подпись." Папка раскрылась сама собой, будто живая. Страницы с мелким шрифтом, параграфы, пункты, подпункты, обязательства, цифры гонораров, проценты отчислений, штрафы за нарушения. Ян Чен не читал. Он смотрел на буквы, но они не складывались в слова. Он понимал суть без слов. Ему дают руку. Новую, лучшую, чем была. В обмен он становится их. Полностью. Без остатка. Их лицом, их активом, их собственностью. Агент протянул ручку. "Ваша правая…" он на секунду запнулся, взглянув на бинты, и тут же поправился с профессиональной лёгкостью, "к сожалению, сейчас недоступна. Но это не проблема." Ян Чен медленно поднял левую руку. Движение было неловким, непривычным за эти дни он почти отвык ею пользоваться, переложив всё на правую, которой больше не было. Он взял ручку так, будто держал чужой, незнакомый предмет. Холодный металл колпачка приятно охладил разгорячённую ладонь. Линия подписи внизу последней страницы была пуста. Ждала. Он поставил подпись. Левая рука вывела буквы неровно, коряво, почерк ломался, съезжал, расползался в стороны. Но имя было различимо. Ян Чен. Агент аккуратно, почти благоговейно забрал папку, проверил подпись, закрыл документы. На его лице не дрогнул ни один мускул, ни тени удовлетворения, ни облегчения, только профессиональное спокойствие хорошо сделанной работы. "Отличное решение. Реабилитация начнётся сразу после стабилизации состояния, ориентировочно через два-три дня. Мы свяжемся с вами насчёт первой примерки протеза." Он закрыл папку, убрал её в портфель. "Отдыхайте, Ян Чен. Теперь о вас позаботятся." Дверь закрылась за ним с тихим, мягким щелчком. Палата снова стала тихой. Только писк аппаратуры и гул вентиляции. Ян Чен смотрел на свою левую руку. На пальцах ещё остались следы чернил, синие, неровные полосы. Он только что подписал что-то важное. Что-то окончательное, что изменит всё. И не чувствовал почти ничего. Только лёгкую, выматывающую усталость. И странное, тошнотворное ощущение, будто ещё один выбор в его жизни, важный, судьбоносный, на самом деле был сделан задолго до него. Кем-то другим. Где-то там, в стеклянных башнях, где люди в дорогих костюмах решают, какой будет история и какой ценой.

***

Реабилитация заняла недели. Сначала шаг до стены. Держась за поручни, чувствуя, как дрожат ноги, как предательски подкашиваются колени. Потом шаг до двери. Потом медленное, осторожное путешествие по коридору без посторонней помощи, когда каждый метр даётся с таким трудом, будто идёшь по битому стеклу. Протез ещё не был полностью синхронизирован, но он уже держал равновесие уверенно. Металлические пальцы двигались с лёгкой задержкой, сервоприводы тихо жужжали при сгибе. В тот день Ян Чен проснулся с чёткой, кристально ясной мыслью. Пора. Он вышел из своей палаты, придерживаясь рукой за стену, и направился по знакомому, до отвращения знакомому коридору. Свет здесь всегда был одинаково холодным, безжизненным. Запах тот же: антисептик, лекарства, болезнь. Палата Шан Чао находилась в конце этого крыла. Не из-за страха. Страха не было. Скорее, чтобы выровнять дыхание, которое от долгой ходьбы сбилось, стало частым и поверхностным. И вошёл. Пусто. Кровать аккуратно заправлена, больничным, безликим способом. Аппаратура, которая должна была пищать, измерять, поддерживать жизнь, отключена, провода аккуратно смотаны, датчики убраны. Тумбочка очищена, ни стакана, ни салфеток, ни книг. Никаких личных вещей. Никаких следов того, что здесь кто-то лежал почти месяц. Будто здесь вообще никого никогда не было. Ян Чен медленно прошёл внутрь. Его шаги гулко отдавались в пустоте. Он провёл пальцами протеза по холодной, металлической спинке кровати и отдёрнул руку. Холодно. Мёртво. Он вышел в коридор и направился к стойке регистрации, стараясь ступать ровно, не хромать. "Пациент из палаты 312," сказал он спокойно, глядя на медсестру сквозь прозрачное стекло. "Шан Чао." Медсестра, молодая женщина с усталым лицом, посмотрела в монитор, пощёлкала мышью. "Его недавно перевели," ответила она, не поднимая глаз. "Куда?" Голос оставался ровным, хотя внутри что-то неприятно сжалось. "В частное медицинское учреждение. Решение семьи. Больше информации предоставить не могу, врачебная тайна." Коротко. Формально. Отрезано. Ян Чен кивнул. Не спросил, в какое именно. Не стал настаивать, требовать, угрожать. Бесполезно. Он отошёл от стойки и остановился у широкого окна в коридоре, выходящего на город. Недавно. Перевели. После того, как он пришёл в себя. Это не совпадение. Он не верил в совпадения. Он не видел Шан Дэ после своего пробуждения, ни разу. Ни записок, ни сообщений, ни намёка на присутствие. Но не нужно было быть гением, не нужно было иметь руку, чтобы сложить эту простую, холодную картину. Шан Дэ. Отец. Человек, который привык контролировать абсолютно всё, что можно контролировать. Который построил империю на информации и связях. Если Ян Чен теперь связан с Mighty Glory контрактом, который он подписал, не читая… Если вокруг боя, вокруг его победы слишком много политики, слишком много интересов, слишком много людей, желающих использовать этот образ… Если Шан Дэ, возможно, знает то, чего не знает он… Перевод Шан Чао - это защита. От него? От тех, кто может использовать его состояние? Или просто изоляция, чтобы никто не мешал лечению? Или и то, и другое сразу. Ян Чен смотрит на своё отражение в стекле. Холодном, вечернем, за которым зажигаются первые огни города. Половина лица, та, что была открыта во время боя, пересечена неровным, ещё розовым шрамом. Память о разбившемся шлеме. Правая рука, скрытая под рукавом больничной пижамы, теперь металл. Чужой, холодный, идеальный. Он понимает: доступ к Шан Чао теперь - это не просто визит в соседнюю палату. Это решение, за которым стоят другие люди. Другие правила. Другие игры. Он медленно сжимает металлические пальцы в кулак. Сервоприводы тихо щёлкают, подчиняясь команде. Звук непривычный, механический, но в нём есть что-то успокаивающее. "Ладно," произносит он почти беззвучно, одними губами. Не злость. Не отчаяние. Не боль. Просто принятие новой реальности. Если его перевели, значит, он жив. Жив уже хорошо. Пока этого достаточно.

***

День выписки оказался тише, чем он ожидал. Никаких камер. Никаких фанатов у входа, никаких плакатов с его именем. Всё было организовано аккуратно, почти незаметно: задний выход, куда не доходит толпа, чёрная машина без опознавательных знаков, без логотипов спонсоров. Ян Чен вышел из больницы уже на своих ногах, твёрдо, без поддержки. Протез, скрытый под длинным рукавом чёрного пиджака, который предусмотрительно предоставили «заботливые» люди из Mighty Glory, был почти не заметен. Но при каждом шаге он чувствовал его вес, не физический, а какой-то другой, моральный. Металл напоминал о себе. Машина, мягко шурша шинами по мокрому после дождя асфальту, везла его в центр города. Стеклянная башня поднималась над серыми зданиями, как монолит, как символ. Штаб-квартира Mighty Glory. Логотип компании, огромный, светящийся, блестел на фасаде, холодный и безупречный, как всё, что они делали. Он уже был здесь. Много лет назад. Ему было шесть. Мероприятие для детей сотрудников и приглашённых. Сцена, воздушные шары, фотографы, и он, тот самый сияющий герой, спускающийся с подиума под аплодисменты. Тогда это казалось сказкой, воплотившейся в реальность. И тогда же он впервые увидел Шан Чао. Тот мальчик, чуть старше, с живыми, умными глазами, сам подошёл к нему, заговорил, не обращая внимания на его молчаливость и замкнутость. "Ты слишком тихий," сказал он тогда. И эта фраза стала началом всего. Ян Чен тогда думал, что этот мир, мир героев, света, добра. Сейчас, глядя на ту же башню из окна чёрного автомобиля, он понимал: это был мир контрактов. Мир, где даже добро было товаром. Стеклянные двери раздвинулись бесшумно, впуская его в прохладный, стерильный вестибюль. Внутри мрамор, тишина, люди в строгих костюмах, снущие по своим делам с отсутствующими лицами. Ни одной лишней эмоции, ни одного громкого звука. Всё под контролем. "Рад, что вы пришли лично." Голос раздался сбоку, и Ян Чен повернул голову. Ян Чен поворачивает голову. Мужчина с распущенными длинными волосами, аккуратно зачёсанными назад, стоял в нескольких шагах. Белый пиджак с чёрными пуговицами на манжетах, бежевый жилет, безупречно белая рубашка. Золотисто-жёлтый галстук, тёмные брюки со стрелками. Аккуратно подстриженные усы и бородка, дополняющие образ. Он выглядел как человек, который тщательно, до мелочей выстраивает каждый штрих своего облика. Каждая деталь, от запонок до укладки, была продумана и выверена. "Ян Чен," он слегка улыбнулся, уголками губ, "добро пожаловать. Официально." Ян Чен смотрел на него. Лицо казалось смутно знакомым, где-то на периферии памяти, но мысль не могла ухватиться, откуда именно. Возможно, из старых корпоративных буклетов, которые валялись в приёмной. Возможно, просто типаж, таких людей много в этом мире. Ему было всё равно. "Пройдёмте," мужчина сделал приглашающий жест и направился вглубь здания, даже не оборачиваясь, уверенный, что Ян Чен последует. Они шли по бесконечным коридорам, мимо стеклянных перегородок, за которыми кипела невидимая работа. "Mighty Glory - это не просто продюсерская компания," спокойно, будто читая лекцию, говорил мужчина, не сбавляя шага. "Это система. Мы формируем общественное восприятие героев. Управляем информационными потоками. Курируем репутацию. Без нас любой герой просто человек в странном костюме." Ян Чен слушал молча, глядя прямо перед собой. "После последнего боя баланс сил изменился. Вы символ новой эпохи. Люди видят в вас преемственность. И жертву. Это мощный коктейль, если его правильно подать." Лифт бесшумно поднял их на верхние этажи, откуда открывался вид на весь город игрушечный, далёкий, безликий. "Наша задача," продолжил мужчина, ведя Ян Чена по стеклянному коридору, откуда вид на город захватывал дух, "сделать так, чтобы эта история была рассказана правильно. Чтобы каждый её элемент работал на общий результат." Он остановился у массивной деревянной двери, единственной в этом коридоре. "У нас строгие порядки, Ян Чен. График тренировок, публичные мероприятия, согласование каждого интервью. Ваш образ будет тщательно выстроен командой лучших специалистов. Ошибки стоят слишком дорого, и нам, и вам." Он открыл дверь, пропуская Ян Чена внутрь. Просторный кабинет. Панорамные окна во всю стену. Город внизу, с его суетой и огнями, казался игрушечным, ненастоящим, существующим где-то далеко, в другом измерении. "Присаживайтесь." Ян Чен остался стоять. Посередине кабинета, на дорогом ковре, прямо напротив этого человека. Мужчина слегка наклонил голову, оценивая его неподчинение. Ни тени раздражения, только лёгкое, почти незаметное любопытство. "Вам придётся привыкнуть, Ян Чен. Теперь вы лицо Mighty Glory. Наше лицо. А лица не могут позволить себе стоять, когда им предлагают сесть. Это создаёт неправильное впечатление." На секунду их взгляды встретились. В глазах мужчины спокойствие, уверенность, власть. В глазах Ян Чена пустота и выматывающая, глубокая усталость человека, который слишком много видел и слишком мало спал. И только где-то глубоко, на самом дне этой усталости, шевельнулось смутное, почти незаметное ощущение. Что-то знакомое в этом голосе, в этих интонациях. Будто он уже слышал его раньше. Просто под другим именем. В другом месте. Но мысль ускользнула, не успев оформиться.

***

Дни слились. Тренировка. Интервью. Съёмка для промо. Снова тренировка. Бесконечный, монотонный конвейер, на котором он был просто деталью. Ян Чен больше не смотрел на даты. Календарь для него перестал существовать, остался только график, который каждое утро приходил на планшет, расписанный по минутам человеком, которого он никогда не видел. Новый костюм был готов через несколько недель. Когда техники впервые вывели его в огромный тренировочный зал в полной экипировке, Ян Чен на секунду замер у входа. Золото. Чёрный. Глубокий, насыщенный синий. Знакомые цвета, знакомые линии. Шлем с узкой, агрессивной прорезью для глаз, точь-в-точь как у того, другого. Линии корпуса стали строже, технологичнее, броня покрывала тело идеально, без зазоров, но силуэт… силуэт был слишком знакомым. Они взяли дизайн, который когда-то, в те далёкие, почти забытые времена, создал Шан Чао на базе. Тот самый, над которым они корпели ночами, который переделывали десятки раз, который стал их общим детищем. Улучшили. Усилили новыми материалами. Довели до совершенства. Превратили в идеальный, безупречный продукт. "Мы сохранили узнаваемость," с гордостью сказал главный дизайнер, высокий худой мужчина в очках. "Публике важна преемственность. Они должны видеть, что это тот же герой, только лучше. Сильнее. Современнее." Ян Чен ничего не ответил. Просто надел шлем, и мир сузился до узкой полосы обзора. Теперь он тренировался в огромном зале, набитом мишенями и роботизированными платформами, которые имитировали любые боевые условия. Движения стали резче, точнее, отточеннее. Протез, синхронизированный с нервной системой, работал идеально, металл реагировал быстрее, чем когда-то реагировала его собственная рука. Он всегда был в шлеме. Даже здесь, в полном одиночестве, под прицелами десятков камер, фиксирующих каждое движение для анализа. Шлем стал его второй кожей, его защитой не только от ударов, но и от всего остального мира. Удар. Разворот. Импульсный рывок. Металл гудел, подчиняясь командам, разряды срывались с брони, поражая цели. "Эй." Голос раздался от входа, наглый, развязный, режущий тишину зала. Ян Чен не обернулся. Продолжил серию ударов, добивая очередную мишень. Шаги босых ног по холодному полу, шлёп, шлёп, шлёп, приближались, не спрашивая разрешения. "Так ты и есть новый Е-Соул?" Он всё же повернул голову, прервав тренировку. Высокий парень с острым, как лезвие, фиолетовым ирокезом стоял в нескольких метрах, уперев руки в боки. Пирсинг в брови поблёскивал в свете ламп. Белые, почти ритуальные татуировки на лбу и открытой груди, замысловатые узоры, похожие на языки пламени. Фиолетовые брюки-карго, безумная гавайская рубашка с чёрными пальмовыми листьями и ярко-оранжевыми, кричащими цветами гибискуса. Босиком. Улыбка слишком широкая, слишком хищная для простого приветствия. Драгонбой. Ян Чен знал его по мониторам, по новостям, по тем редким моментам, когда удавалось включить телевизор в комнате отдыха. Любимец публики последних двух лет. Скандальный, эпатажный, безумный, и невероятно популярный. Его бои собирали миллионы просмотров, его выходки миллионы лайков. "Старик был скучным," продолжал Драгонбой, подходя ближе, не обращая внимания на личное пространство. "С ним даже поговорить нельзя было. Всё молчал, молчал. Тьфу." Он остановился прямо перед Ян Ченом, задрав голову, чтобы смотреть сквозь прорезь шлема. "Ты хоть разговаривать умеешь? Или тоже будешь молчаливым идолом, как тот?" Ян Чен выключил манекены одним движением. Зал погрузился в тишину, только гул вентиляции напоминал о реальности. Он медленно, с металлическим шипением сервоприводов, снял перчатки. Левая рука живая, правая механическая, идеально повторяющая форму. Он почти сказал что-то. Почти. Слова застряли в горле, как всегда в последнее время. Он хотел сказать: "Следи за языком, когда говоришь о нём". Хотел защитить память о человеке, который, как ни крути, его вырастил. Который спас его тогда, в переулке, и дал крышу над головой. Но вместо этого молчание. Драгонбой наклонил голову, разглядывая его шлем, его позу, его молчание. "О-о, гордый тип. Мне нравится," протянул он, и в его голосе послышалось неподдельное удовольствие. "Люблю, когда есть кого раздражать. Это веселее, чем эти…" он сделал неопределённый жест рукой, "…стерильные красавчики с обложек." Он подошёл почти вплотную, так, что Ян Чен чувствовал исходящий от него запах, странная смесь чего-то сладкого и пота. "Знаешь, я люблю, когда кто-то может дать сдачи. Не эти чистенькие, упакованные герои с улыбкой на обложке, которые боятся испачкаться. А настоящие. Те, в ком есть кровь, боль, ярость." Его глаза, тёмные, почти чёрные, блестели каким-то нездоровым, но завораживающим огнём. "Боль - это честно. Когда тебя бьют, когда ты бьёшь, ты хотя бы понимаешь, что жив." Он вдруг, без предупреждения, резко, со всей силы ударил по тренировочному манекену, стоящему рядом. Удар был чудовищным, манекен, рассчитанный на тонны нагрузки, разлетелся на куски, пластик и металл брызнули в стороны. "Общество мусорка," продолжил Драгонбой спокойно, будто только что не уничтожил дорогостоящее оборудование. "Большая, вонючая свалка. И кто-то должен эту мусорку выносить. Герои, злодеи, какая, в жопу, разница? Гниль есть гниль. Воняет одинаково." Ян Чен смотрел на него через узкую прорезь шлема. В этом человеке было слишком много хаоса. Слишком много неконтролируемой, дикой энергии. Но при этом, и это было самое странное, чувствовалось, что этот хаос кем-то допущен, разрешён, возможно, даже спланирован. Слишком много одобрения сверху для такого неформала. Драгонбой ухмыльнулся, заметив его молчаливое изучение. "Ладно, не хочешь говорить, не надо. Я не гордый. Всё равно узнаю, какой ты на вкус в бою. Рано или поздно нас сведут. Таких, как мы, всегда сводят. Для зрелища." Он развернулся, и его босые ступни снова зашлёпали по полу, удаляясь к выходу. "Увидимся, Е-Соул. Жду с нетерпением." Дверь закрылась. В зале снова стало тихо. Ян Чен стоял неподвижно посреди этого огромного, пустого пространства, среди обломков манекена и угасающих огней голографических проекций. Металлическая рука, сжатая в кулак, тихо щёлкала сервоприводами. Он думал о том, что Драгонбой прав в одном, в этом мире все они просто фигуры. Кого-то сводят, кого-то убирают, кого-то делают символом. И его очередь просто следующая. Но где-то глубоко, под слоем усталости и пустоты, шевельнулось что-то ещё. Слабое, почти незаметное, но живое. Мысль о Шан Чао. О том, что он где-то там, за стенами этой стеклянной тюрьмы, и, возможно, тоже борется. За жизнь, за возвращение. И о том, что рано или поздно он, Ян Чен, найдёт способ до него добраться. Несмотря на контракты. Несмотря на запреты. Несмотря на металлическую руку и пустоту в груди. Потому что если есть за что бороться в этом гнилом мире, так это за тех, кто остался.