Квантовая запутанность

***

      Кажется, сегодня ночью в столице не спал никто. Огромный зал филармонии сверкал торжеством, зрители были нарядно одеты, музыканты на нервах крутились за кулисами, каждый репетировал или отдыхал, оставалось всего пара исполнителей до конца конкурса.       Один из них сейчас стоял на сцене в центре внимания. Высокий худой силуэт молодого мужчины в белом фраке со скрипкой исполнял сонату соль минор Тартини, что в музыкальных кругах считалась дьявольской трелью. Несколько веков назад автору приснилось, что за эту мелодию он продал душу дьяволу, композиция идеально подходила скрипачу — великий гений музыки Джон Дейви Харрис полностью растворился в ней, делая ставку на исполнение и на технику. Лицо оставалось стоически спокойным, казалось, что он абсолютно поглощен, что даже пугало зрителей, но ни у кого не было сомнений в его первенстве.       Джон носил фамилию знаменитых мастеров своего дела, его отец — лучший в стране пианист, да и остальные родственники имели список нескончаемых регалий, талант и лучшее образование было обеспечено ему с детства. Вот соната смолкла и молодой человек растворился под потоком аплодисментов. Зал сверкал роскошью, от скрипки пахло новым деревом и лаком. Смычок элегантно опускается, и артист кланяется. В овациях почему-то чувствуется фальшь — признание мастерства, а не истинный восторг восхищения. Остаток состязания он не помнил, в себя Джон пришел на награждении. Традиционно начинали с дипломантов, лауреатов и напоследок первое место — гран-при.       Джон всегда был уверен в себе, поэтому даже не слушал последние места, он мысленно готовил торжественную речь для своей первой серьезной победы, лицо украшала улыбка, которую он репетировал перед зеркалом. Вот только зал странно затих после объявления второго места и все взгляды устремились на него. Скрипач обратил внимание только на конец фразы и услышал отчетливое «Харрис». Джон Дейви Харрис. На втором месте.       Зал не аплодировал, все находились под впечатлением. Затем последовала речь судей в ответ на ошеломительное молчание. Джон услышал, что ему не хватает эмоциональной вовлеченности, что он взял страстную, напряженную сонату и не смог исполнить её подобающе мелодии дьявола. Ноги перестали держать его. Техническая сторона была идеальна, но чувств ему не хватает. Он достойно выдержал критику, но, когда он вышел на пьедестал и на шею надели медаль за второе место — мир потерял краски. Словно вместо ленточки вокруг него сомкнулась удавка как на диком звере или веревка на человеке, что шагнул с табуретки навстречу смерти. Все резко потеряло смысл. Позор.       Руку пожимает статная женщина из исполнительной дирекции конкурса, её рука тяжелая и холодная обрушивается на влажную и почти ватную руку Джона. Она смотрит на него с искренним сожалением, что сердце неприятно сжимается.       — Безупречная техника, сразу видно руку вашего отца. Эталонное исполнение. Если бы вы только нашли в себе… чуть больше души… Вы были бы непобедимы. — слова будто последний гвоздь в крышку гроба. Он не гений, а глупо настроенный инструмент.       Что сказать отцу?       Вроде бы после конкурса был фуршет. Но в себя Джон окончательно пришел на улице, только из-за того, что промозглый осенний ветер продувал его пальто. Шарф неплотно облегал шею и был отвратно завязан, он тоже душил. Горло саднило, глаза оставались сухими, но из них пропал привычный миру вызов. В кармане верхней одежды лежал телефон. Включённый. Вот только даже он осуждающе молчал, семья ему не звонила, торжественный вечер разбился о холодную стену неоправданных ожиданий. Они уже знают. «Недостаточно». Всегда и всем было недостаточно, кажется, его только что прекратило это удивлять… Странно было не ощущать разочарования. Странно было не ощущать вообще ничего. Только вес гири на шее, снять её не было сил.       Темный холодный вечер накрыл город, люди внезапно исчезли с улиц, либо окружение стало ему неважно и отошло на второй план. Джон не чувствовал холода, он не мог пробиться через внезапный щит апатии. Никто его не беспокоил, никто не замечал. До дома идти почти 10 километров пешком, он не ощущал ни дороги, ни веса чехла со скрипкой за спиной, он просто бесцельно брел. От человека остался призрак былого величия. Одетый не по погоде и явно не для пеших прогулок — легкий белый костюм нелепо выглядывал из-под расстегнутого пальто, а с каждым шагом фигура теряла стержень, складываясь почти пополам.

***

      На другом конце города с громким хлопком открылась бутылка шампанского. В обсерватории праздновали письмо-одобрение о публикации статьи об аномалии, которая претендует на звание первой кротовой норы. Все были в предвкушении, что дальше об открытии заявят мировые космические лаборатории и их имена будут у истоков подтверждения существования этого феномена. Каждый, кто находился там, уже представлял, как это продвинет астрофизику и как Лололошка Уильям Дейвисон, Шэрон Миллер и прочие, кто входил в их команду, останутся в истории космоса. Но эти двое были главными соавторами и основным двигателем процесса, именно они искали «потенциальных кандидатов» для объекта, что больше всего походил под гипотетическую концепцию.       Пробка шампанского улетела в сторону пирамидок из кофейных стаканчиков и банок от всевозможных энергетических напитков. На лицах сотрудников тихая усталость и хрупкая радость, потому что теперь на статью будет выходить критика и опровержения, которые надо пережить.       Лололошка резво подставил пластиковый стаканчик под поток искристой жидкости, бутылку с которой держала Шэрон.       — Тебе не кажется, что ты берешь на себя слишком много? — скептично и весьма многозначительно повела бровью девушка, говоря то ли об открытии, то ли об алкоголе.       — Бесспорно, идеальная работа, Уильям. Особенно раздел с выводами, ты прямо гений, как дело касается упаковки сложного содержания в пафосные и эффектные фразы.       Дейвисон честно пытается пропустить подначку про «пыль в глаза» и принимает похвалу.       — Спасибо, без твоих данных мы бы и не справились, фильтрация шумов на высоте… Это была хорошая командная работа. — последние слова он произносит с явным нажимом.       — Да, да, командная. Но я, как первый автор, уже составила речь и отправила ее на согласование в PR-отдел журнала «Nature» — она деловито крутит бутылкой в воздухе, также наливая шампанского себе и невинно поднимает взгляд на коллегу.       Голос Ло внезапно похолодел — Что ты сказала? — стаканчик издал скрип от деформации в его руке.       — Я о пресс-релизе. Как первый автор я должна полностью контролировать процесс… — она не успевает договорить, «второй» автор взрывается, гневный поток льется вперед обдуманных мыслей.       — Порядок авторства был согласован ещё полгода назад! Мой алгоритм выделил нужный сигнал, моя модель дала интерпретацию, и я писал основную часть статьи. Твоя работа — обработка данных и проверка. Ты — второй автор. — его возмущение разбивается о насмешливый и снисходительный тон Шэрон.       — Твои гениальные озарения были бы красивым мусором без моего анализа. Да и на твоем фоне –она окидывает взглядом сверху вниз — у меня больше навыков для ответов на вопросы журналистов и образ у меня солиднее. В глазах мира открытие совершает тот, кто его представляет. Представлять буду я. Это логично.       — Логично?! — раскатистый голос прокатился по помещению, привлекая внимание и других сотрудников — Логично — это когда тот, кто придумал где искать, стоит первым в списке, а прямо сейчас ты занимаешься присвоением! Ты превращаешь науку в игру для пиар-компании. — на столе лежала распечатка статьи, которую он сделал для себя, он схватил её и стал тыкать пальцем — В конечной редакции, я заявлял себя как первого автора! Это не просто буквы, это моя многолетняя концепция и расчеты. Я жил в обсерватории ради этого открытия.       Если ты отправила свою версию, то от «общего» открытия в памяти останется только грязный спор.       Ледяное презрение Миллер окатило волной всех остальных соавторов.       — Угрожаешь? Как по-детски. Ты всегда был нестабильной переменной в этой команде. Пресс-релиз уже ушел наверх, если ты попробуешь устроить скандал… я просто напомню почему ты мог позволить себе ночевать тут неделями и почему тебя дома никто не ждал, и почему на твое имя ни одной научной работы не зарегистрировано ранее периода университета. Желтая пресса с удовольствием покопается в твоем прошлом. Думаю, комиссии по этике будет интересно взглянуть на происходящее свежим взглядом. В свете нового открытия, естественно. — повисла ядовитая тишина.       Шум праздника прервался насовсем, коллеги неловко допивали напитки. Лололошка оскорбленно хватает свою кожаную куртку с вешалки, осушает стакан одним рывком и молча разворачивается.       — Уильям, праздник еще не закончен. Не будь невежливым.       — Свой триумф празднуй одна.       Его спина растворяется в холодном вечере и дверь закрывается с оглушительным грохотом, стены жалобно трещат. Лололошка покинул обсерваторию и сорвался на бег, он пытался обуздать эмоции, которые били ключом. Оскорбление его вклада — прямой выпад его уму и труду. Ученый ускоряет темп. Ночные улицы проносятся мимо, он пытается остыть и выбегает на набережную. На улице удивительно мало людей, только навстречу ему на мосту плетется темная скрюченная фигура. Он сбавляет темп при посторонних, стараясь не врезаться, быстро пытается миновать странного человека в удивительно легкой одежде с большим футляром за спиной, что едва переставляет ноги. Каждый из них погружен в пучину ада и только ветер себе не изменял. Внезапный порыв срывает ненадежно завязанный оранжевый шарф с прохожего, и он тяжелой плетью хлещет Лололошку прямо по лицу, обматываясь вокруг его головы, закрывая обзор.       Это — последняя капля.       — Вы не могли бы хотя бы собственными вещами следить, раз скорость контролю не поддается! — Лололошка взрывается снова. Он сдирает шарф с себя, сматывая его остатки с незнакомца, матерясь себе под нос. Он переводит взгляд на собеседника, что удивительно молчит, а не плюется ядом. Его лицо ужасает пронзительным холодом. Абсолютная пустота и отсутствие эмоций. И тон такой же ровный, как приговор в суде.       — Заберите. Шарф. Он все равно ни от чего не спасает.       Лололошка, все еще сжимающий шарф в кулаке, застыл. Его реакция словно наткнулась на водную гладь. Сколько не бей, а ничего не измениться, только рука болеть начнет и лицо забрызгаешь. Он был готов драться, кричать, а перед ним пустота. Гнев его не отпускает, он приобретает новую форму. Кто-то этим вечером посмел быть несчастнее него. Он, сжав челюсти, с отвращением впихивает смятый шарф владельцу, тот не особо и пытается поймать. Вещь падает к ногам.       — Разбирайтесь со своим хламом самостоятельно. У меня и своих проблем по горло.       Джон, медленно и на автомате, опускается за шарфом. Смотрит на него, словно впервые видит, разворачивается и не поднимая головы уходит, волоча аксессуар за собой по асфальту.       Дейвисон стоит, просто смотря ему вслед. Гнев вышел, оставляя странное сосущее чувство после себя. Ему не за что зацепиться. Он фыркает и идет дальше, в свою ночь.       Они расходятся в противоположные стороны.