Квантовая запутанность

***

      Экскурсии для обсерватории вошли в норму и так прошло еще несколько дней, до заветного дня пресс-релиза их статьи оставались считанные дни, лампочка продолжала мигать. Это невероятно раздражало, но силы на злость иссякли. Последнее время у Лололошки в целом с техникой не клеилось. В особо тяжелые дни, когда эмоции были на пределе то-ли из-за нервного истощения, то-ли из-за частого употребления кофеина, Уильям заметил, что его домашний чайник начинает плавно сдавать позиции.       Терпение было на нуле и в один момент ему пришел конец. В чайнике при начале работы отскакивала кнопка, и чтобы его вскипятить надо было устроить целый ритуал, понажимать несколько раз, или зажать и стоять, не отходя от него секунд тридцать. Утром Шэрон прислала дресс-код для дня открытых дверей, когда статью опубликуют. Это унижало. Он ничего не мог сделать с этим и эмоции искали выход.       Он поставил чайник.       Кнопка отскочила.       Он снова его включил. Она отскочила. Три раза.       Рука сорвалась и схватила ручку. Одним резким движением он вскинул чайник над головой и со злостью. Рациональная часть вопила — деньги, стекло, уборка, но он не слышал голоса логики и швырнул чайник себе под ноги. Осколки разлетелись по кухне, он оказался в заложниках у собственных эмоций, стекла не было лишь под его ногами. Наваждение прошло, вода растекалась по полу, путая фрагменты сломанной техники. Стыд обжег щеки, он без сил соскользнул вниз по кухонному гарнитуру и сел среди стекляшек. Руки опускались, все действия были либо бессмысленными, либо деструктивными, единственный человек, которому он причинял вред и ущерб — он сам. Лололошка трепал собственные губы, во рту стоял яркий металлический вкус. Мозг переключался между разрушающей тишиной и невероятным самоуничижительным монологом. Так больше продолжаться не могло, тело потряхивало и на подгибающихся ногах, не боясь пораниться, он встал на ноги и начал уборку.       На следующий день он уже стоял в магазине бытовой техники, выбирая новый чайник и пока он задумчиво бродил между стеллажей, его голова была удивительно пустой и спокойной, после вчерашнего взрыва даже не было сил спорить с назойливыми консультантами. Ноги вынесли его к стенду с лампочками. Если ты не можешь контролировать эмоции –надо не давать повода вырваться нежелательным. И пора самостоятельно заменить надоедливую лампочку в обсерватории, право дело, сколько это могло продолжаться? Состояние напряжения явно неблагоприятно влияло на рабочую атмосферу, его коллеги за километр теперь обходят. Раньше его эксплуатировали по мелочам, теперь он в полном холодном отцеплении, сколько бы он не пытался приветливо улыбаться окружающим. Возможно он просто плохо контролировал свою мимику, и она требует дополнительной коррекции дома перед зеркалом. Но лампочка и новый полностью металлический чайник отправились с ним на кассу.       К утру своей смены он подготовился, забросил коробку со светилом в сумку и в приподнятом настроении, что было впервые за долгое время, вышел. Сегодня стоял удивительно теплый и солнечный день для поздней осени. Стремянка в обсерватории нашлась не легко, но просить рабочих –гиблое дело. Поэтому обеденный перерыв он потратил на обыск всех кладовых и ящиков. Он наконец направил свою энергию в правильное русло, пока таскал тяжелую лестницу с этажа на этаж и уже довольный выкручивал главный (помимо Шэрон, естественно) раздражитель, заменяя лампочку. Старая отправилась к мусору, и раз он начал разбираться с раздражающим прошлым — стоило почистить стол от старых заметок о статье, ведь они тяготили его. Лололошка сгреб свои записи и пустые банки в мусорное ведро и решил торжественно вынести их самостоятельно из обсерватории до мусорок, чтобы покончить с импульсивными порывами своими руками.       Прыгающей походкой он двинулся на выход. Его лицо вместо привычного осеннего ветра подставилось под теплые солнечные лучи, окружающие тоже были рады последнему погожему дню и оккупировали все скамейки в парке, кто-то просто грелся, кто-то может ждал экскурсии к ним, но даже это удивительно его не напрягало. Когда он обошел обсерваторию, то и на самой неудачной скамейке у мусорки кто-то сидел. Лололошка не придал значения, он скинул пакет в урну и легко развернулся на пятках, прячась в тени здания, но его воодушевлённый взгляд наткнулся на анализирующий взгляд. Тело кинуло в холод. Опять он?       Уильям узнал этот взгляд и легче от этого ему не стало. Это его личный глупый сталкер? Надоедливый репортёр желтой газетёнки? Конечно, всем же так хочется понаблюдать за растоптанным человеком в подковёрных играх ученых, для рядового зрителя это наверняка очень интересно. Только что радостный настрой разбился о стену внутреннего напряжения. По его подсчету — третья встреча, да и на «его» территории, почти невозможное совпадение. Значит за этим стоит намерение. Его изучают.       По телу словно прошелся разряд электрического тока — и вот он животное в зоопраке или зверь на охоте, он почти ощетинился начал движение по дуге, подкрадываясь как хищник, хотя сам был в центре чужого внимания. Надо было переадресовать страх обратно. Если он встрянет в драку за обсерваторией, насколько сильно это повлияет на его репутацию? Он помотал головой и остановился перед ним, выпрямляясь в полный рост, выдерживая внимательный взгляд темных глаз, что сейчас смотрели прямо на него.       — Вы чего добиваетесь? Третий раз — явно не случайность, если…       — Четвертый. — без интонации поправляет молодой человек, не отводя глаз.       — Четвертый?! Статистическая вероятность трех, кхм, четырех случайных встреч в разных частях города за это время стремиться к нулю, ведение подсчета и навязчивое внимание — вы явно преследуете какую-то цель. — фразы вырывались наружу, обжигая горло горечью, но собеседник оставался удивительно стоически холоден.       — Та лампочка мигала со скоростью 103 удара в минуту. Это бы подошло для непрямого массажа сердца, но возымело другой эффект… я видел вас там. И видел её влияние. И её видно с этой лавки. А вы — более интересны и непредсказуемы… — человек не успевает закончить фразу, не говорит «чем что», но Ло воспринимает эту паузу по-своему.       — Вы меня изучаете? Я ваше развлечение? — Он звучал возмущенно, но почему-то такой интерес к своей личности льстил. Получается — он самая увлекательная часть чужой жизни       —... чем вокзал. — незнакомец заканчивает фразу и от продолжения уже как-то нелестно. Его будто сравнивают с чистилищем, где бренные души без смысла существуют. — Вы открыто злитесь на мир, живой и изменчивый в своих эмоциях, я наблюдаю. — он удивительно легко подтверждает факт слежки. — и судя по рукам… вы уже прошли пик аутоагрессии — захотелось спрятать раненые ладони в рукава от анализирующего взгляда. Стыд за себя снова окрасил щеки, а в горле собрался ком — Вам ведь льстит мое внимание, а лампочку вы заменили, чтобы сорвать оковы прошлого?       Слова о прошлом режут глубже стекла и Уильям замирает. Слова выбило обухом. Незнакомец говорит точнее о нем, чем Ло сам себя понимает. Это шокирует. Возмущает. Интригует. Он берет себя в руки, выпрямляется еще сильнее, выгибая грудь колесом, набирает воздуха побольше.       — А вам? Вам что льстит? Осознание того, что вы с порога можете раздеть первого встречного? Или вам льстит, что вы нашли голос, что звучит громче вашего? Лампочка, злость, прошлое — оковы. А скамейка, я для вас — не оковы? Вы привязываете свою суть, свое существование ко мне. Не бежите ли вы от чего-то более страшного? Лололошка разворачивается резко и уходит, не одаривая незнакомца прощальным взглядом.       Они расстаются как искаженные отражения одной проблемы, которые находясь в одном пространстве наслаиваются и дают искажения данных.

***

      Он ушел.       Живот после слов Дейвисона сводит, руки деревенеют. Ощущение, что пальцы затекли и перестали разгибаться, все тело коченеет постепенно. Джон остается на скамейке неподвижным изваянием. Внутренний анализ лихорадочно прокручивает диалог.       Бегство.       Надо же. Он хмыкает и контроль над телом возвращается, вместо привычного анализа появляется первое сильное и яркое ощущение. Какой-то полуученый упрекает его в неполноценности? Руки сжимаются в кулаки, он выпрямляется, а губы растягиваются в подобии ухмылки. Он использовал его методы против самого Харриса.       Нечестно.       Не «неправильно», а именно нечестно. Как нарушение негласных правил. Это обжигает. Дейвисон даже своим уходом вызывает такую невероятную волну эмоций, что закрывает собой вечную апатию. Его гипотеза о смене стимула подтвердилась. Реакция на защиту человека-импульса ощущается почти как экстаз, который заполняет собой разум.       Как наркотик.       Но Джон не срывается вслед за ученым в обсерваторию, он гордый и будет контролировать свое состояние, раз у собеседника не выходит. Он будет лучше, не отражение, а лучшая версия. Эти маленькие наблюдения станут его тайным оружием. Оправданием. Доказательством, он — умнее, он — Харрис. И свою фамилию он оправдает.       В прошлый раз Джон узнал, как зовут его стимулятор, дома проверил информацию, ведь тот превращается в его самую сильную физическую фиксацию. Желтая пресса уже пишет о статье, право на авторство у Уильяма украли. И этот факт дает ему эгоистичное ощущение превосходства, ведь Харрис был на вершине. Недолго, но был. Тело наливается энергией, к щекам приливает кровь и появляются силы на сопротивление. Он хочет быть увиденным и замеченным, домой идти нельзя.       Он грациозно поднимается со скамейки и точно знает куда сейчас направится, это первый определенный выбор за неделю. Библиотека в самом центре, недалеко от студии, в которой он репетирует. За бравадой скрывается уязвленная гордость, правда спустил его с небес не Уильям, а сам Джон позорным выступлением и сейчас единственный контроль, который он может взять — пафосный вызов своей копии по несчастью. Он начнет возвращение старого престижа постепенно — выигрыш негласного первенства в этом состязании, контроль над информацией, контроль над телом и страхом, возвращение к музыке и первенство на сцене, уважение семьи. В голове, помимо чётких мыслей, обосновалась навязчивая идея — быть лучше, разузнать все. Это как назойливая мелодия, от которой невозможно избавиться, осталось только подчиниться и пойти на поводу.       Джон устало откидывается на спинку стула у панорамного окна библиотеки, людей внутри все меньше, на улице садится солнце, а он пытается понять. Перечитывает одно и то же предложение по десять раз, мозг отказывается обрабатывать такое количество информации, и он все больше злится на себя. Книги Харрис выбирал непоследовательно — астрофизика, космология, аэрокосмическая инженерия, и совсем нерациональные — книги, авторство которых принадлежало людям с фамилией «Дейвисон», пусть они и были порождением девятнадцатого-начала двадцатого века. Он просто бездумно коллекционирует упоминания.       Все о современном Лололошке Уильяме Дейвисоне он узнал из интернета, было много странных белых пятен, которые он обязательно заполнит через свои старые каналы. Камень вода точит. Острый ум успешно обрабатывает новую информацию, но у всего должен быть свой лимит, и любитель все-таки не сравниться с человеком, что пять лет успешно получал образование, а его исследования показали, что Дейвисон был почти образцовым отличником. Но все же пару спорных моментов в его ранних статьях Джон сумел найти, не без помощи критикующих статей, впрочем.        Публикация одной из таких была на последних страницах журнала «The Patrician», редакция которого принадлежала семье Харрис, он был основным элитарным издательством столицы, если не всей страны. Там публиковались лучшие достижения искусства и науки, никаких спорных слухов, лишь удобная и экономически выгодная «правда». Неделю назад, когда Джон позорно занял второе место, на первой полосе написали только о победителе и организаторах, чтобы стереть сына из информационного поля на какое-то время. Если критика статьи несносного ученого попала в газету — им уже заинтересовались. В ушах застучало. Они уже знают. Они всегда знают. Он не первый, а всего лишь продолжение семейного дела: наблюдать и архивировать. Эта мысль еще более унизительная, чем идея «отзеркаливания». И оттого успокаивающая — он не был больным, он был достойным наследником, что наконец нашёл объект для архивации.       Джон захлопнул книгу, потянулся и вместе с хрустом костей из него вышла искра силы и желание. Тело, перенасыщенное информацией и эмоциями, которых не испытывало неделю — выдало перегрузку, и он грузно и неподобающе для своей семьи лег грудью на стол и тяжело вздохнул. Играть даже для единственного зрителя в этот театр было невыносимым. Без стимула он мог работать короткое время на оставшихся колебаниях от взрыва, но изнутри он был пустым сосудом, который наполнялся от одного человека. Он был в зависимости и своим волнообразным поведением не смог побороть этот порочный круг. За три часа истеричного всепоглощающего чтения в библиотеке он не стал ближе к цели, план снова рушился под ногами, нужно было положительное подкрепление, которое он получал всю жизнь только извне. Аппарат внутренней мотивации выдавал сбой. Он почувствовал невероятную усталость, которая давила на плечи и похоже являлась единственным реальным и собственным чувством.       Взгляд измотанно смотрел на ночное небо. Кротовые норы, сингулярности, темная материя, Джон читал о чем-то подобном в детстве, до того, как отец оградил его от подобных «поверхностных и развлекающих» увлечений, теперь эти слова — сны о времени, когда мир не был разделен на «полезное» и «постыдное». В одну и ту же реку нельзя войти дважды, названия не вызывали прежнего трепета в сердце, разве что шевелили внутри ожидание от встречи с его гравитационной аномалией.       Джон вернулся домой и принципиально не изменилось ничего. План действий казался детским и наивным, во взрослом мире доверие и признание так легко не вернуть, особенно перед его семьей. Нужно сделать что-то воистину грандиозное, как только появятся силы и как он снова встретит Дейвисона. Медаль за второе место так и лежала на полу все эти дни, но сейчас она слишком резала глаз, как та лампа из обсерватории. На кухонном острове стояла громоздкая хрустальная пепельница с высокими бортами, бесполезный подарок от кого-то из покровителей. Джон, не снимая верхней одежды, поднял холодный и удивительно легкий кусок металла. Он поддел пальцами нелепо тяжелую крышку пепельницы и с глухим стуком опустил медаль на дно, превращая бывший сувенир в саркофаг, и захлопнул крышку. Дорогой, бессмысленный прозрачный гроб его позора.       Теперь он не будет спотыкаться о него, теперь это сложный музейный экспонат, медаль, лишенная прежнего влияния на его состояние. Джон, побежденный этим днем засыпает, нераздевшись, «в ногах» у кровати.